Волшебная сказка Томми

Что было не так

Я напоминаю, что мы с Паулиной были пьяны и что, когда мы с ней виделись в последний раз, у нас случился безудержный и ненасытный секс. Кабинка для инвалидов была свободна, и мы завалились туда вдвоем и принялись обниматься и трогать друг друга за все места, и как-то само собой получилось, что она села на унитаз, на крышку, а я встал перед ней, так что мои гениталии оказались как раз напротив ее лица. Короче говоря:

Она расстегнула молнию у меня на брюках и... ну, в общем, вы поняли... а я достал из кармана пакетик с коксом (у меня с собой было) и занялся выкладыванием дорожки на крышке бачка. Да, я понимаю, как это смотрелось со стороны: девушка делает мне минет, а я в это время готовлюсь занюхаться кокаином в сортире для инвалидов. (В свое оправдание могу сказать, что девушка работает сурдопереводчиком для глухих. Ну хорошо, хорошо. Не смешно.)

Честно признаюсь, меня заводила вся эта сомнительная ситуация. Меня всегда возбуждал секс в общественных туалетах и особенно — в кабинках для инвалидов. В этом есть что-то особо порочное. И кокаин... поскольку я потребляю его очень редко, для меня это как атрибут феерических семидесятых. «Студия 54»*, беспорядочные половые связи в положении стоя у стенки, разгул свободного секса. Так что я искренне удивился, когда Паулина, услышав, как я занюхиваю порошок, и, безусловно, почувствовав, как я резко подался вперед, чтобы дотянуться до крышки бачка (Господи, только теперь до меня дошло, что она могла бы подавиться), тут же выплюнула мой член, оттолкнула меня и сказала: «Томми, ты что, принимаешь наркотики?!» Представьте себе картину. У меня из левой ноздри высыпается кокс, в руке зажата свернутая в трубочку десятифунтовая бумажка, с моего члена, стремительно уменьшающегося в размерах, мне прямо на брюки (к несчастью, совсем светло-серые) стекает слюна Паулины, и в довершение всех радостей мне читают пространную лекцию о вреде наркотиков, причем не кто-нибудь, а разъяренная женщина с золотым крестиком на шее, и все это происходит в кабинке для инвалидов в сортире «Планеты Голливуд».

* Легендарный богемный ночной клуб в Нью-Йорке в конце 1970-х годов.

И тут кто-то стучится к нам в дверь.

Я смеюсь.

С тех пор я больше ни разу не виделся с Паулиной.

Она сказала, что никогда не принимает наркотиков и не хочет общаться с людьми, которые их принимают, на что я ответил, что в таком случае ей лучше сразу уйти домой, потому что большинство из присутствующих удолбаны по самое не хочу и ей будет трудно найти себе подходящего собеседника, и потом, алкоголь — это что, не наркотик?! А она очень даже охотно его потребляет. Но Паулина не стала вступать в дискуссию. Она просто ушла, а я подобрал с пола все, что вывалилось у меня из карманов (Во! Вероятно, тогда-то я и потерял зажигалку!), добил последние крупинки кокса, оставшиеся на бачке, и высушил влажные пятна на брюках под сушкой для рук. Через пару минут я вернулся в бар, совершенно убитый и Паулининой вспышкой, и потребленным продуктом. (Кокс оказался на редкость паршивый.)

И увидел, что Сейди беседует с красивым мужчиной: высоким, изящным и стройным, но при этом вполне даже мужественным. Сперва я подумал, что он индус, но оказалось, что грек. У него были блестящие черные волосы, короткая стрижка и удивительные руки. Я в жизни не видел, чтобы у мужчины были такие красивые руки: мускулистые, но длинные и элегантные. Чарли заметил, что я смотрю на его руки, но не смутился и не отвел взгляд. Собственно, поэтому я на него и запал. Потому что он не отвел взгляд. Мне показалось, что вид у него не то чтобы испуганный, но какой-то слегка растерянный и даже по-детски робкий, но потом он сказал эту фразу про спички, и я понял, что он никакой не растерянный и не робкий. Мы тут же принялись прикалываться, все втроем, и Чарли ткнул пальцем в меню и сказал, что его больше всего веселит «фруктовое попурри».

После клуба Чарли поехал к нам, и мы все втроем завалились в постель в спальне Сейди и добили мой кокс, выложив дорожки на «Николасе Никлби» Диккенса, которого Сейди тогда читала. Вернее, пыталась читать. Сейди, помнится, провела пальцем по глянцевой обложке, собирая остатки, потом втерла их в десны и сказала, что Диккенс сегодня вкусный, как никогда. Мы еще долго болтали и скрипели зубами. Ближе к пяти утра, когда стало совсем уже тяжко, мы с Чарли предприняли вылазку за жвачкой на ближайшую автозаправку на Аппер-стрит, а по дороге домой мы с ним зависли на улице и принялись целоваться. И вовсе не потому, что нам вставило коксом. Это были особенные поцелуи — мягкие, нежные, как обещание чего-то большего. Когда мы оторвались друг от друга, я посмотрел на него и увидел, что он опять очень внимательно смотрит на меня — не моргая, пристально и уверенно. Вернувшись домой со жвачкой, соком и леденцами, которые мы никогда есть не будем, но они выглядели так красиво и аппетитно под неоновой ракушкой «Shell’a», мы не пошли к Сейди. Мы пошли сразу ко мне. Мы жевали одну жвачку на двоих, передавали ее друг другу и целовались взасос. Так целовались, что у меня даже сводило челюсти. На следующий день у меня на лице высыпало раздражение от щетины, но мне было на это плевать.

Утром он ушел рано, чтобы собрать Финна в школу. Я пошел к Сейди и забрался к ней под одеяло.

— Ты как себя чувствуешь, солнце? — пробормотала она сквозь сон.

— Меня тащит от Чарли. От них обоих*. — Я прижался теснее к Сейди, счастливый, и сонный, и уверенный, что Чарли тоже войдет в нашу маленькую семью.

* Чарли — другое название кокаина на наркослэнге.

Потому что у нас семья. Семья из трех человек: меня, Сейди и Бобби. Мы любим друг друга, и заботимся друг о друге, и доподлинно знаем, что мы всегда будем вместе. Наша любовь безусловна и безоговорочна, как в обычной семье, мы раздражаемся друг на друга, и психуем, и даже, бывает, ругаемся, как опять же в обычной семье, но мы не считаем, что раз мы семья, значит, кто-то кому-то чего-то должен. И в этом наше отличие от обычной семьи.

Я помню наши семейные рождественские посиделки у бабушки с дедушкой, когда я был совсем маленьким. Это было ужасно. Гостиную переполняли флюиды кипящей злобы. Я ненавидел двоюродных братьев, и они отвечали мне тем же. Мужчины напивались, падали на диваны и тупо таращились в пространство в ожидании первого намека на ссору, словно бродячие псы — в ожидании драки. А на кухне тем временем происходили локальные войны за зону гастрономического влияния между бабушкой, мамой и тетками. Вечером, когда мы — дети — ложились спать, мама и тетки еще долго сидели на кухне и вяло переругивались друг с другом, и кульминацией всего этого священнодействия была неизменная мантра: ты можешь выбрать себе друзей, но семью не выбирают.

Так что мы с Сейди и Бобби взяли все самое лучшее от обоих миров: мы были друзьями, которых выбрали себе сами, — друзьями, которые стали семьей.

Я уже даже не помню, что это такое — моя настоящая семья. Остались только какие-то смутные воспоминания: мелкие родственные пакости на рождественских праздниках, тоскливые ужины в полном молчании, бесконечные вечера перед теликом, отчаянная надежда, что сегодня тебя не отшлепают перед сном, и обида, и недоумение, за что меня наказал справедливый Боженька, сделав единственным сыном вечно сердитого и раздраженного отца. Моя настоящая семья — это полный пиздец. Я был так счастлив, когда ушел от родителей и стал жить один, а потом встретил людей, таких же, как я, и мне всегда было так страшно, что кто-нибудь вломится в наш крошечный потайной мир и все там испортит своей ординарностью и неумением понять, кто-нибудь наподобие моих родителей — ограниченных, заурядных, не умеющих и не желающих понимать.

Но Чарли все же вошел в нашу маленькую семью. Хотя, конечно, не полностью, потому что он не живет с нами, да и сам я давно зарекся жить с человеком, с которым сплю — я попробовал один раз и, скажем так, понял, что это не для меня, — и у нас просто не было возможности испытать его в полной мере. Но из всех наших знакомых он у нас — самый близкий. Чарли действительно замечательный. И еще у него есть Финн, что существенно подняло его рейтинг в наших глазах. Финну всего лишь восемь, но он уже личность. И он все-все понимает. Ему очень нравится наша квартира, потому что здесь много игрушек и всяких прикольных штуковин и все вокруг совершенно безумное, разноцветное и яркое. В те дни, когда Финн ночует у нас, мы с ним подолгу болтаем, пока он купается в ванне, считаем открытки и разговариваем обо всем на свете.

После ванны Финн встает голышом в углу, рядом с нашим манекеном, обвешенным полотенцами, а его папа заходит в ванную и моет руки, а потом делает вид, что ужасно испугался, когда этот новый крошечный манекен вдруг оживает и со смехом и громкими воплями хватает его за ногу.

Финн — живой пример того, как все хорошо получается в новой семье. (Что, как правило, означает, что в старой семье все было нехорошо.) У него папа-гей (раньше Чарли был би, но теперь, как он сам говорит, он все больше и больше склоняется к чистому гомо), а свою маму он видит от силы два раза в год. (Она работает поварихой в каком-то охотничьем домике в Чили. Сразу после разрыва с Чарли она отправилась в длительное путешествие из серии «познай себя и найди свое место в жизни». В итоге нашла свое место в жизни и теперь приезжает домой исключительно спорадически. Как правило, по иронии судьбы, на свадьбы близких и дальних родственников. На самом деле она очень милая и приятная.) Но у Финна теперь есть большая семья в лице нас. Мы часто с ним видимся, и почти каждые выходные он ночует у нас. И это классно. В общем и целом. Я имею в виду, что это действительно тяжело — ведь мы все понимаем, как сильно он к нам привязался. И мы тоже к нему привязались. Мы его любим. И если... нет, не если, а когда мы с Чарли расстанемся, тогда, наверное, мне придется просить у него право на посещение ребенка. Нет, я серьезно. И Сейди с Бобби меня поддержат. На прошлой неделе во время очередного «строго семейного» ужина с вином мы все трое расчувствовались и заговорили о том, как сильно мы любим Финна, и они мне сказали, что каждый раз, когда они знают, что Чарли должен прийти ко мне, они очень надеются, что он приведет с собой Финна.

Мне очень нравится, как Финн рассуждает и как он общается с нами. Для него не существует неясных или запретных тем. Мы садимся смотреть телевизор и вдруг заводим серьезный разговор о смерти или о том, кто придумал трусы. Как-то утрам он пришел ко мне в спальню и спросил у папы:

— Вы с Томми вчера занимались сексом?

Я обомлел, а Чарли совершенно спокойно ответил:

— Да, Финн, мы занимались сексом. А почему ты спросил?

— Потому что от вас обоих пахнет полночным потом, — сказал Финн и забрался в постель, протиснувшись между нами. Полночный пот. Мне ужасно понравилась эта фраза. Она меня просто сразила своим совершенством.

Финну нравилось гладить меня по голове, когда у меня были совсем короткие волосы. Он говорил, что мой «ежик» похож на застежку-липучку. Финн — на редкость чувствительный ребенок. Ему нравится прикасаться к вещам, чтобы узнать, какие они на ощупь. Все свои переживания он описывает по тому, что он чувствовал, а не по тому, что случилось. Наверное, поэтому мы с ним так хорошо понимаем друг друга: я воспринимаю мир точно так же, как он. Не умом, а чувствами. Мне всегда было трудно формулировать свои мысли. Мне проще сказать, что я чувствую. Однажды я съездил в отпуск в Югославию, когда она еще была Югославией. Там было волшебно. Очень красивая страна, живописная, теплая. И люди там очень радушные. Но у меня было чувство, что что-то не так. И что получилось? Спустя буквально два месяца там началась война. Тот отель, где я жил, взорвали. Бывшие соседи насиловали и убивали друг друга. Я всегда доверяю своей интуиции. Даже если она ошибается, потому что все происходит не просто так, и если случается что-то плохое, это тоже зачем-нибудь нужно.

Как это было в тот раз, когда я безумно влюбился. Уже на третий день знакомства. Это была БОЛЬШАЯ ЛЮБОВЬ — та, которая на всю жизнь, и больше никто мне не нужен. Сейди с Бобби встревожились не на шутку. Они за меня волновались, и я это видел, но они ничего не сказали. Да и что бы они мне сказали?! Я был счастлив и чувствовал, что все правильно, что именно так и должно быть — только так и никак иначе, — и я все равно бы не стал их слушать, даже если бы им хватило смелости проткнуть мой радужный мыльный пузырь. Я следовал велению сердца.

А потом, разумеется, все стало плохо, и, проснувшись однажды утром, я посмотрел на женщину, спящую рядом со мной (да, это была женщина), и вдруг увидел, что она мне чужая. Ее грудь — на которой я плакал слезами безмерного счастья, когда эта женщина, которую я не знал, шептала мне, что она будет заботиться обо мне всегда, — казалась теперь совершенно абстрактной. Как грудь какой-нибудь девочки из журнала. И вот тогда я осознал, в чем мораль всей истории с этой женщиной: мы должны сами заботиться о себе. Да, человеку нужна поддержка и помощь, и чтобы его приласкали и проявили к нему внимание, и что там еще пишут в брошюрках из серии «помоги себе сам», но мы должны сами заботиться о себе. Да, я понимаю, что это избитая истина. Но жизнь научила меня, что все именно так и есть. И мне это нравится.

Под Новый год мне прислали мессагу по электронной почте. Там говорилось о том, что далай-лама сказал по поводу нового тысячелетия, и мне очень понравилась одна фраза: «Человек должен уважать себя, уважать других и уметь отвечать за свои поступки». Хорошо сказано. Умный он человек, далай-лама.

Но Финн — это особенный случай. Он не мог сам о себе позаботиться. Пока он еще маленький, ему приходится полагаться на взрослых — на тех, кто знает о жизни больше. И как-то вдруг так получилось, что и я тоже стал этим взрослым, который все понимает в жизни или хотя бы должен понимать. Такого со мной еще не было.

Вода остыла и стала холодной, то есть по-настоящему холодной. На улице уже зажглись фонари, и странные тени легли на стены.

Блин, да что такое со мной сегодня?!