В самом Сердце Стужи. Том VI

Глава 9 Эрен

— И в чем же ваши тревоги сегодня, миледи? — учтиво спросил Петер, даже не повернувшись ко мне лицом, а продолжая раскладывать на алтаре все необходимое для вечерней молитвы Алдиру.

— Почему сразу речь о тревогах? — недовольно фыркнула я, чуть грубее, чем следовало.

Петер все же прекратил возиться с кубком и хлебом, которые он готовил к служению, после чего обернулся и посмотрел на меня.

— Вы всегда приходите в храм, когда вас что-то тревожит, миледи, — ответил белокурый жрец, спускаясь с помоста и направляясь в мою сторону. — Особенно в такое необычное время. Едва миновал завтрак, до обеда еще долго, разве вы в это время не работаете с учетными книгами или не делаете обходы?

— Обходы после обеда… — хмуро ответила я, пряча взгляд.

Голубые глаза жреца сияли добротой и ласкою, словно он был самим олицетворением Алдира. Оно и не мудрено. Впереди нас ждали тяжкие времена, это Петер видел не как жрец, а как потомок опытных свинопасов, которые крайне сильно зависели от урожая зерна и общего благосостояния региона. Прокормить свиней дело непростое. И сейчас Петер просто как человек понимал, что в будущем будет только хуже. Мои предсказания сбываются, храм же продолжал молчать, не отвечая на запросы нашего препозитора. И их молчание было ярче любых слов.

Но даже в такой ситуации Петер находил в себе силы и мужество дарить окружающим его людям силу собственной веры. Он делился ею безвозмездно, как и завещал Алдир, а бесконечные споры, которые он и господин Фарнир вели по пути в Херцкальт, казалось, только укрепили веру Петера. Во всяком случае, так он выглядел со стороны — как человек, который ни в чем не сомневается, и никогда не будет сомневаться. И эта его уверенность передавалась и людям вокруг.

— Вот видите, значит, у вас есть ко мне разговор, — улыбнулся препозитор. — Правда, мне нужно сходить на рынок, забрать вино и кое-что из вещей. Не составите мне компанию?

Выйти из храма и пройтись главной улицей пять минут — дело нетрудное, так что я согласилась. Меня сопровождал Эрик. Парень нагнал меня во дворе и прилепился, словно мокрый лист, но прогонять я его не стала, ведь слышала, что он последовал за мной по приказу Виктора.

В глубине души я надеялась, что мой муж выскочит из-за стола и бросится вслед за мной, словно мы оба были неразумными отроками — но Виктор поступил здраво, как половозрелый мужчина и лорд. Раз женщина бежит — не стоит хватать ее за руки. В писании говорилось, что терзания души есть самые страшные муки, а раны души есть самые страшные увечья, ведь не существует упокоения для духа, кроме слова, как не существует и мази для душевных ран, кроме смирения.

— О чем задумались? — спросил препозитор, когда мы вдвоем вышли из храма. Я шла рядом с толстым жрецом, аккуратно ступая по неровной брусчатке.

— О притче из Писания, — ответила я.

— Которой?

— О смирении как пути исцеления. Где Алдир отнимает у возгордившегося кузнеца правую руку, которой он держал свой молот, ведь он заявлял, что в мастерстве своем сравнялся с творцом.

— Учение Отца нашего никогда не лжет, — важно ответил Петер. — Каждый человек проживает жизнь, полную горестей и потерей. У каждого они свои, но муки души у всех одинаковы.

— Отпирательство, гнев, торг, уныние и смирение, — перечислила я все пять глав притчи.

— Все так, — согласился Петер.

— Мне никогда не нравилась эта притча, — ответила я.

— Почему же?

— В конце кузнец учится смирению, как и требовал у него Отец, он принимает потерю руки. Но Алдир ее так и не возвращает. Кузнец остается увечным, пусть он и смирился с потерей.

Петер умолк, и остаток пути до рынка мы прошли в тишине. Молчал жрец пока забирал вино, но вот на обратном пути препозитор все же ухватил мысль, которая от него, очевидно, ускользала.

— Я думаю…

— Долго же вы размышляли, — перебила я жреца с легкой усмешкой.

Неужели, он всегда таким был? Я считала, что подобное поведение часть старческого чудачества того, старого Петера из прошлой жизни, когда он умолкал на полчаса, а иногда на несколько дней, чтобы вернуться к разговору в момент, когда ты о нем уже позабыл. Но вот, я увидела эту привычку и у молодого, полного здоровья и жизненных сил Петера.

— Есть за мой такой грех, — усмехнулся в ответ белокурый жрец. — Но послушайте же, миледи Эрен, вы совершенно неверно трактуете притчу о кузнеце.

— Вот как? Разве она не повествует о смирении и стойкости? О добродетелях, которыми до́лжно обладать каждому дитя нашего Отца? — развернуто уточнила я, чтобы не возникло двусмысленностей.

Петер же только покачал головой, перехватил кувшин с вином поудобнее, и не спеша зашагал в сторону храма. Груз свой он Эрику не доверил, хотя дружинник предложил свою помощь. Жестом показал, что сам справится.

— Вы же помните, чем закончилась притча? — уточнил Петер. — В конце концов, горделивый кузнец смирился с тем, что у него более нет правой руки. И взял молот в левую. Это и есть смирение.

— Довольствоваться тем, что есть? — не унималась я.

Мне никогда не нравилась притча о кузнеце и Алдире. В ней человек выставлялся как жаждущее благ неразумное дитя, которое само виновато в своих бедах. И все жрецы единогласно трактовали эту часть Учения одинаково: смирение есть путь к Отцу, и только через смиренное принятие тягот жизни и испытаний, что посылает нам судьба, можно приблизиться к Алдиру.

Но я прожила в смирении девять жизней, из раза в раз опуская голову все ниже и ниже, желая все меньшего и меньшего, в итоге посвятив себя Храму и служению Отцу. И что я получила за свое смиренное терпение, за свои жертвы и за все свои горести и лишения? Эту, благостную и счастливую десятую жизнь? Но я до сих пор не была уверена, что все страдания прошлого, целое столетие испытаний, стоили того, чтобы оказаться здесь. Точнее, я с радостью принимала свою новую действительность, я любила своего мужа и душа моя всегда воспаряла, когда я наблюдала земли нашего надела из узкого окна замкового донжона. Но прошла бы я этот путь заново или даже была бы столь жестока, чтобы обречь кого-нибудь другого на такие же испытания, коим подверглась сама? Однозначного ответа на этот вопрос у меня не было.

— Не довольствоваться, — возразил Петер. — А принимать со смирением. Горести прошлого, старые обиды, которые человек не отпускает, это цепи, заковывающие его волю и стремление к жизни. Лишь залечив эти раны, применив к ним исцеляющую силу смирения, можно освободиться от этих душевных оков. Притча о кузнеце повествует не о том, что нужно с легкостью расставаться с тем, что тебе дорого. Ведь это бы означало полное бесчувствие, но ведь даже у зверя неразумного есть чувства. Что же это тогда? Смерть души? Нет, миледи Эрен, история о кузнеце говорит нам, что лишь прожив горести и смиренно оставив их позади, мы можем идти вперед. Ведь кузнец не мог взять в левую руку молот и вернуться к работе, что была смыслом его жизни, пока он гневался на Алдира и горевал об утраченной правой руке. Но как только он прожил эту утрату, как только нашел путь к смирению с нею в своей душе, ему открылся новый путь. Вот о чем эта притча. Не держаться за старые горести, позволить им остаться позади, иначе они превратятся в нерушимые оковы вашей воли, тяжкий груз сожалений, что рано или поздно переломит хребет того, что делает вас человеком.

— Вы предлагаете мне забыть о своих проблемах? — прямо спросила я.

Петер остановился перед дверью храма и посмотрел в хмурое зимнее небо.

— Я предлагаю вам не нести груз прошлого на своих плечах, миледи, — ответил толстый жрец. — Он тянет вас назад, не позволяя жить сегодняшним днем. Облегчите свою душу и достигните смирения и мира с самою собой. И тогда ваши горести, которые привели вас к этой притче, разрешатся.

Словно сказав все, что хотел, Петер молча толкнул дверь храма и ввалился внутрь, даже не пригласив нас с Эриком, что с его стороны было крайне непочтительно. Но я и не хотела следовать за толстым жрецом, он все правильно понял и правильно сказал. Ведь всю дорогу мой взор был направлен лишь в одну сторону — на замок, что возвышался над городом, и с которого я не могла свести глаз.

Но как же заблуждался Петер! Сбросить груз прошлого, что я несу сквозь года и жизни? Облегчить душу, чтобы достичь смирения и жить дальше? Может, это бы и сработало с простым человеком, но моя судьба была слишком далека от простой, хоть в сути своей являлась весьма заурядной. У меня было множество попыток, но ни в одной я не достигла значительных успехов. Будь-то тихая жизнь в доме брата, месть, или же поиски ответов во время службы Храму. Провал за провалом, я была полностью несостоятельна, и да, у меня был груз сожалений. Но он же и составлял суть того, чем я являлась. Кто такая Эрен Гросс без воспоминаний и горестей несчастной Эрен Фиано? Кто я такая, если не плод прожитых лет и пережитых тягот? Как я могу отказаться и оставить позади всё то, что делает меня мною?

Словно испуганный ребенок, что сжимает в руках порванную тряпичную куклу, не желая расставаться с одним ему понятным и ценным сокровищем — ведь в глазах взрослых это лишь грязная тряпка, место которой давно уже в камине — я цеплялась за свои горести и прожитые года. Нет, я не оглядывалась на них, я решила жить здесь и сейчас, с Виктором, но, как оказалось, вещи не исчезают, если на них просто не смотреть. Я не смотрела назад, не оглядывалась и не тащила в свой первый и при этом счастливый брак всю ту грязь, что случилась со мной ранее, да и, по правде говоря, это была не до конца я. Это были другие Эрен. Другие тела, другие судьбы, другие люди вокруг. Всё другое. Эта юная оболочка, этот еще не измазанный грязью испытаний и жизненных невзгод сосуд, были совершенно иной ипостасью, иным моим воплощением.

И единственное, что сейчас связывало меня с моим опытом — это мои воспоминания. Заменить их? Отказаться от них? Смириться с утратами и взять молот левою рукой, чтобы ковать для себя новые цепи новой судьбы? Это советует мне сделать Петер?

— Эрен!

Мне не удалось неслышно проскользнуть в комнату для шитья, где я планировала укрыться до самого вечера. Как-то и забылось, что меня сопровождал Эрик, и я наивно полагала, что сумею избежать скорой беседы с Виктором.

Ведь после разговора с Петером и размышлений над словами препозитора моя реакция на слова мужа казалась столь незрелой, столь… бесполезной. Очевидно, что Виктор не имел в виду ничего крамольного или унизительного — он лишь пересказал один из вариантов грязных слухов, что могла и, я уверена, уже распустила Франческа Фиано. Просто потому что это было в ее натуре. Но почему-то, когда эти слова сказал не какой-то случайный дворянин или горожанин, а именно мой муж, эта грязная сплетня в моем воображении стала болезненной реальностью.

Вспыхнули в памяти воспоминания из первых жизней, как мною пользовались, как меня унижали и низводили до статуса вещи. Вспомнилось, что мне приходилось делать ради платы в пару серебряных монет, вспомнилось, насколько это было унизительное существование. Слова Виктора всколыхнули эти воспоминания мутной грязной волной, что накрыла меня с головою, отбросила назад во времени и жизнях, будто бы прошлое рвануло цепь, прикованную к стальному ошейнику, и сбило меня с ног.

Но сейчас, после этого короткого встревоженного окрика, обруч воспоминаний, сжимающий мое горло и мешающий дышать, будто бы стал чуть свободнее.

— Пойдем со мной, я хочу кое-что тебе показать, — Виктор улыбался, словно озорной мальчишка.

Я редко видела мужа таким. В последний раз, наверное, когда мастер-колесник закончил работу над его машиной-сеялкой. Так что я не могла воспротивиться призыву супруга — покорно, не ожидая ничего конкретного, развернулась и пошла за ним в наши покои.

На столе стояла серебряная тарелка с четырьмя янтарными, как мне показалось, безделушками в форме детской игрушки-петушка. Я довольно быстро оценила тонкость работы. Вырезаны фигурки из окаменелой смолы были просто превосходно, а в основании каждой была вставлена небольшая палочка толщиной с основание пера.

Виктор, продолжая улыбаться, жестом предложил подойти к столу поближе.

— Что скажешь? — спросил муж.

— Выполнено довольно элегантно, — сдержанно ответила я.

— Я сам их сделал.

— Сам? — удивилась я. — Откуда ты взял янтарь?

От этого вопроса Виктор издал какой-то нечленораздельный звук между кашлем и фырканьем, стараясь задушить смех, а его улыбка стала еще шире.

— Почему ты так весел? — спросила я, чувствуя, как внутри из-за создавшегося непонимания поднимается волна раздражения.

Опять он стоит и сверкает на меня своими черными глазами, в которых пляшут насмешливые огоньки. Давно я не видела от супруга такого взгляда — так он смотрел год назад, когда проверял меня на прочность или задавал каверзные вопросы, ответы на которые знал заранее. Вот и сейчас барон Виктор Гросс наслаждался моментом моего неведения, а я стояла и не могла понять, что тут вообще происходит.

Вместо ответа мой муж ухватил двумя пальцами палочку, вставленную в основание петушка, и… отправил янтарную фигурку в рот.

— Не смотри на меня так, я не сумасшедший, — ответил он, со вкусом облизав фигурку и держа ее теперь перед собой. — Лучше сама попробуй.

В следующий миг он свободной рукой схватил еще одного петушка на палочке и протянул его мне.

— Виктор, я не знаю, что с тобой случилось, но это… — начала я, но едва раскрыла рот, Виктор буквально воткнул в меня фигурку, больно прижав нижнюю губу к зубам.

Когда язык коснулся янтаря, я почувствовала доселе незнакомый, но очень приятный сладкий вкус. Еще через некоторое время пришел и дымный аромат — будто бы сладость немного подкоптили.

Ошеломленная, я так и осталась стоять, глядя на мужа, а из моего рта осталась торчать острая палочка.

— Это ручка, конфета липкая, — сообщил Виктор, со вкусом отправляя сладость в рот и ловко перекатывая фигурку куда-то за щеку, отчего он стал похож на человека, мучающегося от зубной боли или на какого-то зверька. — Как тебе?

— Сладко, чуть терпко, — ответила я, достав сладость на палочке изо рта и внимательно ее рассматривая. — Из чего ты ее сделал? Это мёд?

— Это жженый сахар, — улыбаясь, сообщил Виктор. — А вон те два сварены с добавлением молока вместо воды. Их мы попробуем позже. Я подумал, что ты права, и спускать полтора фунта фрамийской соли, как ты ее называешь, на пироги, будет слишком расточительно. И решил вспомнить, какую еще сладость можно приготовить без других ингредиентов.

— И когда ты успел? — удивилась я. — Ты же сказал, что планируешь испробовать новый способ консервации и…

Осознание, что Виктор так легко меня обманул, нахлынуло огромной волной. Раньше муж никогда ничего так искусно от меня не скрывал, я привыкла, что слова барона Гросса крайне редко расходятся с его делами.

— Это довольно дорогая сладость, но и есть ее можно долго. Или делать поменьше, размером с орешек, — ответил муж, извлекая изо рта фигурку петушка, которая уже стала терять свою форму. — Как думаешь, сойдет за взятку?

— Кого ты собрался подкупать сладостями? — я почувствовала, как груз переживаний, который давил на мои плечи с самого утра, во время этого глупого разговора куда-то улетучился, а дымная сладость, которая осталась на языке и губах, окончательно отгораживала меня от прошлых невзгод.

— Для начала, одну обидчивую баронессу, — с лукавой улыбкой начал Виктор, подходя ближе и легко приобнимая меня за талию.

— Вы крайне искусны в деле подкупа, милорд, — серьезно ответила я, откидывая назад голову, чтобы видеть лицо мужа, а не его широкую грудь. — Против такого никто не устоит.

— А еще я хотел приложить десяток петушков к посланию Фридриху. Для его мальцов и госпожи Зильбевер, если она в Кастфолдоре. Старики вечно жалуются на горечь на языке.

Едва Виктор сказал о горечи, меня пронзило еще одним воспоминанием. Как мы с Петером любили взять по ложечке меда во время работы, чтобы ощутить прилив сил и перебить ту самую старческую горечь…

— Не стоит называть сыновей графа Зильбевера мальцами, они наследники Кастфолдора.

— Так они и есть мальцы, старшему сколько? Всего пять? — легкомысленно отмахнулся Виктор. — Все дети любят сладости, так что думаю, эта взятка будет принята с большим удовольствием. Я хочу заказать еще зерна, пока есть возможность. Да и напомнить о себе еще раз будет не лишним. Чтобы Фридрих не думал, что сможет так легко от меня отделаться…

Пограничный барон, рассуждающий о том, чтобы докучать могущественному графу, был еще тем зрелищем, так что я не смогла сдержать смех. Виктор же продолжал только улыбаться сжимая меня в своих объятиях. Но одно осталось неизменным: я все еще чувствовала призрак цепи прошлых сожалений, груз горечей и бед, с которыми так и не смогла смириться.

Петер был совершенно прав, жрецы неверно толкуют притчу о кузнеце. И мне нужно выбрать момент и избавиться от гнилой правой руки, что тянула меня в прошлое, чтобы взяться за эту жизнь здоровой левой. Чтобы разговоры о том, что кто-то обо мне злословит, не терзали мое сердце и горло не сжималось от накатившего ужаса. Чтобы я не искажала смысл сказанных моим мужем слов, а он — понимал, через что мне пришлось пройти, через сколько жизней мне пришлось пройти, чтобы мы оказались здесь, в Херцкальте.

Я не хотела, чтобы все случилось так, как в его случае. Не хотела, чтобы он загонял меня в угол, да и Виктор Гросс был плохим охотником, во всех смыслах — он просто отказался это делать еще в Патрино.

Но этот мужчина вместо того, чтобы затаить обиду, вместо того, чтобы справедливо выдвинуть свои претензии о моем непочтительном и грубом поведении, этим утром втайне занимался готовкой, дабы порадовать меня этим диковинным лакомством. Это было высшим проявлением терпения, которого я только могла ожидать, даже от такого сдержанного и волевого человека, как Виктор Гросс.

Надо дождаться явных признаков того, что я была права, что засуха и бедствия реальны. И потом рассказать Виктору мою историю. Может не всю, может, только ее часть, я еще придумаю, какую именно, но я больше не могу скрываться. Не могу тащить на себе груз прошлых сожалений.

Ведь у любого терпения есть свой предел, и проверять, где этот предел определен у моего мужа, я не хотела. Не имела права.