В самом Сердце Стужи. Том VI

Глава 18 Эрен

Уже несколько дней Виктор пропадал вместе с Фридрихом в Кастфолдоре, возвращаясь в поместье только к самому вечеру. Таковое положение дел было ожидаемо — мы ехали сюда не только для того, чтобы повидаться с графом Зильбевером и познакомиться с его многочисленным семейством, но и с целью передать Фридриху знания о варке консервов и заручиться поддержкой могущественного южного соседа на будущее.

Так что пока мой муж работал, я была предоставлена сама себе, а точнее, попала в распоряжение госпожи Лотты Зильбевер.

Виктор был прав. Старуха сильно сдала за те полгода, что прошли с момента нашего пребывания в поместье Зильбеверов в Патрино, так что мое участие в этой поездке не выглядело ошибкой. Госпожа Лотта же изо всех сил старалась продемонстрировать свое расположение к молодой баронессе, подталкивая не только Урсулу Зильбевер, но и других своих потомков к более тесному общению со мной и моим супругом.

— Деточка, а не устроить ли нам купеческий день? — внезапно спросила старая женщина, зябко кутаясь в шаль. — Мне так понравились наши покупки в столице… Пригласим Урсулу, пару моих племянниц, устроим хороший вечер.

Спрашивала меня матриарх исключительно из вежливости. Я была не в том положении, чтобы отказывать госпоже Лотте, так что только согласно кивала головой.

— Если так подумать, вы с бароном Гроссом удивительная пара… — продолжила Лотта, быстро перепрыгнув с одной темы на другую. Кто-то мог счесть это за старческое слабоумие, когда удержать мысль становится просто невозможным, но я точно знала, что матриарх Зильбеверов была в себе и сейчас последует неудобный вопрос. Разговор о купцах и вечере в компании благородных женщин был лишь отвлекающим маневром, как сказал бы Виктор. — Откуда твой супруг узнал рецепт этой самой карамели? Он же был наемником до того, как получить титул, так?

Задав свой вопрос, старуха Зильбевер перевела взгляд своих выцветших глаз на меня, внимательно наблюдая за моей реакцией. Старая опытная лисица, пусть уже немощная и беззубая, но все такая же хитрая, как и во времена своей молодости и зрелости, госпожа Лотта сейчас отлично отыгрывала роль невнимательной пожилой женщины. Которой просто любопытно и которая задает ничего не значащие вопросы.

— Мой муж человек множества талантов, — ответила я. — Думаю, узнал у кого-нибудь из купцов.

— Вот как, — прищурилась госпожа Зильбевер.

— Именно, — согласилась я.

— Ты удивительно нелюбопытна для такой юной барышни, баронесса, — продолжила наседать старуха.

— Множество знаний ведет лишь к множеству печалей, — ответила я, но быстро дополнила эту фразу, чтобы матриарх не подумала, что я слишком хорошо знаю учение Алдира. — Так любит говорить наш препозитор, когда у людей возникают сложные вопросы.

— Неведение есть колыбель порока, — тут же сказала старуха. — Идти во тьме неведения так же опасно, как и слишком истово стремиться к пламени знаний.

— Это всего лишь способ приготовления фрамийской соли, госпожа Зильбевер, — ответила я.

— Как и способ приготовления мяса, — согласилась она. — Как тебе мои правнуки?

— Милые ребятишки, — ответила я. — Из Отто вырастет превосходный лорд, а его братья станут ему опорой.

— Да, все трое уже вышли из детскости, — согласилась госпожа Зильбевер. — Алдир уберег мальчиков.

Разговор как-то сам собой угас, а уже через десять минут слуги принесли чайник с укрепляющим отваром, который разлили по белым фрамийским чашкам, столь утонченным, что их было боязно брать в руки. Впрочем, у меня был опыт обращения с подобной тонкостенной посудой. Вместо того чтобы брать чашку как стакан, за стенки, я ловко ухватилась за небольшое ушко и сняла первую пробу.

— Я распорядилась добавить больше северных трав, чтобы вкус был привычнее, — ответила госпожа Зильбевер, внимательно наблюдая за моими руками.

Хоть пальцы старухи уже не имели той силы, женщина тоже взялась за чашечку и сделала небольшой глоток теплого питья.

— В жару горячее лучше всего утоляет жажду, — заметила я, чтобы поддержать разговор. — Всегда удивлялась, как фрамийцы без конца пьют свой обжигающий чай.

— И стаканы у них удивительные, из тончайшего стекла, — согласилась старуха Зильбевер.

— Мне объясняли, что их делают такими для того, чтобы стакан не лопнул от кипятка, — продолжила я, невидящим взором глядя сад поместья, а сама при этом вспоминая пески южных районов Фрамии и их удивительные города среди пустыни.

— Вы бывали так далеко на юге, баронесса? — уточнила госпожа Зильбевер.

В этот момент меня охватило странное чувство. Тишина яблоневого сада, точно такого, какой я бы хотела разбить дома, в Херцкальте. Компания старой, понимающей меня женщины. Горячий чай, который давал непонятное облегчение в этот знойный день и абсолютный, совершеннейший покой.

— Сопровождала своего друга и наставника, — ответила я, чувствуя, как в груди все переворачивается.

Будто бы стоишь на краю смотровой площадки донжона или у обрыва, и смотришь вниз. Сердце начинается биться сильнее, увереннее, прогоняя еще недавно густую и вязкую кровь по членам, а взор делается ясным и острым. Чувство, предшествующее падению, когда в голове не остается ни одной мысли кроме непонятного предвкушения грядущей опасности в смеси с восторгом.

Я проговаривалась. Сознательно. Делала этот шаг с края в пропасть. Не с Виктором, но со старухой, чей век был почти столь же долог, как и все мои жизни вместе взятые.

— Вот как, — хрипло рассмеялась госпожа Лотта, после чего закашлялась, едва не расплескав на свою шаль горячий отвар. — Оно и заметно, деточка. Я сразу вижу таких, как я.

— Каких?

— Неприкаянных. Которым на одном месте не сидится… — выдохнула старуха Зильбевер. — Я же все больше провожу время в дороге. На юг, к родне, потом в столицу, обивать пороги и наносить визиты, кои я бы по собственной воле никогда не нанесла. После в Кастфолдор или в это поместье. Заехать к соседям, проведать подруг, кто еще жив и не впал в немилость детей и внуков… Как умер мой супруг, всю жизнь в бричке, всю жизнь в пути. Ты ведь знала, что день в дороге для души человеческой равняется месяцу дома? Новые места, новые впечатления, каждый раз новые люди и попутчики. Даже сидя в бричке или каюте речного судна, слышишь новые истории, голоса… Даже сопровождающие каждый раз разные. Не могу же я заставлять мужчин отрываться от жен на долгие месяцы? Я как переходящее знамя, которое никому не нужно, но за которым необходим присмотр.

— Мне кажется, вы недооцениваете свою значимость, госпожа Зильбевер, — ответила я. — Ваша слава по стране идет далеко впереди вас. Вы главная женщина срединного Востока.

— Главная старуха Востока, может быть, — покачала головой моя собеседница. — Но и ты немало провела времени в пути, так?

— Целую жизнь, — честно ответила я. — А может, и две.

Госпожа Зильбевер не ответила. Поставила чашечку с недопитым чаем на столик и потянулась к тому самому боковому шву платья, в котором прятался цветастый кулёк с карамельными зверушками.

— Смыть горечь… — хмыкнула под нос матриарх. — Барон Гросс удивительно хорошо понимает стариков.

— На долю моего мужа выпало немало испытаний.

— И его сражение еще не окончено.

Лотта Зильбевер достала из мешочка карамельного зайца и ловко отправила янтарного цвета сладость в рот, после чего протянула кулёк мне.

— Уйми и ты свою горечь, деточка, — проскрипела она.

Не глядя, я запустила пальцы в мешочек и вытащила небольшого карамельного медведя.

— Знаешь, что мне больше всего нравилось в этих бесконечных разъездах? — в пустоту проговорила старая женщина, даже не повернув ко мне головы.

Ответа я так и не дождалась.

Она просто сидела и смотрела невидящим взглядом на сад, и я точно знала, что сейчас пред ее внутренним взором проносятся многочисленные пейзажи, пути и привалы. Проносятся уже несуществующие залы, рассветы и закаты, которые не вернуть. Стоят пред взором лица некогда живых, а ныне умерших, из года в год становящиеся все более блеклыми и блеклыми.

Я прекрасно понимала ее, понимала этот взор и эти воспоминания. Понимала тяжесть, что сейчас сковала доживающую свой век женщину, знала бремя, что давило на старые кости.

Единственное наше отличие было в том, что все те закаты, что я помнила — еще впереди. Лица, что знала — еще не состарились, а некоторые и вовсе еще не видели свет. Залы, которые за век Лотты Зильбевер обветшали и пришли в запустение, в моей нынешней жизни еще и не были построены. Телеги, на которых она ехала и лодки, на которых плыла — прогнили и рассыпались в труху, а мои — еще шумели деревьями в лесах или вовсе были малым семенем.

Девять раз умершая, я была моложе собственных воспоминаний. Я двигалась против течения времени, свершая противоестественный ход навстречу прошлому, которое для всего мира было лишь будущим, вместо того, чтобы как Лотта Зильбевер, смиренно идти к месту своего последнего вдоха.

И за дерзость эту, за то, что нарушала саму суть мироздания, я была обречена проходить этот путь из раза в раз по новой. Вынуждена каждый раз открывать глаза и помнить о вещах, которые еще не существовали. А может, и не будут существовать для меня вовсе.

— Вот многие старики говорят, что ждут смерти, что не боятся её, — проскрипела старуха Зильбевер, совершенно забыв о теме, что она подняла ранее. — Брешут, подлецы. А я столько их слушала. Готовилась…

— Все боятся смерти. Просто кроме конца жизни для стариков она несет нечто большее, — тихо ответила я.

— И что же несет она для стариков? — с усмешкой спросила госпожа Лотта.

— Избавление.

— Плоть слаба, но дух детей Алдира сломить невозможно… Жрецы тоже брешут, еще почище стариков.

— Даже самый глубокий старик может найти в себе отвагу жить, — заметила я. — Если найдет достойную причину.

— Такой мысли я еще не слышала.

— И вряд ли услышите.

— И ты нашла достойную причину? — внезапно спросила старуха.

Сердце пропустило один удар, а потом забилось вдвое чаще.

— Госпожа Зильбевер?..

— Прекрати, деточка, — матриарх затряслась то ли в приступе смеха, то ли в приступе кашля. — Лучше возьми еще этой плавленой фрамийской соли. Она помогает унять старческую горечь. Ты можешь быть сколь угодно молода лицом, но я знаю, что ты старуха. Как я. Мы одинаковы… — протянула женщина.

— Вы говорите какой-то вздор, госпожа Лотта…

Мои пальцы сами вцепились подол платья, да с такой силой, что побелели костяшки. Но разжать эту мертвую хватку я просто не могла, иначе руки бы сами потянулись к горлу старухи.

Одно дело — воображать, что кто-то узнает мою тайну, а совсем другое — столкнуться с этим наяву. И реальность подобного столкновения оказалась намного тяжелее, чем я могла ожидать.

Но в тоже время в голове, словно напуганная птица, металась простая, крайне малодушная, но от этого не менее приятная мысль.

«Какое счастье, что Виктор не знает».

Я буду обманывать своего мужа до скончания времен, если мне придется. Быть уличенной в столь громадной лжи слишком невыносимо, даже если тебя поймала вот такая древняя старуха, как Лотта Зильбевер.

— Ты такая же, как тот подлец, который вспоминается мне время от времени, — продолжила старая женщина. — Такие же глаза, серые, но не настороженные, как твои, а наглые, сверкающие сталью! Ох, как же приятно всегда было в его компании! А как он танцевал! Как танцевал!

Язык госпожи Зильбевер стал путаться, а лицо чуть перекосилось, но женщина только моргнула, после чего поерзала на своем месте, словно пытаясь найти более удобную позу. Я же ее слова не восприняла всерьез, но женщина тем временем продолжила:

— Совсем не постарел за эти годы. Я-то иссохла, к земле меня прижало, а он все такой же, озорной и черноволосый… Наверное, даже и не узнал меня уже, старуху. А как он танцевал! Как танцевал!

Нынешний визит от нашего с Виктором пребывания в Патрино отличался тем, что госпожа Зильбевер была менее сосредоточена. Я уже привыкла к тому, что она время от времени срывалась на рассказы о прошлом, например, о своем супруге или старшем сыне, который высадил этот самый сад.

Отец Фридриха на самом деле был достойным человеком, у госпожи Зильбевер были все причины скорбеть о том, что она пережила своего достойного отпрыска. Но и Фридрих, как я могла заметить, не сильно уступал своему родителю, а может, в чем-то и превосходил его. Ведь не так просто быть лордом такого надела, как Кастфолдор, в столь молодом возрасте, но граф Зильбевер отлично справлялся с этой своей миссией. Настолько хорошо, что добился почти невозможного — мой расчетливый и довольно жесткий в плане финансов супруг решил поделиться с ним тайной своих консервов.

Я была удивлена, насколько хорошо эти двое понимали друг друга. Имея совершенно разное происхождение, статус и политический вес, Фридрих и Виктор будто бы тянулись друг к другу. Шутка ли, барон Гросс уступает рецепт, который бы мог преподнести в подарок королю Эдуарду или кронпринцу Адриану. Мог бы получить если не денежную награду, то уж точно — славу и почет, укрепить свои позиции, заручиться поддержкой дворца.

Как бы Виктор не прибеднялся, как бы не делал вид, что он в душе больше купец, нежели аристократ, благородство его деяний соответствовало таковому у представителей высшей потомственной аристократии. Высшие моральные благодетели, о которых говорится в учении Алдира и которые открывают путь к Отцу, качества, коими должен обладать каждый стремящийся к праведности мужчина, такие как сострадательность, верность, честь и справедливость — все это было у моего мужа.

Фридрих тоже был таким. Сокрытое лоском огромных богатств, внутреннее благородство и достоинство графа Зильбевера проступало при малейшем соприкосновении с этим мужчиной. Он не кичился им, не выставлял напоказ, отыгрывая роль крупного землевладельца, роль магната, который с легкостью мог собрать небольшую армию под свои знамена, на поверку граф Зильбевер был человеком совершенно иного толка. Удивительно, как воспитание и наставления госпожи Зильбевер позволили ему сохранить целостность собственной души и ясность суждений, не сорваться в пороки и соблазны, которым подвержен любой человек, способный с легкостью вложить полсотни серебряных фунтов в какую-нибудь авантюру. Или еще большую сумму — на проект, который вовсе никогда не окупится.

Виктор сказал, что котлы для графа будут лить отсюда и до самого Балнели, и я верила словам своего мужа. Фридрих был похож на человека, который способен провернуть нечто подобное безо всяких сомнений. Просто потому что так будет правильно.

Из размышлений меня вырвали слова старухи Лотты, точнее, единственное слово, которое больно царапнуло слух.

— … да, таким он был.

— Простите, госпожа Зильбевер, я немного засмотрелась на сад, — извинилась я. — Что вы только что сказали?

— Ох, как же болит голова… — протянула старая женщина, потирая пальцами виски. — Говорю, что этому плуту уже идет вторая сотня лет, если он совсем не стареет.

— Нет же… — от нетерпения я едва не вскочила на ноги. — Имя…

— Ах! — госпожа Зильбевер хлопнула ладонью по коленям. — Ты про это? Фарнир, старый плут Фарнир… Ты должна была быть знакома с ним, он же и привел вас с бароном в наше поместье той ночью.

Я видела, как госпожа Зильбевер попыталась улыбнуться, но в движение пришла лишь половина лица. Вторая половина осталась неподвижной старческой маской, даже веко чуть опустилось.

— Госпожа… — начала я.

Внезапно мне захотелось всё ей рассказать. Обо всех своих горестях и печалях. О жизнях, о смертях, о потерях и бедах. О том, что будет дальше и чего не будет, если поступить правильно. Рассказать обо всем, обо всем без остатка.

Лишь бы эта старая мудрая женщина поняла, что избавление, ожидающее ее впереди, стоит того страха, что годами сковывал ее сердце. И я уже набрала в грудь воздуха, но не успела и рта раскрыть, как госпожа Лотта меня остановила.

— Не надо, — едва шевеля губами, пробормотала старуха Зильбевер. — Не говори. Сама все знаю. Я просто хочу… отдохнуть в тишине. Лучше вот, возьми еще сладость и… прогуляйся по саду, полюбуйся. Его… высадил мой… сын. Мой…

Закончить фразу она так и не сумела. Вместо этого дрожащей рукой госпожа Зильбевер протянула мне раскрытый кулёк, который все это время лежал у нее на коленях, предлагая угоститься лакомством.

Неотрывно глядя в глаза старой женщины я приняла сладость, а наградой мне стала всё та же перекошенная, печальная улыбка.

Я встала, подобрала юбки и, поклонившись матриарху, тихо произнесла:

— Доброго пути, госпожа Зильбевер. Надеюсь повстречать вас снова в следующей жизни. Если она опять наступит.

Огонек понимания сверкнул в блеклых глазах женщины, она благодарно кивнула, но ничего не сказала. Только отвела взгляд и стала смотреть перед собой, судорожно сжимая мешочек со сладостями, что так хорошо помогают унять старческую горечь.

Я же развернулась и пошла по посыпанной песком дорожке в сторону поместья, позволяя матриарху рода, непревзойденной госпоже Лотте Зильбевер в последний раз насладиться видом столь дорогого ее сердцу яблоневого сада.