Во власти Скорпиона. Большая игра

Глава 12

Усадьба барона Кабанского, в это же время

Давид Кабанский сидит в своём кабинете и смотрит на письмо от графа Скорпионова. Время почти подошло. А у него до сих пор нет ни капли того чёртова птичьего молока.

Несмотря на все усилия: пение служанок, уговоры, угрозы превратить птицу в чахохбили — глупая тварь лишь шипела и пыталась лягнуть. Никаких намёков на лактацию.

«Всё это какая-то фигня, — думает Кабанский, громко отпивая из кружки свой утренний кофе. — Полный бред. Птицы молоко не дают. Значит, Скорпионов наверняка хочет меня как-то обмануть. Подловить на незнании. Привезёт какую-нибудь подделку, а я не смогу доказать, что это не оно. Или, того хуже, притащит настоящее, а у меня ничего не будет, и я окажусь в дураках».

Мысль об этом жжёт его гордость. Он, Давид Кабанский, будет посрамлён каким-то выскочкой? Никогда!

«Ну что ж, — решает барон, отставляя кофе. — Если он хочет обмана, он его получит. Только не в ту сторону, в какую рассчитывает».

Его люди уже ведут какое-то время свою, тихую охота. Да, им официально запретили закрывать разломы и охотиться на монстров после того инцидента. Но запрет — это бумажка. А победа над Скорпионовым — дело чести.

И Давид уверен: запрет скоро снимут, стоит только нужным людям пошептать и нужную сумму перевести. А пока… пока можно чуть-чуть его нарушить. Ради высшей цели.

В этот момент дверь в кабинет со скрипом открывается. Входит один из его гвардейцев, Семён. Вид у него не очень. Лицо перебинтовано, одна рука на перевязи, в глазах — смесь усталости и торжества.

— Барон, — хрипит он, чуть не падая от усталости. — Добыли.

Кабанский резко поднимает взгляд.

— Молоко?

— Да. У того… существа. В Изнанке, где-то болото вонючее. Чудище, похожее на жабу размером с корову. Но с какими-то… выростами на брюхе. Как соски.

Кабанский морщится, представляя эту картину. Но интерес берёт верх.

— И что? Выдоили?

Семён кивает, осторожно касаясь своего припухшего лица.

— С трудом. Оно агрессивное оказалось. Язык как хлыст, да ещё и кислотой плюётся. Двоих ребят схватило, еле отбили. Но мы его… уговорили. Налили вот.

Он снимает со своего пояса небольшую флягу, закупоренную деревянной пробкой. Ставит её на стол перед бароном.

Кабанский с некоторым отвращением берёт флягу. Она тяжёлая. Он откупоривает её и тут же морщится. Запах… специфический. Кисловато-сладкий, с явными нотами болота и чего-то гнилостного, будто крыса в стене сдохла.

Вовсе не похоже на нежное птичье молоко из сказок Скорпионова. Давид заглядывает внутрь. Жидкость мутная, желтовато-серая, на поверхности плавают какие-то мелкие хлопья.

— Выглядит… не очень, — констатирует он.

— Зато добыли! — защищается Семён. — И оно… молочное. То есть, это же молоко монстра! По сути, то же самое, что просил Скорпионов, только… с колоритом Изнанки.

Кабанский задумывается. Идея начинает ему нравиться всё больше. Да, это отвратительно. Да, пахнет скверно. Но какая разница? Ведь никакого грёбаного птичьего молока на самом деле не существует! Это всё сказки для тупых детишек.

Значит, Скорпионов либо привезёт подделку — коровье молоко с примесями, например. Либо тоже что-то добытое с Изнанки. А раз так, то кто докажет, что вот эта вонючая жижа — не оно? Кто проведёт экспертизу? Сам граф? Он-то как сможет доказать, что «его» молоко — именно страусиное, а не, скажем, кенгуриное? Никак!

На лице Кабанского расплывается медленная, хищная улыбка.

— Молодец, Семён. Премию получишь. И ребята тоже. Идите, отдыхайте, залечивайте раны.

Когда гвардеец уходит, Кабанский ещё раз нюхает флягу, потом быстренько закупоривает её. Он находит у себя в баре пустую, но красивую стеклянную бутыль, аккуратно, через воронку, переливает туда «молоко».

Жидкость в прозрачном стекле выглядит ещё более подозрительно, но барон лишь усмехается. Пусть выглядит. Главное — наглость и уверенность. Уверен, именно этим собирается брать Скорпионов. А он чем хуже?

«Время уже подходит, — думает Давид, глядя на часы. — Интересно, что там принесёт этот щенок? И как он будет доказывать, что это именно страусиное молоко? Будет доить свою птицу при всех? Или предъявит справку от ветеринара?»

Эта мысль заставляет его фыркнуть.

А что, если оно и правда будет страусиное?

Кабанский быстро гонит от себя эту мысль и чувствует прилив азарта. Азарта игрока, который идёт ва-банк с краплёной картой.

Он проиграл Скорпионову в прошлый раз. Но в этот — должен выиграть. Любой ценой.

И эта вонючая, отвратительная жижа из брюха уродца с Изнанки — его козырной туз. Пусть попробует оспорить.

Мы с Сашкой сидим в маленькой тёмной комнатке, которую Фёдор обозвал «центром прослушки». На столе перед нами — приёмное устройство, больше похожее на радиоприёмник времён моего деда, только с магическими кристаллами вместо ламп.

Оно тихо потрескивает, из динамика доносится равномерный шум — это фоновые звуки с меток, вшитых в одежду бандитов. Пока что там только ветер, шаги по грунтовой дороге и редкие обрывки фраз.

Я наливаю нам обоим по кружке крепкого кофе из термоса. Сашка сидит напротив, держит кружку в мозолистых руках и смотрит куда-то в пространство. Мы не первый час здесь, и разговоры уже перешли с дел на более личное.

— Так что, Санёк, — говорю я, отхлёбывая кофе, — расскажи-ка про своего учителя. Ты сказал, он тебя всему научил?

Сашка медленно кивает, его лицо смягчается.

— Да, господин. Дядя Миша. Он не был моим родственником, так, сосед. Бывший военный, служил где-то в инженерных войсках. А после — столяром работал. У него руки золотые. Были. Всё мог починить, разобрать и обратно собрать. А я пацаном был, всё к нему на двор лазил, смотрел. Он сначала гонял, потом, видимо, смилостивился. Стал учить. Но учил жёстко.

— Жёстко — это как?

— Как? Скажет, например: «Санёк, сделай табурет». Я сделаю, принесу. Он посмотрит, покачает головой: «Криво. На полсантиметра, но криво. Разобрал, переделал». Я переделываю, опять несу. Он: «Резьбу сорвал. Разобрал, переделал». И так — пока идеально не получится.

Гвардеец качает головой, а я слушаю внимательно. Знать своих людей — дело нужное.

Да и интересно мне, если честно. У меня много ребят со скрытыми талантами, надо лишь подтолкнуть.

— Я тот табурет, помню, пять раз переделывал, — усмехается Саня. — Плакал от злости, думал, он издевается. А он мне потом говорит: «Запомни, парень. Если делать — так делать. Или не берись. Потому что кривой табурет под женой сломается — она ушибётся. Под гостем сломается — конфуз. Стыдно будет. Мелочи решают всё».

Сашка делает глоток кофе, смотрит в кружку.

— Вот так и научил вниманию к деталям. Потом, когда в армию пошёл, это очень пригодилось. И сейчас… — он обводит рукой комнату с аппаратурой, — вот сидим, слушаем каждую их фразу. Потому что мелочь может всё решить.

Я киваю. Понятно, откуда в нём такая въедливая внимательность. Ценный кадр. Олег не ошибся, когда рекомендовал его в помощники.

— Хороший учитель, — говорю я. — Таких мало. Мне вот в детстве больше книжки учителями были. Рыцари, приключения, кодексы чести… Выдуманные, конечно. Но кое-что и оттуда полезное вынес.

Мы сидим в тишине ещё несколько минут, слушая равномерный шум из динамика. Потом сквозь шум начинают пробиваться другие звуки: голоса, шаги нескольких людей. Затем — чёткий, командный голос Олега.

— … вот и всё. Деревня в двух километрах прямо по этой дороге. Запомнили план? Нападаете, шумите, делаете вид, что хотите ограбить. Получаете люлей — и сваливаете. Быстро, без самодеятельности. Оружие — только дубины. Никаких ножей и пистолетов. Понятно?

Голоса бандитов — невнятное, неохотное бормотание.

— Понятно, понятно… — доносится один голос.

— И главное — как только начнётся отпор, сразу руки в ноги и оттуда. Не геройствуйте. Ваша задача — спектакль, а не победа.

— Будет спектакль, капитан, не переживай, — говорит другой голос, и в нём слышится плохо скрываемая насмешка.

Потом звук шагов Олега отдаляется, слышен рокот уезжающего автомобиля.

Мы с Сашкой переглядываемся и наклоняемся ближе к динамику.

Сначала — тишина. Потом — тихий смешок.

— Ну что, пацаны, пошли? — говорит первый голос, тот, что насмехался.

— Пошли, пошли… Только давайте без спешки, надо договориться кто и что делать будет, — это уже другой голос, более хриплый, старше.

— О чём договариваться-то? Графу подчиняться будем? Он там свой спектакль придумал, а мы что, шкуры подзаборные? Послушались, отработали — и свободны? Ха! Свободны мы будем, когда сами решим.

— Верно, — поддакивает кто-то. — Он хотел, чтобы мы якобы напали, ограбили. А мы так и сделаем. Только по-настоящему. Деревня-то глухая, народ там бедный, но чем-нибудь да поживиться можно. Куры, сало, может, цацки какие… А заодно, — его голос становится похабным, — может, пару баб с собой прихватим. Повеселимся на прощанье. Графу-то что? Он думает, мы ему доложим? А мы возьмём и свалим после дела куда подальше. В империи места много.

Они продолжают трындеть, сдавая свои планы, а я откидываюсь на спинку стула и смотрю на Сашку. Он смотрит на меня, его лицо выражает лёгкое недоумение.

— Ну что, господин? — тихо спрашивает он. — Как думали, так и вышло.

— Да, — говорю я, и на губах у меня появляется улыбка. — Эти ушлёпки действительно решили, что могут меня обмануть. Вот наивные, даже жаль их немного…

Я достаю из кармана мобилет, нахожу в контактах номер Толика. Набираю.

Передаю гвардейцу всё, что услышал от бандитов. На том конце — короткий, едва слышный выдох, потом тихое:

— Понял. Сколько их?

— Шестеро. Вооружены дубинами. Настроены серьёзно. Будь осторожен, они не дураки и драться умеют.

— Разберусь. Буду ждать.

— До связи. Жду отчёт.

Кладу трубку. Сашка смотрит на меня, ждёт продолжения.

— Так что, господин? — переспрашивает он. — Теперь что?

— Теперь мы слушаем, — говорю я, снова поворачиваясь к аппарату. — И смотрим, как Толик отработает. И как наши метки поведут себя в реальной переделке.

А я сижу, пью остывший кофе и думаю о том, что иногда самый прямой путь — дать людям достаточно верёвки, чтобы они сами себя повесили. Я вручил им шанс честно отработать свою свободу. Они выбрали предательство.

Значит, теперь они — не просто наёмники для диверсии. Они — расходный материал. И урок для всех, кто в будущем задумает меня обмануть.

Толик справится. Я в этом уверен. Он не стал бы моим гвардейцем, если бы не умел думать и действовать в критической ситуации.

Смотрю на Сашку. Он сидит, не шелохнувшись, его глаза прикованы к динамику, будто он может увидеть сквозь него.

Сейчас начнётся. И мы услышим всё. Каждый удар, каждый крик, каждое слово. Благодаря Фёдору и его устройствам. И благодаря моему решению не доверять тем, кому доверять нельзя.

Жизнь, как всегда, оказывается интереснее любого плана.

Деревня Старое Аджи-Кой

Толик не бежит сразу. Сначала бросается в угол своей лачуги, где под половицей лежит спрятанный в тряпье пистолет. Засовывает его за пояс под рубаху. Потом хватает тяжёлый лом, который валяется у порога, — более убедительное и менее подозрительное оружие для простого парня.

Только тогда он выходит их дома и крадётся на звук, чтобы застать этих идиотов врасплох. Но тут звучит женский визг.

Девушка — совсем молоденькая, лет восемнадцати — прижата к стенке сарая двумя мужчинами в замызганной одежде. Один держит её за руки, другой, ухмыляясь, водит грязными пальцами по её лицу.

Остальные четверо стоят чуть поодаль, оглядываясь по сторонам, с дубинами в руках. Их лица напряжены, но глаза горят алчностью и похотью.

— Отстаньте! — всхлипывает девушка, пытаясь вывернуться. — Помогите! Отец!

— Ничего твой папа не услышит, красавица, — хрипит тот, что держит её. — Сейчас мы с тобой по-хорошему…

Толик не окрикивает их и даже не пытается оповестить, что он здесь. Он появляется как тень, и первым же движением всаживает конец лома в бок ближайшему бандиту. Тот ахает, сгибается пополам и падает на землю, хватая ртом воздух.

Остальные оборачиваются, застигнутые врасплох. Они явно не ожидали такого сопротивления.

— Ты чё, сука? — рявкает тот, что щупал девушку, отпуская её и разворачиваясь к Толику. Он крупнее других, с перебитым носом и диким взглядом.

Девушка, воспользовавшись моментом, вырывается и отпрыгивает к стене, её глаза, полные слёз, прикованы к Толику.

Его движения отточены годами тренировок в гвардии Скорпионовых. Лом в его руках превращается в смертоносное оружие. Толик наносит короткие, хлёсткие удары по суставам, по коленям, по кистям, выбивая дубинки из рук напавших.

Первый бандит с перебитым носом получает прямо в кадык. Он хрипит, хватается за горло и откатывается в сторону. Второй, пытавшийся зайти сбоку, получает удар по руке — хруст кости отчётливо слышен даже в суматохе. Третий просто пытается убежать, но Толик догоняет его за два шага и бьёт ломом по спине, сбивая с ног.

Это занимает меньше минуты. Шестеро лежат на земле: кто стонет, кто хрипит, кто пытается ползти. Толик стоит над ними, тяжело дыша.

Только теперь он поднимает голову и кричит, но не от страха, а громким, тревожным голосом, который несётся над крышами:

— Тревога! К оружию! Грабители!

Из домов тут же начинают выскакивать мужчины — с топорами, вилами, охотничьими ружьями. Женщины — с серпами, сковородками, кто с чем. Они видят незнакомцев с дубинами, которые, хромая, уже бегут прочь, плачущую девушку у стены и «Трофима», стоящего с ломом в руках.

Сергей появляется одним из первых. Он смотрит на девушку, которая, рыдая, бросается к нему, потом на Толика, потом на бандитов.

— Что здесь происходит? — спрашивает он.

— Они… они напали на меня, — выдыхает девушка, прижимаясь к отцу. — Хотели… Трофим… Трофим меня спас.

Взгляд Сергея скользит по лежащим бандитам, по лому в руке Толика. Что-то в его глазах меняется.

Суета длится несколько минут. За бандитами отправляют погоню.

Толик стоит немного в стороне, опираясь на лом, и медленно приходит в себя. Адреналин отступает, и он начинает чувствовать, как ноют мышцы и дрожат руки.

Он сделал всё как надо. Спас девушку, поднял тревогу, бандиты сбежали. Всё по плану. Граф будет доволен. Миссия выполнена.

Девушка, Маша, подбегает к нему. Её лицо заплакано, но теперь на нём сияет безмерная благодарность.

— Трофим… — шепчет она и, не в силах сдержаться, бросается ему на шею, обнимает так крепко, как только может. — Спасибо… Спасибо тебе большое! Если бы не ты…

Её тело дрожит, и Толик, слегка растерянно, похлопывает её по спине. Он не привык к такому внезапному проявлению благодарности со стороны девушек. Но ему приятно.

— Да ладно… Всё нормально. Нельзя же было стоять и смотреть, — и это вовсе не игра, он бы сделал это ещё тысячу раз и без приказа.

К ним подходит Сергей. Он смотрит на Толика долгим, изучающим взглядом. Потом протягивает руку. Толик, высвободившись из объятий девушки, пожимает её. Рука Сергея твёрдая и сильная.

— Спасибо, Трофим, — говорит Сергей, и его голос звучит искренне. — Неизвестно, что бы эти подонки успели натворить, если бы не ты. Ты спас не только мою дочь. Ты спас честь всей деревни. Мы не забываем таких дел.

— Да я просто… оказался рядом, — скромно говорит Толик, опуская голову. — Рад, что был полезен. Это же мой дом теперь.

— Именно, — кивает Сергей. Его голос звучит почти торжественно. — Это теперь твой дом. И раз уж ты встал на его защиту, как свой, значит, тебе здесь место. Особое место.

Толик кивает, ожидая продолжения благодарностей или, может, предложения стать стражем. Но Сергей произносит следующую фразу так спокойно и просто, будто объявляет о решении починить забор.

— А раз так, ты теперь обязан жениться на моей дочери.

Толик смотрит на Сергея, пытаясь понять, не ослышался ли он.

Потом переводит взгляд на Машу. Она стоит, опустив глаза, и щёки её горят ярким румянцем, но она не выглядит удивлённой или возмущённой.

— Я… что? — выдавливает из себя Толик.