Волшебная сказка Томми

18. А все было так хорошо... (часть третья)

Разумеется, я опоздал. Ее страшно бесило, что я постоянно опаздываю. Она считала, что я делаю так нарочно. И теперь я понимаю, что да. Действительно нарочно. Я поздно вышел из дома и помчался бегом до Хайбери-корнер в наивной надежде поймать такси, и меня вдруг прошибло — а ведь так было всегда! Мне сразу вспомнились все остальные разы, когда я точно так же бежал к этому самому перекрестку — в той же самой ситуации. Когда мы с ней встречались в баре или ресторане, я опаздывал всегда. Таким образом я ограждал себя от неприятных переживаний: приходил позже, чтобы не ждать ее и не видеть, как все мужики в заведении пялятся на нее, когда она заходит. Ощущение действительно малоприятное. Может быть, поначалу мне это льстило. Когда прифигевшие мужики начинали искать глазами счастливчика, которому досталась такая девочка, и находили меня, скромно сидящего в уголке, мне хотелось выкрикнуть во весь голос: «Да! Знаю, знаю! Мне самому тоже не верится!» Но уже очень скоро самодовольное ощущение собственной крутизны сменилось яростной злостью на этих дятлов, которые пялятся на мою девушку, и раздражением на Индию, которой так явно нравилось, что на нее обращают внимание. Только не поймите меня неправильно. Нам всем нравится быть в центре внимания. И мне совсем не хотелось портить ей удовольствие от процесса. Но меня это по-настоящему напрягало, и чтобы не нервировать себя лишний раз, я стал опаздывать, хотя она и говорила, что в мое отсутствие внимание других мужиков доставляет ей значительно меньшее удовольствие по сравнению с теми разами, когда я имеюсь в наличии. По этой причине она начала приходить еще позже меня, и я, стремясь ее переиграть, старался прийти еще позже, и в конечном итоге мы стали встречаться либо у нее, либо у меня дома, а потом шли куда-нибудь уже вместе. Забавно, правда? Игры, в которые играют люди. И вот я снова в игре. Видимо, это уже подсознательно. На уровне рефлексов. Мы встречаемся у нее, а не где-нибудь в ресторане, так что мне вроде бы незачем опаздывать. Мы договаривались на восемь, и я обещал, что приеду вовремя. Однако уже половина девятого, а я еще даже не сел в такси. Да уж, старые привычки — твари живучие.

Я не пытаюсь оправдываться, но в моем опоздании в равной степени виноваты и Сейди с Бобби. Когда я спустился в гостиную, дверь в кухню была нараспашку, и они поджидали меня за столом, заставленным всякими вкусными штуками, и заразительно смеялись, подняв бокалы с вином. Это был, безусловно, спектакль. Они услышали, что я спускаюсь по лестнице, и изобразили заливистый хохот наподобие смеха статистов в плохой комедии — того самого смеха, который как будто включается на середине, без всякого перехода, а потом так же резко смолкает, словно кто-то нажал кнопку ВЫКЛ. Они сделали это специально, чтобы я осознал, и проникся, и пожалел о том, что по собственной дурости пропускаю наш традиционный воскресный домашний ужин. И хотя я понимал их мотивы (в общем, не самые добросердечные и душевные), мне все равно стало смешно, и я зашел в кухню, чтобы немного с ними поболтать.

— Ой, Томми, мы думали, ты уже ушел, — сказала Сейди. — А мы тут как раз вспоминали, как нам всем было весело в прошлый раз, и в позапрошлый, и в позапозапрошлый. Каждый наш ужин по воскресеньям — это сплошной вечер смеха. Да, Бобстер?

— Да, Сейди. У нас всегда весело. Каждое воскресенье. И сегодняшний вечер не будет исключением.

Они опять рассмеялись все тем же дурацким наигранным смехом и так же резко умолкли.

Они явно ждали моей реакции, и я решил, что не надо их разочаровывать:

— Ладно, я уже понял, что сегодняшний вечер вы проведете гораздо приятнее, чем я.

— Ну, я нисколечко не сомневаюсь, что Индия накормит тебя вкусным ужином. — Сейди может быть редкостной стервой, когда захочет.

— Ага, — кивнул Бобби. — Ты ведь любишь салат-латук?

— Бесполезно, ребята. Ваши подколки не действуют. Я все равно пойду к ней, и ничто меня не остановит. А вообще странно... Я думал, вы понимаете, что для меня это важно.

— Мы все понимаем, мой сладкий, — сказала Сейди, отпивая вино. — Но пойми и нас тоже. Нам же хочется повеселиться.

— Во, кстати. Ты захватил презервативы? — Бобби никак не унимался.

— Нет, не захватил. Потому что они не понадобятся. — Я сел за стол и налил себе полный бокал. — Мы же договорились, что я не буду с ней трахаться.

Эта шутка была хитом всех выходных. При всяком удобном случае Сейди или Бобби подходили ко мне и говорили, строго хмуря брови: «Только не вздумай с ней трахаться». В первые три тысячи раз это было смешно, но потом стало уже утомлять.

— Кх-кх, — многозначительно кашлянул Бобби.

— Кх-кх-кх, — отозвалась эхом Сейди.

— Я не буду с ней трахаться, — повторил я решительно.

Но я ее трахнул. И это лишь половина проблемы.

Мы с Индией были забавной парой. Все так говорили. Она — высокая, стройная, изящная. Явно выше, стройней и изящнее меня. Плюс к тому она стильная и элегантная, а я, как, наверное, вы уже догадались, не успел занять очередь в первой сотне, когда проходила раздача вышеупомянутых качеств. Да, Индия — манекенщица и фотомодель, и ей положено выглядеть стильно и элегантно, но даже когда она не наряжается специально, даже в самой обычной футболке и джинсах, даже в моей старой домашней рубашке и потрепанных тапочках (которые на мне смотрятся именно так, как обычно и смотрятся старые вещи для дома, а на ней превращаются в произведения искусства дивной красоты) она все равно выглядит так, словно на ней надето что-то невообразимо модельное и шикарное. Как я уже говорил, она очень красивая. Ее красота — объективная данность. Она не нуждается во вспомогательных средствах типа дизайнерских тряпок или умело наложенного макияжа. Индия красива всегда: и утром, когда только-только встает с постели, и когда выходит из душа, и даже когда ковыряет в носу. Ее красота — это что-то почти сверхъестественное, запредельное.

Иными словами, внешне мы не подходили друг другу настолько, что всем было странно, как у нас с ней могло что-то быть. Я, конечно, стараюсь следить за собой, но все равно выгляжу так, как будто вот только сейчас встал с постели. А Индия всегда выглядела безупречно, словно сошла со страницы глянцевого журнала. Нередко так оно и было на самом деле. И все-таки мы были вместе. Нам было весело и интересно друг с другом. Мы много смеялись. Вопреки общепринятым представлениям о категорической несовместимости красоты и ума Индия была далеко не глупой. И это несоответствие делало ее еще более привлекательной, еще более красивой — если такое вообще возможно. В каком-то смысле мы с ней были очень похожи в наших взглядах на мир, отличных от взглядов большинства остальных людей. Мы никого не осуждали, мы ненавидели несправедливость, предубеждение, мелочность и ограниченность во всех проявлениях, и мы были просто без ума друг от друга. Как-то раз, еще в самом начале, я сказал Сейди, что меня в первый раз в жизни не тянет из дома по вечерам. Мы с Индией могли просидеть целый вечер дома и просто смотреть друг на друга. Нам было так хорошо вдвоем, нам никто не был нужен. И что касается секса... У нас был ослепительный секс. Нас тянуло друг к другу так сильно, что это граничило с одержимостью. Мы словно маньяки набрасывались друг на друга и давали волю своим порывам, полностью раскрепощаясь физически. Для нас не существовало никаких запретов.

И еще Индия умела поставить на место любого и никому не давала себя смутить. Однажды в баре к ней подкатился какой-то придурок, который весь вечер пытался строить ей глазки, и спросил достаточно громко, видимо, чтобы я гарантированно услышал: «А тебя не напрягает, что твой парень ниже тебя ростом?» Я уже собрался высказаться в том смысле, что: «А тебя не напрягает, что люди подумают, будто ты умственно неполноценный дебил, раз задаешь подобные вопросы?» Но Индия меня опередила. (И, наверное, оно и к лучшему, потому что товарищ был крупный: этакий мордоворот с явной склонностью к членовредительству.) Она совершенно невозмутимо проговорила: «А рост не имеет значения, когда лежишь». Индия — крутая девчонка. Ее ничем не прошибешь.

И что меня больше всего убило, когда мы с ней расстались — не считая боли разбитого сердца, безысходной тоски по потерянной великой любви и отчаяния от осознания горькой правды, что в этом мире нет ничего вечного, — больше всего меня убило, что Индия ушла от меня к человеку, с которым, по общему мнению, и следует быть такой женщине, а именно — с богатым, холеным, высоким и статным красавцем, при роскошной машине и квартире, словно взятой из рекламы кофе (где даже самые обыкновенные люди со средним достатком живут в светлых просторных пентхаусах с потрясающим видом из окон). Я имею в виду вышеупомянутого Карла, мальчика в безупречно отглаженных брючках, разъезжающего на «порше».

Это действительно грустно, когда людей замыкает на так называемом «своем» типе. Или на типе, который, по мнению всех остальных, подходит им лучше всего. Меня всегда раздражало упорное стремление окружающих навязать мне свои представления о себе. Мне казалось, что в этом мы с Индией солидарны, но она все-таки не смогла сломать устоявшиеся стереотипы. Это особенно грустно, потому что на самом деле Карл — не ее тип мужчины. Да, он ответственный, надежный, серьезный, высокий, ухоженный — пусть заурядный и скучный, но зато он никогда не опаздывает на свидания, и ей никогда не придется платить за него в ресторане, потому что его кредитная карточка временно не обслуживается, и ему даже в голову не придет предложить ей затеять секс на троих, и он не будет сношаться с мальчиками по выходным, когда ее не бывает в городе. Так что, наверное, у него есть свои плюсы.

Вот только его самого больше нет. Был и сплыл. И по странной иронии судьбы, я сейчас еду в его пафосную квартиру из кофейной рекламы, с консьержками в каждом подъезде, огороженной охраняемой территорией и изумительным видом на город — в его роскошные апартаменты, в эту нацистскую берлогу, где Индия почему-то живет до сих пор. Кстати, странно. В голове звякнул тревожный звоночек. Почему она все еще живет у него? Почему не переехала к себе? Может быть, они не расстались по-настоящему. Может быть, они просто решили какое-то время пожить отдельно — устроить себе что-то вроде проверки чувств. Может, она позвала меня лишь для того, чтобы понять, держит ее что-то в прошлом или уже нет. Она испытает себя на мне, и если это испытание пройдет успешно, она вернется к своему ненаглядному Карлу, побежит со всех ног и прямо с разбегу упадет в его крепкие бугорчато-мускулистые объятия. (Вернее, вспученно-раздутые. Готов поспорить, что, если бы на него вдруг напали грабители и закричали бы «Руки вверх!», он бы просто не смог поднять руки выше уровня локтей, и его пристрелили бы на месте, и это стало бы местью за всех нас, щупленьких и худосочных.) Рисуя в воображении эту счастливую картину, я позвонил в домофон, и, даже не спрашивая, кто пришел, Индия открыла мне дверь, и я вошел в святая святых — в подъезд шикарного дома, где у Карла была шикарная кофейно-рекламная квартира.

Там было два лифта. Один стоял на первом этаже, и можно было поехать сразу, но я решил подождать второго, потому что, когда я был здесь в последний раз, в ту судьбоносную Ночь Гая Фокса, когда Индия ударила меня по лицу, я на обратном пути со всей силы пнул стену лифта, и мне хотелось посмотреть, есть ли там до сих пор вмятина. Плюс к тому ожидание лифта добавляло к моему опозданию еще пару-тройку минут.

На самом деле я даже расстроился, когда обнаружилось, что вмятину убрали. Да, я все понимаю. Прошло почти полтора года. И все-таки... Все-таки стены лифта были ровными, гладкими и... безупречно отутюженными.

Она ждала меня на площадке у открытой двери в квартиру. Я увидел ее и застыл на месте. Просто стоял и смотрел, молча впивая ее в себя. Сегодня она была аи naturel*. Волосы рассыпались по плечам в их естественном вьющемся состоянии — без искусственного распрямления и разглаживания, как Индия ходила обычно. И она была в пижаме. Ой-ой-ой.

* натуральный, естественный (фр.).

— Ты чего встал? Давай проходи. А то я почти не одета, — сказала она.

— Я вижу. — Я прошел по короткому коридорчику и встал перед ней. — Ждешь кого-то из старых любовников или чего?

Она ничего не сказала. Лишь улыбнулась и заключила меня в объятия. Блин, она и вправду такая высокая. Мой нос оказался как раз над ее плечом, и первое, что меня ошеломило, был запах. Ее запах. У каждого человека есть свой собственный запах, а ее запах я помнил на уровне рефлексов. Он навсегда отпечатался у меня в мозгу. И я сейчас говорю не про духи или какой-нибудь ароматический гель для душа. Я говорю про ее собственный запах. Через несколько месяцев после того, как мы с ней разошлись, я нашел у себя в шкафу ее старую рубашку, и она все еще пахла ею. Эта рубашка хранится у меня до сих пор. А еще у меня остались ее трусики, две пары, но сейчас мы не будем вдаваться в подробности. Для меня запах имеет большое значение. Первое, что я делаю с новыми партнерами, — хорошенько обнюхиваю.

— Как я рада, что ты пришел, Томми. Я так по тебе соскучилась. — Она чуть отстранилась и посмотрела на меня взглядом, направленным сверху вниз. Ее руки так и остались лежать у меня на плечах. Я себя чувствовал примерно так же, как в тот раз, когда был совсем маленьким и меня привезли в гости к тетке, с которой я не виделся несколько лет. Теперь Индия должна была сказать что-то вроде: «Какой ты большой! Дай-ка я на тебя посмотрю». Но вместо этого заговорил я.

— Я соскучился по твоему запаху.

Мы вошли в квартиру, и Индия спросила, не хочу ли я пива. На самом деле мне совсем не хотелось пива. Но мне хотелось, чтобы его выпила Индия. Еще одна вещь, по которой я страшно соскучился: наблюдать, как роскошная фотомодель пьет «Корону» из горлышка. Разумеется, на этот раз вместо «Короны» был «Хейнекен». Еще одно напоминание о Карле, которое испортило мне настрой на невинную реминисценцию. Я вдруг испугался, что Германия пойдет основным лейтмотивом сегодняшнего вечера: жареные колбаски, яблочный штрудель, пиво, Штраус (Рихард, а не Иоганн), тихонько шуршащий в колонках, и кульминацией всего этого станет стаканчик шнапса и пение хором под Курта Вайля.

Она отпила пива, вытерла рот рукавом пижамы и смачно причмокнула губами.

— Хорошо, — сказала она и рыгнула.

— Ja, — сказал я, все еще пребывая в кошмарной фантазии на немецкую тематику. — Das ist gut*

* Да... Хорошо (нем.).

Она нахмурилась.

— Очень смешно. Наверное, нам надо сразу поговорить, и прояснить все насчет Карла, и больше к этому не возвращаться. Потому что я позвала тебя не для того, чтобы весь вечер выслушивать ехидные замечания с претензией на остроумие. — Она смотрела мне прямо в глаза.

— Ладно, увидимся как-нибудь. — Я направился к двери.

— Томми, не надо все портить. Я понимаю, тебе тяжело. Но мне тоже сейчас нелегко. Давай хотя бы попробуем поговорить. Как взрослые люди. Хорошо?

Вот сука.

— Так с каких это пор ты пьешь «Хейнекен»? — спросил я сердито.

— Господи, Томми! Может быть, уже хватит?! Почему нельзя просто забыть все, что было?

Ну вот, снова это «забудь все, что было». Где-то я это уже слышал. Внезапно я перенесся назад во времени, в ту же самую комнату, но полтора года назад, и за окном только что отгорел фейерверк.

— То же самое ты мне сказала, когда мы виделись в последний раз. Это были твои последние слова, — сказал я очень спокойно. — Я все забыл, можешь не сомневаться. Пережил и превозмог. Если бы я ничего не забыл, если бы что-то осталось, я бы сегодня сюда не пришел. — Я сделал паузу, но Индия молчала, и я продолжил: — Раньше ты пила «Корону», а теперь пьешь «Хейнекен». Я просто не знал, что твоя любовь ко всему немецкому простирается и на пиво тоже, вот и все.

Да, я еще только пришел, а все уже было не так.

— Ну, ебать тебя в жопу.

Ничего себе. Индия ругается матом! Индия теперь ругается матом! Сейди охренеет, когда узнает.

— Меня не получится. Тебе нечем. Давай лучше тебя. — Интересно, и как она отреагирует? Я сам не верил, что я это сказал! Я не хотел никаких непристойностей. Во всяком случае, вот так сразу. Когда я выходил из дома, Бобби с Сейди хором пропели мне вслед: «Только не вздумай с ней трахаться!», и я прилежно повторил, что не буду. И действительно не собирался. У меня просто вырвалось.

Ее губы дрогнули, она отвернулась, а потом вдруг покраснела. Вот тогда я и понял, что мы с ней трахнемся. Она покраснела, а потом вновь повернулась ко мне и улыбнулась:

— Садись, животное.

После этого мы оба расслабились. Слова, которые вырвались под обратным ударом боли, могли бы испортить все разом и навсегда, и вечер мог бы закончиться уже тогда, не успев толком начаться, но все получилось наоборот. Для кого-то это, наверное, дико и странно, но если нам для того, чтобы расслабиться, нужно обидеть друг друга и признать факт наличия сексуального напряжения, значит, быть по сему. Как говорится, прежде чем осуждать, ты хотя бы попробуй.

Я сел на диван — низкий, широкий и очень удобный. Индия села в кресло, так что нас разделял деревянный журнальный столик (не иначе, как из дремучего леса со склонов Шварцвальда). На самом деле квартира была очень славной: сплошное темное дерево, книги и мягкие кресла, в которые просто проваливаешься, когда садишься. У одного из окон стоял телескоп, приоткрывавший, как мне показалось, весьма интересный аспект Карловой психики.

— Значит, вы разошлись? — начал я. Типа я добрый доктор-психотерапевт.

— Ага, — сказала она, сделав большой глоток «Хейнекена». — Просто это не мой мужчина.

Я удивленно приподнял брови.

— Ну, ты знаешь, как это бывает. — Она улыбнулась.

— Да, знаю.

Она сидела такая грустная, глядя в пол и кусая губы.

— Не хочешь мне рассказать, что случилось?

Она подняла глаза. Одинокая слезинка медленно стекла по ее щеке.

— Случилась жопа.

Я встал, подошел, встал перед ней на колени. Положил руку ей на бедро — да, я понимаю, что этот жест не очень подходит для утешения, но я просто не знал, что делать. Все было как-то неловко и несуразно. Мне хотелось погладить ее по лицу, смахнуть слезинку, которая остановилась в уголке ее губ. Хотелось прижать ее к себе и укачивать, как ребенка, пока она не успокоится. Но я не стал этого делать. Мне показалось, что это будет неправильно. Вроде как я ей навязываюсь. Типа: «Ты не расстраивайся. Подумаешь, разбежались с бойфрендом. Когда-то мы тоже с тобой разошлись, но теперь я с тобой, я тебе помогу и утешу».

Нет, мне хотелось, чтобы она сама обратилась ко мне за помощью и утешением. И дело не в том, кто сильнее, а кто слабее. Дело не в противостоянии, кто — кого. Просто есть гордость, есть чувство собственного достоинства... В общем, вы понимаете, что я пытаюсь сказать.

Она положила ладонь мне на руку, всхлипнула и сказала:

— Есть хочу — умираю. А ты?

Ужин не поражал кулинарными изысками. Индия приготовила что-то типа сборной солянки. Она никогда не умела готовить. Видимо, это было остаточное проявление патологического страха набрать лишний вес, который развился у нее, когда она лишь начинала работать моделью. Сейчас она стала старше, она стала женщиной, и ей уже незачем было доводить себя до скелетообразного состояния, чтобы получить работу в модельном бизнесе. Прошли те времена, когда Индия бледнела при одном только упоминании о жареной картошке. Также она открыла для себя радости лестничного тренажера и прочих (в равной степени скучных и отупляющих, на мой взгляд) приспособлений для поддержания физической формы и по этому поводу иногда позволяла себе съесть что-нибудь, кроме сельдерея. Кстати, вы знаете, что сельдерей — это один из немногих продуктов, который на самом деле снижает вес? Да-да. При жевании этого растения сжигается больше калорий, чем содержится в нем. Индия однажды меня просветила.

Сельдерей тоже присутствовал в приготовленном Индией блюде. Это было что-то типа овощного рагу, которое у нормальных людей предполагается жарить в масле, постоянно помешивая. А вот в данном конкретном случае помешивание явно преобладало над маслом. Видимо, масло по-прежнему считалось врагом номер один. Также присутствовал шелушеный рис (ну естественно), который всегда неизменно слипается в комья, и их надо глотать целиком, потому что они в принципе не жуются.

В общем, ужин порадовал только тем, что мы с Индией поговорили. Хотя она не сказала ничего вразумительного о причинах, почему они с Карлом расстались («У нас с ним разные взгляды на жизнь», «Так будет лучше для нас обоих» и прочие патетические высказывания в манере журнала «Hello»), она все-таки объяснила, почему до сих пор живет в этом нацистском логове. Свою квартиру она сдала, и срок аренды заканчивается только через полтора месяца. Я рассказал ей о своих проблемах с квартирой, и она сказала, что я могу какое-то время пожить у нее. Если будет совсем уж тяжко. Где-то я это уже слышал.

— По-моему, это не очень хорошая мысль, — сказал я.

— Ну, это все-таки лучше, чем оказаться на улице.

— А что подумает Карл, если решит забежать как-нибудь вечерком забрать почту и увидит меня, расположившегося на его диване и попивающего его «Хейнекен»? — спросил я.

— Мне все равно, что подумает Карл. Даже если он вдруг забежит как-нибудь вечерком и увидит нас вместе на этом диване. Он очень любезно разрешил мне пожить эти полтора месяца у него, но его это тоже устраивает, потому что он уезжает в контроль-турне на ближайшие восемь недель, и ему так или иначе пришлось бы искать человека, который присматривал бы за квартирой. И давай больше не будем о Карле, ладно?

Я забыл упомянуть, что Карл был владельцем модельного агентства, и — да — Индия была одной из его «девочек», как это принято называть. В ближайшие полтора месяца Карл собирался проинспектировать многочисленные филиалы своего агентства, расположенные по всему миру, а заодно, может быть, и «разведать» новые таланты. Эту фразу я слышал не раз, и она всегда приводила меня в недоумение. Мне действительно любопытно, как именно владельцы модельных агентств «разведывают» новые таланты? Да, существуют красивые сказки о том, как молоденькие девчонки отправляются с мамами в магазин за продуктами, а уже через месяц они — перспективные молодые модели, и их объявляют «находкой года», и они дефилируют по подиуму в нарядах от лучших модельных домов. Но лично мне представляется, что методика большинства разведчиков новых талантов (включая Карла) состоит в том, чтобы подцепить в баре какую-нибудь симпатичную девочку, заманить ее к себе в гостиничный номер под предлогом «проверить потенциал» с обещанием выгодного контракта и/или дармовой выпивки из мини-бара, за которую заплачено из средств, выделенных на представительские расходы. Называйте меня циником, если хотите.

— Ну а у тебя что нового? — спросила Индия.

Это она так пыталась вызнать, есть у меня кто-нибудь или нет.

— Да все по-старому, — сказал я. — Нянчусь с Джулианом, веселюсь с Бобби и Сейди.

(Слизываю кокаин с задниц девчонок, которых вижу в первый раз в жизни, падаю в обморок на работе, дрочу в автобусах, истерично рыдаю, клею коллажи с ребенком, продвинутым в манипулятивной психологии, при этом все на меня орут, ебут в задницу и донимают советами, чтобы я не вздумал с тобой трахаться.)

— Как они? — Ее лицо просияло при упоминании о Бобби и Сейди.

— Замечательно. Передавали тебе привет, — соврал я.

— Им от меня тоже. Передашь?

— Обязательно. — Ага, щаз.

— А... — начала она и замялась, но я уже понял, что будет дальше. Это было вполне очевидно. — ...у тебя кто-нибудь есть? Кто-то особенный?

В каком смысле особенный? Что конкретно она имела в виду? Ты свободен? В твоей жизни есть человек, который значит для тебя чуть больше, чем все остальные? Кто-то другой уже занял мое место? Ответ напрашивался сам собой: почти все, кто меня окружает, в каком-то смысле особенные, и она — в том числе. Но мне не хотелось изощряться в остроумии. Я допивал уже третье пиво, я был злой (потому что голодный), и у меня не было настроения болтать. Конкретно сейчас мне хотелось лишь одного: завалиться в постель с Индией. А потом можно будет и поговорить.

Индия ждала, что я скажу. А я думал, что сказать. Я понимал: ей неприятно, что я так надолго задумался. Но я держал паузу вовсе не для того, чтобы огорчить Индию или заставить ее помучиться. Престо я не был уверен, что мне хочется все ей рассказывать. И что она заслужила, чтобы я ей рассказал. И если совсем уже честно, я сам не был уверен в ответе. Но я все же сказал:

— На самом деле их двое. Она чуть не подавилась пивом.

— Томми, ты монстр. И кто эти люди?

— Ну, одного зовут Чарли.

— Это женщина или мужчина?

— Мужчина. Ему тридцать девять. Он очень эффектный. Смуглая кожа, красивые руки. Он веселый, уверенный в себе и вообще замечательный. И у нас с ним все классно.

— Я за тебя очень рада, — соврала она. Но я еще не закончил.

— И еще у него потрясающий член.

Она напряглась и слегка покачала головой. Я так и не понял, что это было: укоризненная снисходительность или ласковая терпимость или и то, и другое сразу.

— А кто второй?

— Финн. Сын Чарли. Вот. Я это сказал.

— У него есть сын? — Вид у Индии был слегка потрясенный. — Это здорово. Я имею в виду, ты умеешь общаться с детьми. У тебя хорошо получается. Потому что ты любишь детей. Ему сколько лет?

— Восемь. Он удивительный.

— Я за тебя очень рада, Томми, — повторила она, улыбаясь. Но мне показалось, что ее глаза подозрительно затуманились. Впрочем, я не успел убедиться, так ли это на самом деле, потому что она вдруг хлопнула себя по лбу и сказала: — Ой, у меня же еще пудинг. Чуть не забыла.

Она быстро поднялась из-за стола. Я тоже поднялся. Сам не знаю зачем. Просто поднялся и все. Я не знал, что происходит, но я был весь возбужденный, и она встала так резко и буквально рванулась к холодильнику, и я подошел к ней и спросил:

— Почему вы с ним разошлись? Только честно. Без всяких «мы разные люди» и прочей херни. Скажи мне честно, почему вы разошлись?!

Я говорил на повышенных тонах, и это ее удивило. Меня, кстати, — тоже. Свет из открытого холодильника осветил ей лицо, и я увидел, что она снова плачет. Она была такой невообразимо красивой. Хрен с ним, с Карлом, меня не волнует, почему они с ним разошлись. Но почему мы разошлись?!

Она с вызовом обернулась ко мне:

— Я хотела ребенка. А он не хотел.