Волшебная сказка Томми

Причина депрессии Томми

Ладно, приступим: я впал в депрессию, потому что вдруг осознал, что есть одна вещь, которую мне очень хочется. Очень-очень. На первобытном, глубинном уровне. Я ничего не могу поделать. Поверьте мне, я пытался. Но это желание сильнее меня. Я хочу своего ребенка.

При нормальных условиях это, естественно, не причина, чтобы наедаться снотворного в убийственных дозах. Но есть одно небольшое «но»: я не хочу — и, наверное, вообще не способен — заводить отношения, необходимые для рождения и воспитания ребенка.

Я не хочу себя связывать. Я не смогу жить с одним человеком всю жизнь. Не смогу заниматься сексом только с одним человеком — всю жизнь. Не смогу быть с ним всегда. Я знаю, что говорю. Прецеденты уже случались. Я думал, что это любовь на всю жизнь, и говорил человеку, что не брошу его никогда, а потом убегал без оглядки. На всех парах. И при этом не чувствовал себя виноватым и не мучился угрызениями совести. Это потом я прочувствовал в полной мере, что такое вина и раскаяние. А тогда мне было легко и радостно, и я бежал со всех ног, и ветер запутывался у меня в волосах, а я смеялся заливистым, звонким смехом, потому что сбежал от огромного злого дракона, который уже навострился связать меня обещанием и поработить на всю оставшуюся жизнь.

Стало быть, я не хочу притворяться, что способен на что-то такое, на что я заведомо не способен, — и что, разве это причина впадать в депрессию?! Я пытаюсь быть честным с собой — и это причина впадать в депрессию?! Да, именно так!

Давайте еще раз: я безумно хочу ребенка, но не хочу заводить никаких отношений и однозначно не хочу ни с кем жить. Без отношений ребенка не будет, а отношений как раз и не хочется. Получается замкнутый круг.

Посмотрим, какие есть варианты. Допустим, я живу с женщиной, с любой женщиной (в данном случае это без разницы), она рожает ребенка, и как только ребенок родился, я забираю его и ухожу восвояси, и таким образом получаю желаемое при отсутствии нежелательных отношений. Да, все замечательно. Но много вы знаете разведенных отцов, которые забрали ребенка себе? Ребенок всегда остается у женщины, даже если она — новое воплощение Лукреции Борджиа и по уровню материнских инстинктов сравнима с Медеей. Нет, к сожалению, радость беременности при полном неведении партнера доступна лишь девушкам. И тут возникает вполне закономерный вопрос: это нормально, что я, мужчина, хочу ребенка «без мужа»? Или это противоестественно? Лично мне кажется, что это нормальное человеческое желание. А если кто-то считает, что это что-то из области извращений или признак клинического слабоумия, то это, как говорится, его проблемы. Пришло время менять закоснелый уклад, и вы еще убедитесь, каким я буду хорошим отцом.

Но почему мне не хочется никаких отношений?

Вопрос, конечно, интересный...

Так, я, кажется, понял! Я ничего не имею против отношений как таковых, мне просто не хочется отношений исключительно с целью родить ребенка. Да, все правильно! Может, когда-нибудь я встречу женщину, с которой мне будет по-настоящему хорошо. И мы будем жить вместе. Именно потому, что нам хорошо друг с другом. Я не хочу, чтобы это было только из-за ребенка. Ребенок — это совсем другое. И потом, если подумать... Чарли же как-то решил для себя этот вопрос.

Значит, что мы имеем? Я не хочу в принудительном порядке вступать в отношения, которые скорее всего завершатся разрывом, лишь для того, чтобы осуществить свое самое заветное желание, порожденное первобытным мужским инстинктом. Разумеется, за исключением таких отношений, когда твоя женщина все понимает — то есть по-настоящему понимает. А таких женщин, наверное, не бывает. Разве что совсем безнадежные экземпляры, на которых никто не позарится даже под страхом мучительной смерти от спермотоксикоза. Да, я знаю, что это жестоко и грубо, но давайте по правде: вам лично захочется жить с человеком, который не признает за собой никаких обязательств, трахает все, что движется и не движется, и вы нужны ему лишь для того, чтобы ваш общий ребенок не ощущал себя парией на детской площадке?! И тут мы вплотную подходим к еще одной важной проблеме. Отцовский инстинкт — это сильная штука. Мужчины тоже хотят детей. Это очень мужское желание. Нет, не желание, а настоятельная потребность — заботиться о маленьком, беспомощном человечке, оберегать его, баловать и любить, просто любить. Это скорее обязанность. Но обязанность, которая не тяготит. Даже наоборот. Именно это и делает тебя мужчиной.

Но почему мне так странно? Почему, когда я говорю о своем желании иметь ребенка, я себя чувствую каким-то неполноценным мутантом? Почему для того, чтобы об этом заговорить, мне нужно в хлам удолбиться коксом и учинить грязный секс в общественном сортире?!

Ну, может быть, потому что считается, что такому, как я, подобные мысли вообще не свойственны. Их не должно быть по определению. Я представитель «окраины общества» (мне очень нравится эта фраза: сразу же представляется толпа пропирсованных, татуированных отморозков, рвущихся в город из пригородных лесов, чтобы учинять всяческие непотребства над невинными читателями журнала «ОК.» и развращать их прямо на улицах, когда они притормаживают у пешеходного перехода, пропуская пешеходных старушек). Я человек с сексуальными отклонениями, или проще сказать — половой извращенец. Я принимаю наркотики. Не соблюдаю приличий. Я безответственный, невменяемый и ненадежный. Меня нельзя оставлять без присмотра наедине с ребенком, не говоря уж о том, чтобы позволить мне взять ребенка домой на пресловутую «окраину общества», где я, конечно же, буду его растлевать и оказывать дурное влияние.

То есть, по мнению так называемых приличных людей, я — маньяк и моральный урод. И они хорошо постарались, чтобы укрепить в этом мнении широкую общественность. Я и сам иногда начинаю задумываться: а вдруг я и вправду законченный псих и вообще полное чмо?

Разумеется, если я не придумаю ничего лучше, можно будет подумать о том, чтобы усыновить ребенка. Но, опять же, много вы знаете неженатых бисексуалов, тяготеющих к гомо, которые успешно прошли комиссию по вопросу об усыновлении?

И потом, я совсем не уверен, что смогу быть хорошим отцом. А вдруг у меня ничего не получится? Я эгоист, и желание иметь ребенка — тоже эгоистичное. Я хочу его для себя. Ребенок — это большая ответственность. А я совершенно не представляю, как я смогу посвятить всего себя кому-то другому. Самоотверженность не входит в число моих немногочисленных добродетелей. Кажется, я попал. Причем попал очень конкретно. С одной стороны, я прислушиваюсь к себе и явственно слышу, к чему стремится мое естество. К тому же, к чему стремились мои прародители на протяжении бесчисленных поколений. Это стремление заложено у нас в крови. Но с другой стороны, я не хочу никого обманывать, и прежде всего — самого себя, потому что я человек честный и всегда говорю только правду и тем горжусь. Собственно, поэтому я и проехал свою остановку, причем так прилично проехал, и теперь мне придется тащиться обратно. Я сижу совершенно окаменевший, даже не шевелюсь, и мне хочется умереть. Ну или хотя бы подрочить. Прямо здесь и сейчас. Зря я вышел из дома. Надо было сказаться больным. Или вообще позвонить и сказать, что я не приду на работу уже никогда. Я бы остался лежать в постели и дрочил бы, пока не умер. И тут до меня вдруг доходит, что я — единственный пассажир наверху. Время — начало одиннадцатого утра, и мы стоим в пробке, потому что в начале Хай-Холборн столкнулись две машины. И у меня, разумеется, мощный стояк. Самое монументальное членостояние за всю историю человечества. Да, я согласен, что это неправильно. Человек переживает тяжелый кризис, можно сказать, перелом в бытии и сознании, и при этом не думает ни о чем, кроме собственного драгоценного члена. Но знаете что? Собственно, от этого и происходят все беды. Если бы я мог притвориться, что вовсе не думаю о собственном члене, я бы, наверное, давно уже зажил тихой семейной жизнью — с женщиной или с мужчиной, не важно: если с женщиной, мы бы с ней трахались без всякого презерватива, и после секса она бы лежала ногами кверху, чтобы вернее забеременеть, а если с мужчиной, мы бы с ним пошли в банк, чтобы перевести деньги на счет агентства по усыновлению, а потом вернулись бы домой, держась за руки, и стали бы трахаться, опять же, без всякого презерватива, — и все это было бы лишь плодом слегка воспаленного воображения какого-нибудь романиста со склонностью к мелодраме. Но я о нем думаю постоянно, и нередко случается, что это он думает вместо меня, и все, что со мной происходит, происходит на самом деле, так что я достаю член из штанов — меня колотит, я в полном раздрае, мне сейчас необходима разрядка, иначе я просто взорвусь, — и уже через пару секунд сперма брызжет на спинку сиденья передо мной.

Я облизываю руку. Да, я такой. Бесноватый и гнусный развратник. И, наверное, это неправильно. А как правильно, я не знаю. Выхожу из автобуса, иду на работу пешком. Послеоргазменная эйфория еще не прошла, и я бодро настраиваю прожекторы для съемок, включаю кофеварку в гримерной и набираю большую тарелку свежих круассанов, которые привозят нам каждый день. Да, я в порядке и вижу свет в конце тоннеля.

Но когда я возвращаюсь в студию с кофе и круассанами и ставлю поднос на журнальный столик, за которым обычно сидят знаменитости и модели и болтают с Джулианом перед тем, как пойти в гримерку, до меня вдруг доходит, что эта депрессия закончилась иначе. Не так, как все предыдущие. Просветления не наступило, и у меня нет ощущения, что хотя бы один маленький уголок на чердаке моего сознания стал чуть просторнее и чище. Да, теперь я спокоен, но это спокойствие обреченного. Потому что я понял, что причина моей депрессии — это уже насовсем. От нее никуда не деться. Она будет всегда, эта огромная черная туча, затянувшая небо из края в край. И как бы я ни старался укрыться, я все равно попаду под дождь.

Джулиан вошел в студию и что-то сказал, обращаясь ко мне. Он стоял прямо передо мной, но мне казалось, что он далеко: на другом конце комнаты, на другом конце света. Я различал, как сверкают его глаза, как шевелятся его губы, но не разбирал ни единого слова. Ничто не откладывалось в голове.

При одной только мысли о том, что теперь мое небо уже навсегда стало серым и пасмурным, у меня подкосились ноги, и Джулиан вдруг отъехал куда-то вдаль и исчез. Это было похоже на старое немое кино, когда картинка последнего кадра постепенно сжимается в яркую точку, окруженную чернотой, и оркестр играет последнюю ноту, и как только она умолкает, точка вспыхивает белой искрой, и экран становится полностью черным, и я грохнулся на пол, прямо под ноги Джулиану, и круассаны посыпались, словно сброшенные с самолета посылки бойцам французского Сопротивления... посылки в манере Дали... во Франции, во время войны...