В постели с бандитом

Глава 2

Меня усаживают в машину. Руки стянуты за спиной, грубый канат впивается в запястья, оставляя зудящее, горячее жжение.

Прохладный воздух в салоне бьёт в лицо, но мне не легче. Он не освежает, а наоборот давит, душит.

Воздух чужой. Машина чужая. И каждый вдох отдаётся страхом, будто в лёгкие вместо кислорода вкачивают паническую дрожь.

Меня колотит так, что зубы стучат, будто я оказалась на морозе. Но это не холод. Это Мансур.

Он — причина, по которой меня трясёт до омерзительной слабости. Он нашёл меня.

После более двух лет бегства, ночей, когда я спала в одежде, готовая сорваться и уехать в другую страну…

Всё было зря. Я в его руках.

Я столько старалась, думала, что смогу перехитрить его. Что эти фальшивые имена, новые адреса, бесконечные переезды дадут мне фору.

А он забрал меня! Ещё и не специально! А по нелепому стечению обстоятельств!

Ну почему жизнь меня настолько не любит?

Черт! Шайс!

Паника ползёт по телу липкими щупальцами, обвивает горло. Как спастись? Как сбежать?

Возможно ли вообще сбежать от этого чудовища?

Мансур — жестокий, дикий, с этой своей фальшивой мягкостью.

Он может говорить красиво — так, что сердце в груди глупо вздрагивает, веря хотя бы в каплю человечности. Но это ложь.

Я знаю это как никто лучше.

Я помню, как его руки мягко заправяли мне прядь за ухо. Пальцы такие тёплые, осторожные, будто боялся причинить боль.

Его глаза смотрели почти нежно, как будто в них на миг проскользнул человек, а не зверь. Но потом…

Потом эти же пальцы впились в моё запястье, так сильно, что кости затрещали. Его голос, бархатный и тягучий, стал ножом: он говорил ужасные вещи, угрожал, каждое слово врезалось под кожу.

А взгляд… Господи, этот взгляд! Словно он заранее представлял, как будет душить меня. Как я буду биться, хрипеть, а он — смотреть.

От нежности до жестокости — одно мгновение. Одна моя ошибка. Один его взгляд, обещающий расправу.

Вот не зря фрау Мюллер говорила, что нельзя сближаться с теми, кто приезжает в больницу.

«Дистанция, девочка. Никаких личных разговоров. Лечить души — не наша задача».

Плохое-плохое решение!

Я же тогда решила, что она преувеличивает. Что фрау просто строгая, старой закалки. Но знала бы она, как близко была к правде…

Как плохо, плохо всё закончилось!

Ведь тот, с кем я позволила себе чуть больше, чем дежурную улыбку… Стал моим кошмаром.

Если бы фрау тогда знала, она бы сгноила меня в прачечной, заставила таскать мокрые простыни до посинения пальцев.

Лишь бы отбить у меня желание смотреть в глаза кому-то вроде Мансура.

Я встряхиваю головой, словно могу сбросить это наваждение. Хватит. Это в прошлом.

Фрау Мюллер, её наставления, разговоры в саду на перерывах, запах антисептика и стерильности… Та больница, где я впервые столкнулась с Мансуром…

Всё в прошлом! Там воспоминаниям и следует оставаться.

Щёлкает замок, и дверь машины хлопает так громко, что я вздрагиваю, будто это выстрел.

Воздух тут же сжимается, становится тесным, тяжёлым. Мансур садится рядом, и мир будто меняет плотность.

Всё пространство заполняется им. Мужчина бросает на меня тяжёлый взгляд. И всё. Этого достаточно, чтобы меня скрутило внутри узлом.

Его глаза смотрят не на человека, они смотрят на добычу.

Он ничего не говорит. Но и не нужно. Его слова о том, что будет трахать меня, пока не надоест, продолжают звенеть в голове.

Каждое биение сердца — отзвук этой фразы. Она впилась, словно клеймо, и теперь горит под кожей.

Я дрожу. Его близость давит, словно я оказалась в клетке, где воздуха меньше, чем нужно для жизни.

Мансур ухмыляется. Медленно, беззвучно, словно ему даже не нужно усилий, чтобы заставить меня трепетать.

Он видит, что я дрожу, что мне плохо, и это его забавляет. А потом — отворачивается. Будто я уже не стою внимания.

— Домой, поехали, — бросает он водителю, и эти два слова звучат как приговор.

Тишина в салоне становится невыносимой. Она давит сильнее крика.

Я задыхаюсь от близости Мансура. От запаха. Парфюм мужчины заполняет весь салон.

Он тяжёлый, густой, смолистый. Смесь мускуса, кожи и дубового моха. Словно Мансур даже ароматом хочет давить.

Я знаю этот аромат. И ненавижу себя за то, что помню — там, у самой кожи, пахнет лапсангом.

Чай с примесью дыма. Запах тягучий, травянистый, дурманящий. Окутывающий так, что ноги подгибаются.

Ненавижу, что помню. Что знаю, какой у этого аромата вкус, если прижаться губами к его шее.

Ненавижу то, что этот запах живёт ещё где-то в моих клеточках, не выветрился.

Возможно, если бы я не знала Мансура так близко…

Если бы никогда даже не позволила себе улыбнуться ему до того самого дня, до своего предательства…

Тогда, может быть, Мансур не был бы так жесток. Не хотел бы именно меня уничтожить.

Но не факт. Я узнала слишком много о Мансуре за всё это время. Про те ужасы, что он творил.

Прошлое, о котором мне поведал отец Мансура… Ужасно! Дико! Я прекрасно понимаю, насколько безжалостный Мансур на самом деле.

В его мире «нет» не существует. Он получает всё, чего хочет. А если что-то не получается взять — он ломает.

— Мансур, — начинаю я тихо, сипло, сама не веря, что открываю рот. — Послушай… Я ведь не виновата! Я просто…

— Захлопнись, — обрывает он резко, даже не повернув головы. — Я думал до дома подождать. Но если так зудит, можешь и здесь отрабатывать своё предательство. Вперёд.

Эти слова бьют сильнее пощёчины. Я захлопываюсь, губы сами поджимаются, словно пытаются удержать крик внутри.

Меня колотит так, что зубы сводит. Мы едем в тишине. Салон машины давит. Мотор урчит ровно, а внутри всё гремит от паники.

Я дрожу, запястья болят, верёвка натирает кожу. Я чуть веду руками, проверяю: а вдруг можно выскользнуть? Но нет. Узлы крепкие, пальцы немеют.

Я заставляю себя дышать глубже. В голове повторяю: я справлюсь. Я уже не раз была на грани.

Выживала там, где казалось — выхода нет. Сбегала. Пряталась. И сейчас смогу.

Главное — дождаться момента. Найти щель. Я умею ждать. Умею становиться неприметной, сливаться с тенью. Если хватит терпения, я сбегу. Обязательно.

Мысли разрастаются, как крошечный огонёк в темноте. Надежда греет, щекочет сердце.

Я уже почти верю в неё, когда впереди вырастает тёмный силуэт. Особняк.

Высокие заборы, глухие, железные, с колючей проволокой поверху. Камеры на каждом углу, красные огоньки мигают, насмехаясь.

Моя надежда хрустит и лопается внутри, как тонкое стекло.

Три охранника выходят из будки, двигаются к нам. Автоматы на плечах, лица каменные.

Но стоит Мансуру опустить окно, как их взгляды меняются. Тень уважения. Страх. Словно само его присутствие для них — команда.

И ворота начинают открываться. Тяжело, медленно, будто впуская нас в пасть чудовища.

Мы заезжаем внутрь. А там ещё больше охраны. Люди в чёрной форме, вооружённые. И собаки. Огромные, лоснящиеся, с глазами-угольками.

И взгляд у собачек совсем не добрый. Не те ласковые пушистики, которые облизывать будут и за хвостиком бегать.

Это не дом. Крепость.

Высокие стены, гладкие, без щелей, будто сами по себе отталкивают любую мысль о побеге. Углы двора перекрыты, каждый шаг под прицелом.

У меня внутри всё падает. В животе — пустота, как после свободного падения. Понимаю: я не выберусь.

Этот дом создан, чтобы держать. И держать крепко.

Отчаяние накатывает липкой волной, заливает глаза. Ужас душит.

Машина тормозит у крыльца. В этот момент подбегает один из охранников.

— Мансур, — отрывисто бросает он. — Там есть движения на юге.

— Блядь, — срывается с губ Мансура. Он морщится, резко дёргает плечом. — Сейчас посмотрю. Эту… — он кивает в мою сторону безразлично. — В гостиную. Под присмотром. Упустите — шкуру с вас спущу.

Мансур выходит из машины. А меня тут же хватают, рывком вытаскивают наружу. Острота воздуха обжигает, в ушах шумит кровь.

Четверо охранников окружают меня плотным кольцом. Их глаза внимательные, настороженные.

Я иду, ноги ватные, но двигаюсь, потому что тянут. Напряжение в воздухе плотное, густое, его можно резать ножом.

Меня заводят в гостиную. Комната просторная, светлая, но пуста душой. Высокие окна, тяжёлые шторы, дорогая мебель. Всё выверено, как на выставке.

Здесь нет тепла, нет «личного». Ни фотографий, ни безделушек, ни деталей, которые выдают хозяина.

Только строгие линии, холодный порядок. Сухо, по-деловому.

Лучшее отражение Мансура: сильный, чужой, лишённый лишнего.

Минуты тянутся вечностью. Тишина звенит, и каждое движение охранников рядом только сильнее подчёркивает эту пытку ожидания.

Паника не даёт выдохнуть. Я боюсь самого момента, когда мужчина вернётся. Когда снова увижу его глаза.

Дверь распахивается резко, звук отдаётся в груди, и я подскакиваю.

Мансур заходит и всё пространство сразу меняется. Наполняется им, становится тесным, будто стены сдвинулись.

Чёрные глаза сверкают злостью, и от этого взгляда меня скручивает внутри. В нём нет тепла, только холод и угроза.

— Все — вон, — говорит он тихо, даже не повышая голоса.

Но через секунду охранников уже нет. Тишина накрывает сильнее, и сердце колотится так громко, что я вот-вот оглохну.

— Итак… — растягивает Мансур.

— Может, я тоже пойду? — осипло выдыхаю я, облизывая пересохшие губы. — Ну, раз все, так все…

— Смотрю, за эти года ты не изменилась, Мили. Всё так же продолжаешь нарываться и использовать острый язык не там, где нужно.

Он начинает шагать в мою сторону. Я сжимаюсь. Паника бьётся в груди, разрывает изнутри. Я дрожу, губы сами подрагивают.

— Но ничего, — холодно усмехается Мансур, и его голос обдаёт морозом. — Я найду, как использовать твой язык получше. По прямому его назначению.