В самом Сердце Стужи. Том VI

Глава 4 Виктор

Я никогда не понимал, в чем была суть «философского парохода», ведь если люди ничего не сделали против тебя, зачем их высылать подальше?

После путешествия в Херцкальт, мне кажется, что я наконец-то понял, что тогда случилось в моем мире.

Потому что явных причин для того, чтобы отослать Фарнира у меня не было, но очень хотелось. Настолько, что мне даже снилось, как я голыми руками душу надоедливого ученого, а он в это время только ехидно улыбается и продолжает как ни в чем не бывало трещать о своём.

Нет, Фарнир не делал ничего плохого, никак не вредил нашему отряду и даже помогал во время нашего длительного перехода на север. Мужчина спокойно обслуживал сам себя, платил за постой и фураж для своего коня и мула, который тащил какие-то книги, материалы и инструменты, о назначении которых я мог только смутно догадываться, но при этом он почти никогда не затыкался.

А самая большая проблема была в том, что ученый нашел себе компаньона для бесконечных дебатов, в лице Петера.

Так как препозитор был стратегическим членом нашего отряда, то и передвигался он вместе со мной. Рядом же, чаще всего, ехал и Фарнир, и эти двое так меня допекли за три недели, которые мы шли в сторону Херцкальта… Причем самое удивительное было то, что спорили мужчины обо всем подряд, но самые жаркие дебаты разгорались именно на теологическую тему. Как оказалось, Фарнир имел весьма широкие взгляды относительно сотворения мира, бога Алдира и богини Хильмены, что противоречило учению культа Отца, делая ученого практически еретиком в глазах набожного препозитора.

В защиту толстяка могу сказать, что вместо того, чтобы обвинять болтливого ученого в ереси и устраивать прямые конфликты, Петер старался обратить Фарнира в истинную веру. Словно христианский проповедник, он раз за разом объяснял мужчине строки учения Алдира и пересказывал по десятому кругу официальные мифы о сотворении мира и путешествии Отца по земле. Вот только никакого эффекта этого не имело, а наоборот — в этих теологических дебатах Фарнир обычно выходил победителем и последнее слово оставалось за ученым, а заканчивалось все тем, что Петер погружался в глубокую задумчивость, пытаясь уложить и осознать доводы и аргументы, которые приводил его оппонент.

Мне же во всем этом многосерийном спектакле досталась роль невольного наблюдателя, которому приходилось слушать эти бесконечные рассуждения о природе всего сущего, о сотворении мира, о космосе, о вере и бог знает, о чем еще.

К собственному ужасу, к концу нашего пути, когда отряд пересек земли Кемкирха и вошел на надел Атриталь, я понял, что больше склоняюсь к позиции Фарнира, чем к позиции Петера. Нет, препозитор был приятным собеседником, с которым можно было обсудить вопросы морали и этики, поговорить о месте человека в мире и предопределенности судьбы, но Фарнир на его фоне выглядел как… человек более современный. Конечно же, мужчина заблуждался во многом — как минимум, из его уст я услышал парафраз ошибочной теории эфира, об которую бились физики моего мира несколько сотен лет, и которая завела научное сообщество в серьезный тупик, пока от нее окончательно не отказались. Но вот в вопросах логики, медицины, биологии и базовой физики знания Фарнира меня поражали. Я не ожидал, что в этом мире меча и молитвы найдется человек или группа людей, которые познали реальность вокруг себя настолько глубоко.

Хотя чему удивляться, если в моем родном мире радиус Земли рассчитал с помощью двух палок еще то ли в третьем, то ли в пятом веке до нашей эры один ученый грек?

Но даже понимание, что интеллект — это явление вне времени и эпох, мне было немного странно слышать многочисленные здравые умозаключения, которые делал господин Фарнир. Хотя чему удивляться? Это был первый ученый, который повстречался мне в этом мире.

Чем ближе мы были к Херцкальту, тем больше нарастало нетерпение среди моих бойцов, и даже кони, казалось, стали идти более резво, словно чувствуя, что скоро окажутся в родных стойлах и на попечении умелых конюхов.

Пройдя треть страны, я наблюдал за окружающими пейзажами и убеждался, что Эрен была совершенно права.

В этом году снега не было, а кое-где даже зеленилась трава. Легкие оттепели сменялись легкими же заморозками, которые губительно влияли даже на деревья, не говоря уже об озимых посевах. Земля выглядела пыльной даже в минусовую температуру, а холод из-за сухого воздуха переносился намного легче, чем на борту тех же барж, которые шли из столицы в Гатсбури. Словно сама природа вокруг нас иссыхала и не желала делиться даже каплей влаги.

Люди вокруг этого, казалось бы, и не замечали, или делали вид, что не замечали. Бойцы были довольны тем, что переход в сторону Херцкальта выдался намного легче, чем путь в столицу, что для вечерних костров нужно заготавливать меньше дров и хвороста, что лошади не мерзнут по ночам, а людям не надо укрываться одеялами с головой, чтобы согреться. Также мои дружинники делились историями о подобных теплых и сухих зимах, и все приходили к выводу, что ранее такой погоды никто не видел. Но то ли не желая огорчаться раньше времени, то ли суеверно боясь накликать беду, никто вслух не проговаривал возможные последствия такой погоды, если по весне ситуация не изменится.

Абстрагируясь от трескотни Фарнира и активных попыток Петера обратить ученого мужа в культ Алдира, я размышлял над тем, чем мне предстоит заняться по возвращению домой. Письмо голубиной почтой мы Арчибальду отправили, и пусть мой заместитель и управляющий наделом был не в восторге от торга с варварами — все же, изначально в это дело был посвящен только Ларс — но мои приказы мужчина не оспаривал. Просто склонил голову и заметил, что варварам чужд здравый смысл и благородство, и если они почуют слабину, то попытаются усесться нам на плечи. Или начнут шантажировать возможными набегами, чтобы получать зерно просто так.

Я же набегов со стороны варваров особо не боялся. Пока все идет ровно, а когда наступят тяжкие времена, у меня вдоль всей границы надела уже будут стоять пограничные заставы, они же — сигнальные посты. Больше чем полсотни бойцов варвары на рейд собрать будут не способны, ведь у них если и были полноценные поселения и города, то далеко на севере, на берегу моря. Здесь же, в лесистом пограничье, стояли небольшие лесные деревеньки, которые выживали охотничьим промыслом и незамысловатой торговлей с более богатым и населенным севером и востоком этих территорий, которые примыкали к Лютедону и Шебару.

Кроме того, основной продукт, который поставляли мне варвары — это пушнина. Иногда они приносили охотникам разделанные и замороженные туши, но с учетом стоящей сейчас погоды это были крайне незначительные поступления. А какой будет следующая зима? Если холода будут недостаточно крепкими, чтобы мясо могло пережить транспортировку в замок, всякая надобность в их услугах отпадет, ведь меха, которыми я сейчас планировал расплачивался с Зильбеверами за зерно, совершенно потеряют в своей ценности. Налаживать международную торговлю? На востоке были свои каналы поставок меховых изделий с севера, кроме того там было более развито разведение овец, так что в материалах Лютедон и Шебар нуждались не так остро, являясь поставщиками полотна в Халдон. На юге меха вовсе были не нужны — Фрамия и Витезия также отпадали.

Логичным и понятным развитием событий был бы перенос производства консервов в пограничье, так сказать, если гора не идет к Магомеду, то Магомед сам придет к горе. Вот только варка консервов была не простым занятием, которое требовало обучения, сноровки и, что самое важное, использования дорогостоящего воска и наложения благословения Петера. И если последнее можно было перенести на этап транспортировки горшочков в Херцкальт, то вот доверять дорогостоящий пчелиный воск охотникам-собирателям… У меня не было веры в человеческую честность. Если я привезу несколько десятков килограммов дорогущего сырья в пограничье, его могут попытаться украсть, ведь это для меня воск был лишь ресурсом. Для простого человека даже десяток восковых свечей — огромное богатство, ради которого можно и рискнуть головой. И если я своим дружинникам и работникам замка доверял, потому что вынести имущество за стены проблематично, то вот каким-то охотникам, до которых еще два дня добираться верхом, у меня веры не было.

Если бы я был в сказке, то староста охотничьего поселения бы лишь широко улыбнулся и заверил меня, что все будет сделано в лучшем виде и мне, барину, не стоит тревожиться. Вот только вокруг меня была не наивная сказка, а вполне себе реальный, хоть и другой мир. Ситуация казалась патовой. Ровно до момента, пока я не утомился гонять по кругу одну и ту же мысль и не решил послушать, о чем на этот раз спорят Петер и Фарнир.

— Обучение отроков грамоте крайне полезный процесс! — заявлял ученый. — Вы, уважаемый препозитор, сами говорили, что Отец сотворил всех людей по единому подобию, а значит и каждый способен освоить и чтение, и письмо, и простейший счет не только до дюжины, но и до сотен или даже тысяч!

— Но Храм не может принимать всех желающих! — возразил препозитор. — Он обучает тех, кто будет нести волю Алдира и слово Отца, тех, кто будет служить во славу его! Да и зачем пахарю грамота? Он может прийти на службу и услышать все, что ему необходимо!

— Как это, зачем? — удивился ученый. — А составить документ? Или долговую расписку? Что, каждый раз бежать к стряпчему и платить медяк за то, чтобы он начеркал на бумаге пару строк? Или весточку отправить. Вот взять хотя бы служанку госпожи Гросс, Лили. Оторвали девушку от родни на другом конце страны, и даже если она попросил вас или меня написать весточку, что она сможет там рассказать? Только то, что можно показать чужим глазам, ведь родители-то у нее неграмотные, да и она сама тоже. И появляются грамотные посредники, они же нахлебники! И откуда ей знать, что в письме написано то, что обещано? Обучать нужно всех, кто готов к обучению!

— Невозможно это, господин Фарнир! — покачал головой толстяк. — Не знаю, как заведено там, откуда вы прибыли, но вот я прошел обучение при храме, и это стоило моим родителям немало серебра. Ведь мало того, что они лишились моих рук на ферме, так и стоимость моего содержания выросло в разы! А у рабочих людей каждая монета на счету, даже у таких зажиточных свинопасов, как мой батюшка с матушкой! Я когда привез с собой ларцы с тканями, что получил как долю с трофеев за поход на Атриталь, как они радовались! Серебра еще добавить хотел, но мне папаша мигом по шее дал, сказал, что негоже родителю с сына денег брать, раз нужды не имеет, брату младшему пришлось отдать…

— Это потому что Храм Алдира в три горла жрет, — ядовито ответил Фарнир, — да все нажраться не может, ибо забыли мужи, Отцу служащие, в чем цель их, исказили слово его…

— Господин Фарнир! — возмутился Петер. — Я многое могу стерпеть, но такое!..

— А разве нет? — удивился мужчина. — Ну вот сколько стоит койку при казарме держать, да чтобы отроки жили, как те же дружинники на довольствии. Вот скажите, милорд Гросс, сколько вы тратите на содержание каждого бойца, на столование там, на дрова?

От того, с какой скоростью Фарнир переключился с Петера на меня, я даже немного растерялся.

— Не знаю, — честно ответил я. — Надо считать, если прямо на бойца. Но, можно прикинуть. Два фунта хлеба, три пинты пива, три раза в день горячее с куском птицы или с салом, яйцо одно отварное даем каждому. Вот можно и считать. Два фунта хлеба это фунт муки. С десяти мешков зерна мы получаем девять мешков муки, то есть мне мешок муки в пятьдесят пять фунтов стоит чуть больше пяти медных монет со всеми расходами. Это сто десять фунтов хлеба и двести двадцать буханок хлеба, то есть хлеб на неделю для всей дружины требует двух мешков муки. Это значит, в неделю у меня уходит только серебряный на хлеб. Это два с половиной серебряных фунта в год… Столько же на пиво и на горячее. Думаю, содержание дружины обходится в фунтов восемь в год, без учета жалований.

Фарнир наблюдал за моими расчетами со все возрастающим восторгом, а когда я закончил, разразился тирадой:

— Это получается, что на три десятка крепких мужчин нужно пять серебряных и четыре медные монеты в год на столование! Округлим до шести серебряных! Но это же крепкие мужчины, которых милорд ценит и которым надо держать оружие в руках! Тем более, они свое жалование отрабатывают. И что, получается, если обучать отроков, да кроме занятий по письму и чтению давать им какую работу, чтобы содержали себя хоть отчасти, не найдется на каждого парнишку аль девчонку по серебрушке-другой на год? Чтобы он до конца жизни был грамотным и способным писать, читать и считать не только по костяшкам⁈ Вздор! Конечно же, пара лишних монет найдется! Вон, если милорд продаст своего коня, который стоит, я уверен, не менее фунтов десяти, ибо обучен идти под тяжелым всадником, да еще свою броню нести, он сможет обучить весь Херцкальт! Вот о чем я говорю!

Когда запыхавшийся и довольный собой Фарнир замолк, меня буквально осенило.

И почему я такой тупой? Точнее, почему я мыслю столь узко? Ведь решение это не было инновационным, так поступали еще в моем мире, да и здесь, думаю, такая практика имело место быть в высших сословиях. Но как добиться того, чтобы верность тебе сохранял простой люд?

Тем же вечером я решил обсудить свою идею с Эрен, ведь моя жена точно должна была что-то смыслить в местном образовании. Разговор я начал за ужином — когда мы с девушкой уселись возле небольшого костра, который отдельно для нас каждый вечер разводил Грегор. Тут же ставили ящики, которые накрывали попонами и тканью, превращая деревяшки во вполне комфортные барские топчаны. В ветреную или дождливую погоду на пути в столицу еще ставили небольшой шатер, более похожий на огромный зонт с прорезью в центре для дыма, но сейчас в этом не было надобности. Вокруг было так тихо, что, казалось, мы вообще находились в помещении, а не на открытом воздухе.

— Что ты хочешь начать? — переспросила супруга, когда я ей вкратце пересказал разглагольствования Фарнира, которые после моих расчетов стоимости содержания дружины длились еще добрый час.

— Я думаю открыть школу, — честно ответил я. — Для детей охотников и крестьян. Но в первую очередь, для детей охотников.

— Зачем? — удивилась Эрен.

— Образование это привилегия, а господин Фарнир наглядно объяснил и мне, и Петеру, что человек, способный к счету и письму… — начал я.

— Виктор, не юли, — перебила меня жена. — Я знаю, что ты человек прагматичный и просто так не станешь заниматься такими глупостями…

— Это не глупости, — покачал я головой, хитро глядя на Эрен, в надежде, что она догадается. — Просто я волновался, что для нормального производства консервов мне придется перенести производство в поселок охотников. Особенно в будущем году, если все будет так, как мы ожидаем. Это надо будет вывезти из замка дорогостоящие котлы, воск, приставить обученных людей… Это куча рисков, ведь я не уверен в этих людях, в охотниках.

— И как это связано с обучением отроков грамоте? — спросила Эрен, внимательно глядя на меня.

Я поднял брови, как бы показывая, что мне не слишком нравится своя собственная затея, но Эрен уже догадалась. Девушка сделала глубокий удивленный вдох, замерла, после чего медленно выдохнула.

— Не думала, что ты настолько коварен, Виктор, — улыбнулась моя жена.

— Не я такой, жизнь такая, — усмехнулся я.

— Ты хочешь набрать молодых заложников, как это делают в высшем свете, чтобы родители не натворили дел? — озвучила суть моего замысла жена.

— Заложники громко сказано… — поморщился я. — Я все еще разделяю взгляды господина Фарнира. Залог процветания надела и общества заключается, в том числе, и в образованности его членов. Массовое образование это не миф, а необходимость, к которой здесь еще не пришли.

— А на твоей родине пришли? — тут же спросила Эрен.

— Там с этим дела получше, — уклончиво ответил я. — Если просто отнять детей от семьи и запереть в пределах городских стен, мы нарвемся на осуждение и противодействие.

— А если затеять благое дело, да при поддержке препозитора… — продолжила Эрен.

— Главное концентрироваться не на самым способных, а охватить максимум семей, — продолжил я. — Принимать всех желающих.

— В город тогда будут ссылать самых больных и негодных, — ответила жена. — А самых ценных старших детей оставлять при себе.

— Этот вопрос надо продумать, — ответил я. — Но если нам удастся сманить по паре детей от каждого двора в поселении охотников, они сами будут следить за тем, чтобы с производством консервов все было в порядке.

— Ведь их дети будут у тебя под рукой… — задумчиво протянула Эрен. — План хороший, Виктор. Если сначала начать учить, в этом году, а поставить варку консервов у охотников только в следующем, когда они не будут ждать подвоха, а отроки втянутся в учебу, то может и получится. И общинников так можно будет прижать, уж больно они себе на уме. У меня только один вопрос.

— Какой же? — спросил я с усмешкой, но понял, что все не так просто. Взгляд Эрен сейчас был наполнен сталью, а выглядела моя жена очень серьезно.

— Если что-то пойдет не так, сможешь ли ты наказать детей за грехи их родителей? — спросила моя жена.

Да, определенно в моем плане было уязвимое место. План этот сработает только при условии, что люди будут уверены в том, что преступление и бегство от правосудия поставит под удар всех членов семьи без исключения, как это здесь и было принято. В это должны верить крепостные, в это должны верить вольные крестьяне, мастеровые и охотники. В то, что правосудие барона Гросса неотвратимо, должны верить и свято верят мои дружинники.

Но самое главное — в это должен верить я сам.

И вот на вопрос, который мне задала Эрен, у меня однозначного ответа пока не было.