Восток в новейший период (1945-2000 гг.)

Глава 38 Филиппины Ю.О. Левтонова

В постколониальной истории Филиппин могут быть выделены четыре этапа: 1945–1954 гг. — деколонизация, филиппинский вариант; 1954–1965 гг. — формирование и постепенное саморазрушение послевоенной филиппинской модели элитарной демократии; 1965–1986 гг. — становление, стабилизация и крушение авторитарного режима: с февраля 1986 г. (хронологическая веха — так называемая революция «Власть народа») — период поставторитарного развития, редемократизации и модернизации в современных глобальных и региональных условиях.

Итак, процесс деколонизации на Филиппинах начался уже в 1945 г., сразу же после изгнания из страны японских оккупантов в обстановке всенародного патриотического подъема. Однако всеобщее ликование по повод) вступления на Архипелаг армии вторжения США под командованием пользовавшегося широкой популярностью на Филиппинах генерала Дугласа Макартура[66] быстро сменилось разочарованием в деятельности американцев по подготовке предоставления своей колонии независимости. На мировоззрение, поведение, эмоции филиппинцев влияло существенное изменение морально-психологического климата в стране, произошедшее с прекращением японской оккупации. При всей тяжести пережитых Филиппинами едва ли не самых жестоких и кровавых в их истории форм колониального угнетения та легкость, с какой Япония овладела огромными территориями Восточной и Юго-Восточной Азии, подорвала в глазах жителей островов (как и других народов региона) престиж западных держав, символизируя победу Востока над Западом. Впервые у филиппинцев, подвергавшихся продолжительной вестернизации, возникло ощущение азиатской идентичности, принадлежности к миру Азии, что неизбежно вело к росту антиимпериалистических настроений, подъему национализма и стремлению к полному и быстрому освобождению от колониальной зависимости.

С первых шагов деколонизации американцы старались восстановить господствующие позиции довоенной местной верхушки (землевладельческая элита, из среды которых формировались «экономические империи», зависимые от американского рынка, и политические кланы и династии). США готовились передать суверенную власть над Филиппинами именно этой наиболее консервативной части общества. Поэтому понятно и поведение Д. Макартура, стоявшего у истоков деколонизации. Он полностью игнорировал требования, исходившие от бывших участников Сопротивления (не только левых, по и либералов из срезы творческой и научной интеллигенции, студенчества, части элитарных кругов и бизнесменов), о широкой демократизации и проведении радикальных экономических реформ. По отношению же к левому флангу политических сил он демонстрировал открытую нетерпимость. Руководимая компартией организация Хукбалахап (Народная антияпонская армия) была распущена, а хуки (бойцы-партизаны) объявлены подрывными элементами. В конце концов, из среды «старой олигархии»[67] американцы выбрали кандидатуру на пост первого президента независимых Филиппин. Это был Мануэль Рохас (1946–1948), политик довоенной генерации, выходец из землевладельческой элиты, человек крайне реакционных взглядов (в 1930-х годах откровенно профашистских), в период оккупации известный коллаборационист, не скрывавший своих тесных контакте с японцами. Иными словами, политическая фигура, малопривлекательная во всех отношениях для широких слоев филиппинцев. Массовое общественное движение на Филиппинах за немедленное предоставление полной политической и экономической независимости вынуждало американцев принимать быстрые решения. В тогдашней ситуации М. Рохас, казалось, отвечал требованиям США: убежденный антикоммунист, легко сменивший прояпонскую ориентацию на проамериканскую, сильный лидер, способный сдерживать натиск левой оппозиции. Соперником М. Рохаса на выборах 1946 г. был Серхио Осменья, вице-президент в автономном правительстве М. Кесона (вместе они возглавляли в США в годы войны филиппинское правительство в изгнании), выходец из влиятельного политического клана «осменьистов». С 1920-х годов он вел непрерывную борьбу с М. Кесоном за первое место в государстве, но безуспешно, поскольку не мог преодолеть поистине уникального феномена массовой популярности М. Кесона. Если бы не смерть М. Кесона в августе 1944 г. в эмиграции, вопрос о первом президенте независимых Филиппин, по всей видимости, был бы решен в его пользу. Осменья же расценивался американцами как лидер бесперспективный, не способный к проявлению сильной политической воли. И Осменья, и Рохас входили в руководство одной и той же политической партии — Партии националистов (ПН) — монопольного лидера в политике с момента ее образования в 1907 г. при формальной многопартийности. Незадолго до выборов 1946 г. Осменья вступил в избирательный блок с Демократическим альянсом — одной из самых крупных общественных организаций либерального толка, но крайне рыхлой и пестрой по составу. В ответ Рохас с правоконсервативной частью членов ПН вышел из партии, образовав собственную Либеральную партию (ЛП). Так было положено начало двухпартийной системе, продержавшейся до установления на Филиппинах авторитарного режима. Даже при внушительной поддержке США (моральной и материальной) М. Рохас на апрельских выборах 1946 г. сумел одержать победу над соперником с ничтожным перевесом голосов. Филиппинцы голосовали не за непопулярного Осменью, а против Рохаса, фаворита США, демонстрируя тем самым антиамериканские, антиимпериалистические чувства и настроения.

Ряд двусторонних американо-филиппинских соглашений, подписанных до и сразу после официального предоставления независимости 4 июля 1946 г., касавшихся торговых отношений (режим беспошлинной торговли между двумя странами), сохранения военного присутствия США на Филиппинах (в том числе крупнейших в ЮВА баз-анклавов), а также американская «опека» в области внешней политики страны ущемляли суверенитет Филиппин.

Система партнерских «особых отношений» между бывшими метрополией и колонией неизбежно предполагала зависимость Филиппин в определенных областях от «старшего партнера», что особенно проявлялось в одностороннем проамериканизме филиппинской внешней политики, официальной антикоммунистической идеологии, сохранении на первых порах колониальной структуры хозяйства. Но нельзя при этом игнорировать выгоды, извлекавшиеся «младшим партнером» из системы «особых отношений», и, прежде всего, в области обороны и безопасности. В течение всего периода холодной войны в международном масштабе и «горячих войн» по соседству в Индокитае (1950 — сер. 1970-х годов) Филиппины находились под надежным американским «щитом безопасности». Не говоря уже об обильных вливаниях американской помощи для восстановления разрушенного войной хозяйства. Но в отношении последнего нельзя не отметить, что результативности этого процесса (как, к примеру, в Японии) мешала глубоко укоренившаяся в традиционном филиппинском обществе система прочных коррумпированных связей в треугольнике «бюрократия-бизнес-политика» — своего рода «бездонный колодец», поглощавший большую часть поступавшей из США помощи и кредитов, препятствуя хотя бы минимальному сокращению разрыва между богатством узкой социальной верхушки и бедностью подавляющего большинства населения. И все же переход к независимому существованию способствовал серьезным социальным переменам. Уже на рубеже 1940-1950-х годов на Филиппинах появился быстро растущий слой нового послевоенного поколения национальной буржуазии. В отличие от довоенных экономических магнатов, вышедших, как правило, из землевладельческой элиты и плотно привязанных к американскому рынку, новые бизнесмены, не будучи столь зависимы от американского капитала и почти не имея корней в лендлордизме, ориентировались на внутренний рынок, были заинтересованы в индустриализации и модернизации экономической системы в целом с тем, чтобы покончить со старой колониальной структурой хозяйства.

Наконец, общественно-политический аспект деколонизации. В первые послевоенные годы обращают на себя внимание чрезвычайно высокий уровень политизации и крайняя раздробленность филиппинского общества в идейно-политическом отношении, в частности — по вопросу о выборе пути развития. В расколе послевоенного общества на первом плане была и проблема коллаборационизма, к которому в той или иной степени было причастно большинство филиппинцев. Общественная дискуссия по этой проблеме не могла иметь однозначного ответа (как и в других странах ЮВА, переживших японскую агрессию и оккупацию). Наряду с откровенными предателями, участвовавшими вместе с оккупантами в разграблении национальных ресурсов, существовал многочисленный слой националистически настроенных филиппинцев (из среды политиков, бизнесменов, интеллигенции), на первых порах вполне искренне поверивших в паназиатскую пропаганду японцев и рассчитывавших с помощью Японии избавиться от американского колониализма, обретя утраченную азиатскую идентичность. Президентский указ 1948 г., даровавший амнистию всем политическим коллаборационистам, никоим образом не решал эту проблему, отголоски которой еще долго тревожили общественное мнение. Двумя важнейшими полюсами политического и идеологического антагонизма были антиамериканизм и проамериканизм, парадоксальным образом тесно переплетенные друг с другом. В первые послевоенные годы среди филиппинцев преобладали антиамериканские настроения. Но и проамериканизм как сложившийся еще в колониальный период социокультурный феномен был свойствен не только элите, но и массам. Он породил у филиппинцев особый поведенческий стереотип повышенных ожиданий (и в известной степени иждивенчество) от взаимодействия со «старшим партнером», подкрепленный традиционными представлениями об «обязательствах» американцев перед своими бывшими подопечными. Этот стереотип начал складываться именно в первые годы независимого существования Филиппин.

Политизация филиппинцев росла на фоне нерешаемых социальных проблем, не преодоленной послевоенной хозяйственной разрухи. Если ко всему этому добавить факт свободного хождения в стране всякого рода оружия (японского, американского), толкавшего к «легкому» решению любых проблем путем насилия, то становится очевидным, что уровень социально-политической напряженности неуклонно приближался к взрывоопасному. Детонатором крупнейшего в истории послевоенных Филиппин социального взрыва, поставившего общество на грань крупномасштабной гражданской войны, оказалась филиппинская компартия (КПФ). На Филиппинах, как и в других странах ЮВА, подъем в первые послевоенные годы левого и ультралевого движения испытывал сильное влияние господствовавших в международном комдвижении сталинистских установок, которые ориентировали освободившиеся от уз колониализма народы на вооруженную борьбу с едва возникшими национальными правительствами. На Филиппинах установка на «революционную» борьбу вылилась в кровопролитный затяжной социальный конфликт 1948–1953 гг.

В 1948 г. внезапно умер М. Рохас. Президентский пост до очередных выборов 1949 г. занял вице-президент Э. Кирино, бесцветный, но весьма амбициозный политик, реакционер, как и его предшественник. Выборы 1949 г., на которых Э. Кирино добился победы, в филиппинской истории считаются самыми «грязными», судя по размаху коррупции и насилия. КПФ, используя свою тогдашнюю популярность у левых сил, рассчитывая на кризисную ситуацию в стране, безоговорочно подчиняясь установкам международного комдвижения, встала на путь организации вооруженного, революционного восстания с целью захвата власти. Оперируя лозунгами классовой борьбы с призывами к установлению диктатуры пролетариата, коммунисты вовсе не брали в расчет малочисленность и несформированность городского рабочего класса. Исторически левый радикализм на Филиппинах имел социально-культурную почву в лице самого многочисленного (80 % населения), самого обездоленного и отсталого пласта общества — филиппинского крестьянства. Поэтому коммунисты рассматривали крестьян как «горючий материал» грядущей пролетарской революции. Не случайно, что восстание охватило провинции Центрального Лусона с наиболее высоким уровнем лендлордизма и помещичьего абсентеизма, архаичными и тяжелыми формами аренды и одновременно с глубокой эрозией традиционных патриархальных вертикальных связей между землевладельцами и крестьянами. Последнее, по мысли КПФ, должно было облегчить внедрение в крестьянские массы коммунистических идей. Но и на Лусоне сохранялась прочная традиционалистская основа — сложная система традиционных горизонтальных связей между крестьянами, не готовыми к восприятию коммунистической пропаганды. Поэтому восстание на Лусоне не могло не приобрести формы крестьянской войны. В массовом сознании крестьян, в идеологии восстания идеи классовой борьбы носили чисто абстрактный характер, преобладало же типично крестьянское бунтарство со стихийной тягой к разрушению, утопически-максималистские идеи и цели.

Контакты повстанцев, действовавших во внутренних горных районах Лусона, с манильскими руководителями КПФ были крайне слабыми. Во главе восстания на его начальном победоносном этапе стоял Луис Тарук, харизматический лидер, популярный в крестьянской среде. К началу восстания он входил в руководство КПФ, затем через какое-то время покинул компартию, был обвинен коммунистами в предательстве, действительно сдался правительственным войскам, затем стал одним из организаторов легального крестьянского движения и, в конце концов, вообще ушел из политики. Ядром повстанческих вооруженных сил были профессионально подготовленные, дисциплинированные, хорошо вооруженные хуки, прошедшие школу партизанской войны против японцев в рядах Хукбалахап. Большинство же повстанческих отрядов, в основном из крестьян-издольщиков и батраков, были плохо вооружены и действовали методами стихийной крестьянской герильи. 1949 — первая половина 1950 г. были периодом подъема восстания.

С 1950 г. Хукбалахап приняла новое название — Армия освобождения страны (АОС), подчеркивая тем самым классовую направленность борьбы. В АОС сражалось до 10 тыс. бойцов, она пополнялась за счет местной крестьянской бедноты. В филиппинских верхах царила паника. После победы коммунистов в Китае и Вьетнаме в Маниле открыто заговорили о приближении гражданской войны. Причины действительно впечатляющих военных успехов АОС (в начале 1950 г. АОС действовала в большинстве провинций Лусона, пытаясь прорваться к Бисайским о-вам) коренились в слабости администрации, полностью потерявшей авторитет и доверие филиппинцев, коррумпированности и непрофессионализме генералитета, деморализации офицеров и солдат, многие из которых открыто сочувствовали повстанцам. Поэтому регулярная военно-техническая помощь США, работа американских разведчиков и советников, не приносили ожидаемых результатов. Чтобы остановить опасное разрастание вооруженного конфликта, необходимо было принятие срочных мер по поднятию морального духа, дисциплины, боеспособности армии и проведение кардинальных изменений в государственной политике в целом. Реализовал эти задачи Рамон Магсайсай, конгрессмен от ЛП, занявший в начале 1950 г. пост министра обороны в правительстве Э. Кирино. В годы войны Магсайсай командовал партизанским подразделением, профессионально разбирался в военных вопросах. Его первая акция на посту министра обороны — кадровая чистка в высшем эшелоне военных. Отправленных в отставку коррумпированных генералов он заменял выходцами из среднего звена офицерского корпуса, преданными ему лично. Уже эта акция способствовала оздоровлению атмосферы в армии. Его авторитет как военного лидера вырос после ряда побед над АОС, позволивших перейти к очистке от повстанцев Центрального Лусона. При этом он умело и эффективно использовал американскую военно-техническую помощь, на что были неспособны его предшественники. Политически его позиции окрепли в результате организованного им ареста в Маниле фактически в полном составе Политбюро КПФ и более сотни партийных функционеров. Тем самым были прерваны и без того минимальные связи повстанцев с центром. Наряду с силовыми методами Магсайсай использовал и иные средства, в том числе пропагандистские, практику инфильтрации в ряды хуков своих агентов, которые изнутри вели работу по разложению АОС. Его главными козырями стали обещания провести аграрные преобразования с целью облегчения положения издольщиков и реально осуществленные меры по амнистированию и предоставлению земельных участков повстанцам, сложившим оружие.

Кроме того, Магсайсай возобновил (после американцев) программу переселения безземельных крестьян из перенаселенных районов Лусона на слабозаселенный юг с правом занятия там земельных угодий. Хотя переселено было совсем небольшое количество семей, но эта мера дала сильный демонстрационный эффект, способствовала отказу от вооруженной борьбы многих крестьян. В итоге в 1953 г. восстание было разгромлено. В движениях социального протеста последовал более чем десятилетний спад, усилился антикоммунизм в идеологии и политике.

На наш взгляд, для американцев Магсайсай явился своего рода «счастливой находкой», компенсацией за ошибочную и дорого обошедшуюся ориентацию на старую, утратившую авторитет филиппинскую политическую элиту. Американцы расчистили Магсайсаю, не имевшему корней в традиционных политических кланах, путь к вершинам власти. Магсайсаю удалось создать новый тип лидера — харизматика и популиста, но одновременно прагматика и реформатора, дальновидного политика, осознавшего необходимость кардинальных перемен в экономической и политической системах общества в интересах филиппинцев. Подобно М. Кесону, Р. Магсайсай, не скрывая своего проамериканизма и антикоммунизма, привлек к себе самые широкие слои филиппинцев. Его главная опора — средний класс, растущий слой национальных предпринимателей (их он всячески поддерживал и поощрял) и многомиллионное крестьянство, ожидавшее перемен в аграрной политике. Обещания реформ, прежде всего, в экономической и социальной сферах, легли в основу предвыборной программы Р. Магсайсая, выдвинувшего свою кандидатуру на пост президента на выборах 1953 г. Предвыборную кампанию Р. Магсайсай провел под популистскими лозунгами «таоизма» — сформулированной им идеи приближения политиков к рядовым филиппинцам — тао, внимания в первую очередь к их интересам и нуждам. На выборах он одержал более чем внушительную победу над рискнувшим баллотироваться на второй срок Э. Кирино.

С его победой на выборах Филиппины вступили во второй этап независимого развития. Р. Магсайсай (1954–1957) не пробыл на своем посту отведенный конституцией четырехлетний срок — он погиб в 1957 г. в авиакатастрофе. Но в годы его лидерства наметились новые направления в государственной политике, которые получали отражение в деятельности последующих администраций, поскольку были связаны с основными потребностями развития. Еще маломощная, но быстро набиравшая силы новая национальная буржуазия свою идеологию «экономического национализма» превратила в стимул ломки колониальной структуры экономики и способ давления на правительство в пользу реформирования экономической системы.

Показательно, что К. Гарсия (1957–1961), сменивший Р. Магсайсая на посту президента, консерватор, политик традиционного толка, тем не менее, провозгласил официальный курс под лозунгом «Филиппинцы, прежде всего» («Pilipino Muna») — таково было название националистического движения новой буржуазии (его самые известные и яркие лидеры и идеологи К. Ректо и Х. Лаурель), направленное едва ли не в первую очередь на ограничение в стране американского бизнеса и зависимых от него довоенных «экономических империй» (введение импортного и валютного контроля и ряд других мер, затрагивающих непосредственно интересы американского капитала на Филиппинах). Благодаря принятым филиппинским конгрессом законам бизнесмены-филиппинцы получили возможность вкладывать капиталы в производственную сферу, в том числе в зарождающиеся отрасли обрабатывающей промышленности, не опасаясь конкуренции со стороны американских монополий, импортирующих товары потребительского спроса.

Таким образом, начало индустриализации на Филиппинах обрело форму импортозамещающей модели. Она сыграла свою положительную роль в развитии национальной экономики, способствуя ускорению темпов экономического роста, повышению технического уровня экономики. Но к концу 1960-х годов модель импортозамещения исчерпала себя, демонстрируя неспособность в долгосрочной перспективе содействовать расширению внутреннего рынка, главным образом из-за низкой платежеспособности большинства населения. На внешнем же рынке она была неконкурентоспособной, превратившись из ускорителя экономического роста в фактор его сдерживания. В то же время становилось все более заметным отставание Филиппин в темпах роста от наиболее продвинутых соседних стран ЮВА, где в условиях авторитарной государственности утвердились мотели экспортоориентированной экономики.

Кроме того, на Филиппинах самым отсталым, не поддающимся реформированию, оставался аграрный сектор. Все попытки властей (в частности, президентов Магсайсая и Макапагала, 1961–1965) провести через конгресс закон об аграрной реформе, нацеленной на капитализацию сельской экономики, блокировались мощной землевладельческой элитой, представители которой преобладали в парламенте. Обладание крупной земельной собственностью (еще с испанских времен и особенно при американцах) давало в руки землевладельцев почти неограниченную власть на местах и открывало путь в большую политику. Сказывалась и специфика американского колониализма. Город был объектом «демократического эксперимента». Здесь действительно следует говорить о внедрении демократических ценностей, институтов, правопорядков, серьезных сдвигах в укреплении рыночной экономики, формировании среднего класса и элементов гражданского общества. Но все эти новации не затрагивали аграрную периферию. Американцы сознательно придерживались дуализма в колониальной политике, поощряя лендлордизм (оплот традиционализма и консерватизма в филиппинском обществе), заботясь о социальной опоре режима и стабильности колониального государства. Землевладельческая элита уже при американцах, используя свою экономическую мощь, начала прибирать к рукам партии, избирательную систему, прочие структуры насаждавшейся «колониальной демократии».

В постколониальное время, когда Филиппины лишились прямой политической опеки США, несоответствие внешнего демократизма политической системы и ее внутреннего содержания становилось все более очевидным. Впервые это несоответствие уже в начале 1960-х годов было глубоко исследовано в ставших классическими трудах американского политолога К. Ландэ. Та либерально-демократическая модель, которая утвердилась на Филиппинах, представляла собой разновидность так называемой олигархической демократии, когда реальная власть в государстве при формальном сохранении атрибутов представительной системы концентрировалась в руках узкой, социально замкнутой правящей элиты — «старой олигархии».

В то же время на Филиппинах, как ни в одной из других стран ЮВА, правящая элита была чрезвычайно сильно разобщена по кланово-региональному признаку: межклановые конфликты напоминали феодальные междоусобицы. «Генетические» черты филиппинской правящей элиты: клановость, фракционность, социальная замкнутость, оппортунизм, неспособность к сильному демократическому руководству — обусловливали низкую эффективность политической власти, способствуя хаотичности политического процесса. В частности, это наглядно проявлялось в действиях партийно-парламентской системы, обладавшей внешними чертами демократизма, а на деле служившей инструментом перераспределения власти между соперничающими политическими кланами. Две сменявшие друг друга у власти партии, ПН и ЛП, не допускали образования «третьей» партии, способной выдержать конкуренцию с ними. Будучи партиями традиционного типа (объединения по принципу «лидер последователи»), ПН и ЛП выступали фактически с идентичными программами, отличаясь друг от друга лишь преимущественной поддержкой электората «своих» регионов. ПН традиционно доминировала в тагальских районах Южного Лусона и на о-в Себу, ЛП — в северных провинциях Лусона (Илокос и др.). Аморфность партийных образований, отсутствие партийной дисциплины породили практику свободных переходов из одной партии в другую, в основном претендентов на высшие выборные посты, если смена партии была им выгодна тактически, с точки зрения расширения голосующего за них электората. Соответственно, они «уводили» с собой в «новую» партию и большинство своих последователей. Например, переход к моменту выборов президентов Магсайсая и Маркоса из ЛП в ПН (в 1953 и 1965 гг.). Правящая элита реализовывала свои властные амбиции преимущественно через конгресс, превратившийся в арену межклановой борьбы, источник коррупции, лоббирования местными элитами «своих» депутатов. Попытки упорядочить политический процесс, снизить накал межфракционной борьбы исходили от президентов, возглавлявших исполнительную власть. Но поскольку президенты, как правило, были выходцами из тех же самых политических династий и кланов, они обычно проигрывали в противоборстве с законодателями (классический пример — блокирование олигархами законопроектов об аграрной реформе).

К середине 1960-х годов нежизнеспособность политической системы осознавалась в самых разных слоях филиппинского общества. К назревавшему политическому кризису прибавились неопределенность в экономике, вызванная отходом от политики импортозамещения и поисками новой эффективной модели развития. В социальной сфере возрастали неравномерность в распределении доходов, углубление разрыва между полюсами богатства и нищеты. Концентрация власти в руках олигархической верхушки при слабости государства, не способного защитить интересы широких слоев общества, неизбежно вела к вспышкам оппозиционных настроений, появлению движений социального протеста.

В городах, прежде всего, в столичном мегаполисе, в пестром спектре оппозиционных сил усилился левый фланг — радикально-националистическое движение и легализовавшаяся компартия, в составе которой активную роль стали играть экстремистские элементы, последователи маоистских идей. Либеральная оппозиция была представлена разрозненными и слабыми группировками и организациями, из которых наиболее авторитетным было Христианское социальное движение во главе с Р. Манглапусом, создавшим некий филиппинский вариант теории христианского социализма. С распространением дестабилизационных тенденций среди филиппинцев стали появляться и активные сторонники сильного лидерства и сильной государственной власти, способных навести порядок и консолидировать общество. Один из авторов кембриджской истории ЮВА определяет реорганизацию системы власти в этатистском направлении как «maximum government».

Наиболее целостное выражение идеи авторитарно-этатистского толка получили во взглядах двух крупных политических деятелей, представлявших политический истеблишмент, сенаторов Ф. Маркоса и Б. Акино, соперников в борьбе за президентское кресло, а затем и непримиримых врагов. Суть их программ: централизация власти в руках президента как единственное средство интеграции общества и мобилизации масс; приоритет модернизаторских преобразований в экономике, в первую очередь — ликвидация лендлордизма и проведение аграрной реформы. Их личное соперничество закончилось победой прагматичного и волевого Ф. Маркоса, снискавшего уже в середине 1960-х годов массовую популярность среди филиппинцев. Б. Акино с его склонностью к излишне эмоциональной риторике и, главное, сближением в поисках поддержки с некоторыми левыми и ультралевыми группировками оттолкнул от себя многих потенциальных сторонников. Ф. Маркос, напротив, выиграл, обозначая все левое движение как «коммунистическое» и указывая в публичных выступлениях на реальность «коммунистической угрозы».

В деятельности первой администрации Ф. Маркоса можно выделить два важных достижения. В экономической области — это начало перехода к модели экспортоориентации, продемонстрировавшей впечатляющие результаты в развитии экономик соседних стран ЮВА. В сфере внешней политики — вступление в региональную организацию АСЕАН (1967), положившее начало усилению азиатского направления во внешнеполитической деятельности государства.

Но остановить дестабилизационные процессы первой администрации Ф. Маркоса не удалось. Более того, к концу 1960-х годов на Филиппинах все явственней обнаруживались черты структурного кризиса. Одной из его главных составляющих была резкая активизация левоэкстремистских сил. В 1968 г. от КПФ откололась ультрарадикальная группа, образовав Компартию идей Мао Цзэдуна (в наши дни известна просто как КПФ) во главе с Х.М. Сисоном. Тогда же был сформирован ее боевой отряд — Новая народная армия (ННА), в основном из крестьян, студентов, остатков скрывавшихся в горах хуков, которая повела вооруженную борьбу в глубинных районах Архипелага. Серьезная обстановка сложилась в южных, населенных мусульманами (составляют 5–7 % от численности всего населения) районах страны, где в конце 1960-х годов возникло вооруженное сепаратистское движение. Его лидерами стали молодые выходцы из местной элиты, получавшие образование в зарубежных религиозных исламских центрах (Саудовская Аравия, Ливия и др.). Один из них, Нур Мисуари, основал в 1968 г. первую крупную организацию Фронт национального освобождения моро (ФНОМ) с программой выхода мусульманского юга из состава унитарного государства и образования на южных островах независимой исламской республики (Bangsa Moro).

Мусульманский экстремизм на Филиппинах имеет глубокие исторические корни[68]. Стихийные вспышки насилия, кровавые столкновения между вооруженными группировками моро и местными христианами фактически не прекращались в период деколонизации и складывания национальной государственности. Но с конца 1960-х годов мусульманское движение вступило в качественно новую организационную и идеологическую фазу. Сепаратистский характер движения во многом провоцировался проводимой властями политикой жесткого государственного унитаризма, не преодоленной политической и социально-экономической дискриминацией мусульманского меньшинства, хозяйственной отсталостью мусульманской периферии сравнительно с христианским центром, особо болезненной проблемой переселения христиан на южные острова, где они занимали земли, которые мусульмане исконно считали своими. Кроме того, для двух основных конфессиональных общин характерна полная культурная отчужденность. У филиппинцев-мусульман, ориентированных на ценности ислама, не было (и нет) самоощущения принадлежности к единому филиппинскому сообществу. Никоим образом нельзя игнорировать и чисто цивилизационный фактор.

Тем не менее, несмотря на углубление кризисной ситуации, большинство филиппинцев не утратили доверия к Ф. Маркосу, считая его тем сильным лидером, который способен оздоровить обстановку в стране. На президентских выборах 1969 г. Ф. Маркос вновь одержал победу (это единственный в истории постколониальных Филиппин президент, избранный на второй срок). Именно во время второго президентства Ф. Маркос сделал первые реальные шаги по воплощению своего грандиозного проекта переустройства политической и экономической системы. Накануне выборов 1969 г. он сформулировал ряд положений по «новой политической идеологии» для Филиппин, недвусмысленно ставя под сомнение перспективность либерально-демократических принципов организации филиппинского общества. По его мнению, они рождают политический хаос, коррупцию и, наконец, парализуют действие государственного механизма. Предвыборная кампания проходила под популистскими лозунгами «рис и дороги» и содержала резкую критику социальной несправедливости. Была высказана мысль о необходимости «революции сверху», по инициативе правительства, для борьбы с «нищетой и социальной несправедливостью» во избежание насильственной («якобинской») революции снизу в результате социального взрыва.

Переход к авторитарной государственности в условиях острой кризисной ситуации в экономике, когда происходили саморазрушение модели «олигархической демократии» и массовый подъем пестрой, в том числе экстремистской, оппозиции, был, очевидно, единственно реальным вариантом выхода из кризиса и ориентации общества на ускоренную капиталистическую модернизацию.

Примерно за год до окончания своего второго президентского срока Ф. Маркое в сентябре 1972 г. ввел в стране военное положение, что следует считать, по-видимому, отправной точкой полуторадесятилетнего этапа авторитаризма на Филиппинах. Вводя военное положение и ссылаясь при этом на действующую конституцию 1935 г., Ф. Маркос следующим образом распределил «угрозы» безопасности и стабильности: «коммунистическая опасность» — увеличивающиеся масштабы вооруженной борьбы ННА, руководимой Компартией идей Мао; «правая» угроза со стороны всесильных олигархических кланов — важнейший дестабилизирующий фактор, толкающий общество на грань гражданской войны; боевые операции мусульманских сепаратистов на юге страны под руководством ФНОМ — угроза унитарному устройству и территориальной целостности государства.

Ф. Маркос опирался на новых бизнесменов, технократов и армию (с введения военного положения, собственно, началась ее политизация), но и большинство рядовых филиппинцев с энтузиазмом поддержали президента. Первыми мерами Ф. Маркоса были роспуск полностью обанкротившегося в глазах населения парламента, запрещение партий, а также акция чрезвычайной важности — ликвидация частных армий олигархов с конфискацией около 500 тыс. единиц оружия, находившихся в частных руках. Вслед за этими первыми акциями последовали репрессии в отношении ряда представителей политической элиты, олигархов, чиновников, арестованных по обвинению в подрывной деятельности. Одной из первых жертв стал Б. Акино, который, находясь в заключении, пересмотрел свои прежние взгляды и постепенно выдвинулся в самого крупного лидера антимаркосовской антиавторитарной оппозиции. В ответ на репрессии возник поток эмигрантов из разных слоев общества, недовольных переменами у себя на родине, направлявшихся в основном в США, где возникли центры антимаркосовской оппозиции и налаживались контакты с теми американскими конгрессменами, которые негативно воспринимали политику Ф. Маркоса. По оценкам западных авторов, филиппинская эмиграция в США за весь период авторитарного режима на Филиппинах достигла почти 300 тыс. человек.

Главной национальной целью Ф. Маркос провозгласил строительство «нового общества» в противовес «старому обществу», которое, утратив способность к жизнедеятельности, обречено на уход с исторической сцены. К моменту введения военного положения у Ф. Маркоса уже была разработана концепция «нового общества», которая, если говорить о ней кратко, содержала элементы современных экономических учений, теорию «революции сверху» (она же «революция из центра»), а также националистические и популистские и чей. Ф. Маркос прибегал также к понятию «демократическая революция», фактически возведенному в ранг официальной государственной идеологии. Ее суть — стремление представить процесс капиталистической трансформации как возрождение «истинно национальных традиций» («барангайная демократия»[69]), исконно филиппинских форм организации общества. Все эти идеи были изложены Ф. Маркосом в многочисленных трудах и публичных выступлениях. Он во многом повторял (и заимствовал) опыт стран-партнеров по АСЕАН (Малайзии, Сингапура, Индонезии).

Сразу же после введения военного положения на Филиппинах началось осуществление новой экономической политики, разработанной группой технократов и ученых-экономистов, возглавленной президентом. Смена курса в экономике предполагала заметное повышение роли государства в управлении хозяйством, создание 11 промышленных комплексов для перехода к этапу «избирательной модернизации». Модель экспортоориентации была избрана для перестройки структуры промышленности и номенклатуры экспорта-импорта.

Новая концепция развития, ориентированного «вовне», изменила прежние правила роста и определила перспективы дальнейшего пути развития экономики (в начале 1970-х годов темпы экономического роста достигли 6,2 % сравнительно с почти нулевыми показателями в разгар кризиса на рубеже 1970-х годов). Все эти перемены начала 1970-х голов создавали впечатление, что Филиппины вошли в русло динамичного развития, как и другие государства ЮВА — филиппинские партнеры по АСЕАН, к этому времени уже добившиеся весомых результатов в экономической модернизации. Недаром в то время Ф. Маркоса сравнивали ни больше ни меньше как с Ли Куан Ю, лидером Сингапура — наиболее процветающего государства региона. Но очень скоро стало ясно, что «формула успеха» асеановских стран — сильная государственная власть, экономический рост, социальный порядок, дисциплина не срабатывает на Филиппинах. Достаточно глубокая демократическая и конституционная традиция в филиппинской политической культуре мешала реализации в полном объеме этатистских тенденций и прочному закреплению авторитарной государственности. Авторитарная государственность в филиппинских условиях не обрела функции стимулятора и гаранта экономической модернизации. Напротив, по мере утверждения системы авторитарно-бюрократического правления усиливалась тормозящая роль государства в области экономики. Уже с середины 1970-х годов начался экономический спад, перешедший в стагнацию и затем острый кризис на рубеже 1980-х годов. Все это было связано, в частности, и с тем, что Ф. Маркос сумел потеснить лишь политические позиции «старой олигархии», но так и не смог сломить ее экономического могущества — старые магнаты лишь на время ушли в тень, исподволь саботируя реформаторские начинания администрации. Обнаружилась и редкая устойчивость традиционного поведения филиппинской правящей элиты. Новая элита из нуворишей и окружения Ф. Маркоса полностью повторяла поведенческие стереотипы прежней олигархической верхушки: фракционность, политическую недальновидность, предпочтительность групповых и личных интересов и целей, коррумпированные связи между бюрократией, бизнесом и политиками. Все это тормозило продолжение политики реформ.

Именно в конце 1970-х годов появился термин «капитализм крони» (или кронизм, от англ. crony — близкий друг), т. е. дружков и фаворитов президента и его жены — И. Маркос, присваивавших государственные средства и погрязших в коррупции. Прагматики-технократы, инициаторы форсированной экономической модернизации, утратили политический вес, уступив позиции «старой» бюрократии. Опорой президентской власти все более становилась армия, причем высшие командные посты занимали выходцы из провинции Илокос — «малой родины» Ф. Маркоса (в литературе часто употребляется термин — «илоконизация армии»), во главе с начальником генштаба генералом Ф. Вером. Им противостояли так называемые вестпойнтцы, получившие высшее военное образование в США. Существовала стойкая неприязнь между Ф. Вером и его заместителем «вестпойнтцем» генералом Ф. Рамосом (в будущем — президентом Филиппин).

Политизация армии зашла довольно далеко — с низших до высших постов военные выполняли отнюдь невоенные функции (в бизнесе, административном управлении и т. п.). Здесь Ф. Маркос явно пытался использовать индонезийский опыт, хотя это, конечно, несопоставимо с реалиями тогдашнего жесткого военно-бюрократического режима в Индонезии. Режим личной власти на Филиппинах Ф. Маркос определял как «конституционный авторитаризм». Филиппинский авторитарный режим относился к смягченным, «либеральным» разновидностям авторитаризма. На Филиппинах допускалась первоначально полулегальная, а с середины 1970-х годов вполне легальная деятельность демократической антиавторитарной оппозиции центристского толка (с громадным же размахом нелегального левого экстремизма государство просто было не в состоянии справиться).

По мере появления кризисных явлений в экономике (конец 1970-х годов) и роста разочарования в проводимом курсе реформ Ф. Маркос вынужден был пойти на либерализацию режима. В январе 1981 г. было отменено военное положение, на чем настаивала и оппозиция, и часть правящей шиты, обеспокоенная укреплением «династии Маркосов» и в будущем возможным переходом власти в руки Имельды Маркос (президент в это время уже страдал от тяжелого заболевания почек)[70]. С отменой военного положения в урезанном виде были восстановлены демократические свободы. Следующими шагами «поэтапной либерализации» были разрешение деятельности партий, общественных организаций и выборы в парламент (май 1984 г.). Но все эти меры носили декоративный характер. Им предшествовали общенациональные референдумы, проводившиеся под контролем правительства, оставившие Маркосу всю полноту власти и единоначалие в принятии политических решений. Фасадная либерализация не спасла режим, а лишь приблизила его крах.

Ф. Маркос не смог преодолеть в себе раздвоенности между традиционализмом и новаторством. Не сумев реализовать свои действительно обширные планы модернизаторских реформ, он постепенно вернулся к привычному образу и поведению традиционного политика (трапо), занятого личным обобщением и взращиванием под своим покровительством разбухшей коррумпированной верхушки («новая олигархия»). Соответственно, массовая популярность Ф. Маркоса сменилась недовольством большинства филиппинцев его единоличной властью.

Роль катализатора в агонии режима сыграло убийство лидера демократической оппозиции и самого опасного противника Ф. Маркоса — Б. Акино. Выпущенный из тюрьмы, он в 1980 г. уехал в США (для лечения), где занимался консолидацией эмигрантской антимаркосовской оппозиции. Летом 1983 г. он решил вернуться на родину для участия в парламентских выборах 1984 г. и был застрелен в манильском аэропорту, едва спустившись с трапа самолета. Филиппинцы моментально с вяла л и это громкое политическое убийство с именем Ф. Маркоса. Это трагическое событие имело последствия буквально во всех сферах жизни общества. В экономике — перевод (в беспрецедентных масштабах) капиталов за границу, падение курса песо с 6 до 20 за 1 долл. Последовала и новая волна эмиграции, главным образом в США (в целом же во всем мире филиппинская диаспора в это время достигла 1,5 млн. человек). В политике — резкий подъем стихийных антимаркосовских выступлений (многотысячные демонстрации, марши протеста и т. д.) с участием практически всех слоев населения, в том числе левых радикалов, под лозунгом «долой диктатуру США-Маркоса» (они обвиняли последнего в тесных связях с тогдашним президентом США Р. Рейганом). Только разобщенность оппозиционных сил спасла созданное Ф. Маркосом Движение за новое общество от поражения на парламентских выборах в мае 1984 г., после которых сразу же начался новый цикл подъема оппозиционного движения, который продолжался и в 1985 г.

В этой обстановке Ф. Маркос объявил о внеочередных выборах президента в феврале 1986 г., рассчитывая с их помощью ослабить оппозицию, не дав ей достаточного времени для подготовки избирательной кампании. Но он допустил серьезный промах, недооценив глубины политического кризиса. Внезапность объявления даты выборов (в конце 1985 г.), напротив, заставила оппозицию перейти к консолидации своих рядов. Стало очевидно, что выдвижение более чем одного кандидата от оппозиции автоматически обеспечивало победу Ф. Маркосу. После ожесточенных дискуссий оппозиция выдвинула единого кандидата на пост президента — вдову Б. Акино Корасон Акино. Решающую роль в выдвижении именно этой кандидатуры сыграл тогдашний глава католической иерархии на Филиппинах кардинал Х. Син (в стране, где свыше 80 % — католики, инициатива Х. Сина не могла не встретить массовой поддержки).

Что касается США, то в американской политической элите не было единства в отношении к событиям на Филиппинах. Р. Рейган и администрация в целом почти до последнего поддерживали Ф. Маркоса, а в нижней палате конгресса США действовало сильное антимаркосовское лобби. Государственный департамент, спецслужбы и часть конгрессменов, внимательно отслеживая развитие событий на Филиппинах, после выборов 7 февраля 1986 г. стали открыто поддерживать К. Акино и ее сторонников. Февральские выборы между тем не внесли ясности в обстановку: и Ф. Маркос, и К. Акино объявили себя победителями, взаимно обвиняя друг друга в фальсификации выборной процедуры. Исход политической борьбы был решен лишь после перехода 22 февраля 1986 г. на сторону К. Акино министра обороны Х. Энриле и генерала Ф. Рамоса, которые со своими войсками заняли столичные лагеря — Агинальдо и Краме. Попытка Ф. Маркоса бросить против мятежных генералов преданные ему войска была сорвана вмешательством церкви. На всем протяжении многокилометровой магистрали Эпифанио де лос Сантос, заполненной тысячами демонстрантов (отсюда одно из названий событий 22–25 февраля — «революция ЭДСА», по аббревиатуре названия улицы), связывающей центр Манилы с окраинами, где расположены военные лагеря, служители церкви выходили навстречу солдатам, удерживая их от кровопролития.

25 февраля 1986 г. в Кэмп-Краме К. Акино была провозглашена седьмым президентом Филиппин. Аналогичная церемония произошла в Малаканьяне, где президентом был объявлен Ф. Маркос. Но эта акция уже не имела смысла. Администрация Р. Рейгана признала победу К. Акино, по его указанию Ф. Маркос с семьей были вывезены на Гавайи.

События 22–25 февраля 1986 г. вошли в историю Филиппин как революция «Власть народа» (по названию партийной коалиции, созданной К. Акино). Она носила ненасильственный, бескровный характер. В противовес маркосовскому «новому обществу» годы президентства К. Акино были названы «новой демократией», символизируя переход к редемократизации. Ее реальный позитивный итог — конституционно-правовое оформление нового режима.

В феврале 1987 г. на общенациональном референдуме была ратифицирована новая конституция-87, базирующаяся на демократической концепции прав человека, гражданских свобод, защиты их законом, верховенства закона, легитимности политической власти и т. д. На Филиппинах сохранилась президентская форма правления, причем срок пребывания на посту президента был увеличен с четырех до шести лет. Одновременно в текст Основного закона была включена серия статей по ограничению властных полномочий президент, в первую очередь лишение его права переизбираться на второй срок (дабы не повторялся «прецедент Маркоса»).

В остальном же правительство К. Акино оказалось бессильным в преодолении тяжелого наследия маркосовского режима (затяжной экономический кризис и не снижающийся уровень социального напряжения) и реализации собственных программ по стабилизации и оздоровлению обстановки. В области экономики правительство К. Акино с помощью команды технократов пыталось осуществить ряд реформ по переходу к либеральной экономической политике, сокращению роли государства в экономике, развитию рыночных отношений (программа 1987–1992 гг.). Делались попытки по реанимации и проведению «выборочной» аграрной реформы, но ассигнования на нее прекратились уже к концу 1987 г. Кризисные явления в топливно-энергетической области к началу 1990-х годов стали распространяться и на другие отрасли хозяйства. Провал экономических проектов объяснялся не только недостатком опыта и дефицитом политической воли у президента и правительства, но в значительной мере самим характером редемократизации, вернувшей традиционные ценности и стереотипы поведения, неадекватные потребностям современного общественного развития.

По сути, на Филиппинах сложился ухудшенный вариант политической системы, функционировавшей до 1972 г. Действовал ряд устойчивых негативных факторов, мешавших политической и экономической стабилизации: размежевание в правящей элите (наскоро объединенный блок антимаркосовских сил, придя к власти, тут же стал распадаться, возобновив прежние межфракционные и межличностные конфликты); возвращение к активной деятельности традиционных политических кланов (Лаурелей, Лопесов, семейства китайских метисов Кохуангко, из которого вышла К. Акино), тесно связанных со «старыми» экономическими монополиями, в свое время потесненными Ф. Маркосом. Отсутствие единства было свойственно всем компонентам политической системы (начиная с важнейших институтов — армии и церкви), в рамках которых противоборствовали сторонники и противники нового режима. К этому следует добавить несформированность многопартийной системы, состоявшей из непрочных коалиций и блоков.

Все вместе взятое усиливало хаотичность политического процесса. Администрация потерпела поражение и в попытке обуздать «вечное зло» — коррупцию и мздоимство. Наконец, в течение всего первого поставторитарного этапа активно действовала экстремистская оппозиция разных толков: левые повстанцы, руководимые ННА в христианских районах (во второй половине 1980-х годов их число доходило до 30 тыс. человек), сепаратисты-мусульмане продолжали вооруженную борьбу на юге страны; возникло и новое явление — вооруженная оппозиция в среднем эшелоне военных (Движение за реформу армии), которая предприняла семь попыток переворотов с целью устранения от власти К. Акино, обвинявшейся путчистами в неспособности управлять государством.

К. Акино удавалось подавлять мятежи, опираясь на лояльный генералитет во главе с Ф. Рамосом и моральную поддержку США. Проамериканизм правящих верхов, особенно К. Акино, служил источником общественного недовольства, левые радикалы лаже поменяли прежнюю формулу «диктатура США-Маркоса» на «диктатура США-Акино». В действительности же к началу 1990-х годов «особые отношения» претерпели сильные изменения. С окончанием холодной войны и распадом СССР США заметно снизили интерес и уровень своего присутствия в ЮВА. Поэтому решение филиппинского сената (1991 г.), где преобладали националисты, о ликвидации баз-анклавов США на Филиппинах было вполне спокойно встречено американцами (в 1992 г. с территории Архипелага были выведены самые крупные базы — авиационная в Кларк-филд и военно-морская в Субик-бэй).

События 1986 г. вызвали к жизни термин «феномен Акино», первой в истории страны женщины-президента. В массовом сознании филиппинцев (во многом благодаря усилиям церкви) укоренился некий идеализированный образ мученицы, жертвы диктатуры, носительницы мессианского предназначения «спасения нации и демократии» (в духе католичества и традиций местной социокультуры). Кроме того, будучи женой одного из самых ярких и деятельных лидеров, она не могла не приобщиться к искусству «большой политики». Она умело использовала личную харизму, обращение к популистской, а на первых порах и левонационалистической риторике, поддерживала имидж идеальной филиппинки — добродетельной, скромной, ревностной католички, хранительницы семейного очага. Неудачи в экономической политике, безрезультатность попыток перемирия с левыми повстанцами и мусульманскими сепаратистами, замешанность в коррупции ее родственников привели к заметному падению рейтинга президента. И все же К. Акино довольно успешно вела собственную политическую игру, удержавшись у власти в отведенные конституцией сроки. С помощью маневрирования ей удавалось сохранять баланс сил: президент — верхушка армии — церковь, что сдерживало политическую дестабилизацию, не давая ей перерасти в кризис власти. Во всяком случае, ей удалось обеспечить демократическую смену власти в результате президентских выборов, проведенных согласно конституции в мае 1992 г.

Проблема стабилизации была ключевой на втором поставторитарном этапе. Его хронологический рубеж — вступление на президентский пост 30 июня 1992 г. восьмого президента Филиппин Ф. Рамоса, победившего на майских выборах (его кандидатуру поддерживала К. Акино).

Ф. Рамос — интеллектуал и прагматик, нарушивший привычные стандарты филиппинских политиков столь высокого ранга. По своему происхождению он не был связан с традиционными политическими кланами, впервые в истории Филиппин во главе государства оказался профессиональный военный, генерал, входивший в высшее руководство вооруженных сил при Ф. Маркосе и К. Акино. Кроме того, это первый президент-протестант в католической стране. Как тип лидера Ф. Рамос продолжил немногочисленный список «сильных президентов» — М. Кесона, Р. Магсайсая, Ф. Маркоса. С его приходом к власти маятник филиппинской политики качнулся в сторону централизации и усиления государственной власти. Девиз его предвыборной кампании — работающая демократия с сильной демократической властью, способной консолидировать общество. Это не была обычная пропагандистская риторика. При Ф. Рамосе обозначились новые тенденции развития — к усилению власти президента, реформированию и ускоренной модернизации экономики как основы стабилизации, но в отличие от близкого по существу эксперимента Ф. Маркоса без деформации демократических институтов и правопорядка, без ущемления гражданских прав.

В программе «трех модернизаций» (1994) — экономической, социальной, политической — первое место заняла экономика. За 1992–1996 гг. Филиппины совершили прорыв из многолетней экономической разрухи к экономической стабилизации. Динамика экономического роста изменилась от пулевых показателей рубежа 1990-х годов до 6,5 % роста ВВП и 7,3 % ВНП в 1996 г. В основу модернизации экономики была положена одобренная МВФ программа либерализации экономической политики, включавшая целый комплекс мер: разгосударствление, приватизацию, поощрение частного предпринимательства, создание специальных экономических зон, обеспечение благоприятного климата для иностранных инвестиций, расширение участия Филиппин в системе международного разделения труда. К концу 1990-х годов Филиппины реально могли ноши в число новых индустриализирующихся стран. Как известно, азиатский кризис 1997–1998 гг., поразивший все страны ЮВА, негативно сказался и на экономическом положении Филиппин. Но грамотная экономическая политика Ф. Рамоса (вместе с рядом объективных обстоятельств) помогла несколько самортизировать последствия кризиса сравнительно с ситуацией в остальных странах АСЕАН.

Социальную базу правительства Ф. Рамоса составляли технократы, представители значительной части предпринимательских и финансовых кругов, среднего класса, иными словами все те элементы общества, которые были вовлечены в процесс модернизации и получили выгоду от оживления рыночной экономики.

В ходе политической стабилизации положительные сдвиги произошли в сдерживании экстремистской оппозиции: были частично нейтрализованы, частично привлечены на сторону правительства военные оппозиционеры; сокращены масштабы левоповстанческого движения, в частности благодаря легализации КПФ и широкой амнистии участников вооруженной борьбы. Третий компонент экстремистской оппозиции — мусульманский сепаратизм — тоже в какой-то степени был ослаблен. В сентябре 1996 г. произошло без преувеличения историческое событие — подписание (в результате сложных многоэтапных переговоров с сепаратистами) в Маниле при посредничестве Индонезии мирного договора между администрацией Ф. Рамоса и наиболее крупной сепаратистской организацией ФНОМ. Впервые была принята вполне реалистическая программа развития Юга и создана автономия (в ряде провинций о-вов Минданао и Суду) во главе с лидером — мусульманином Нур Мисуари. Разумеется, замирение не было полным и прочным — оставался еще ряд сепаратистских организаций и групп, продолжавших вооруженную борьбу.

Труднее всего шел процесс реформирования политической системы, где действуют устойчивые стереотипы традиционной политической культуры. Однако и здесь с помощью сложных маневров Ф. Рамосу удалось привлечь на свою сторону часть оппозиционных партий. Первые шаги по консолидации политической элиты вокруг президентской программы реформ дали свои результаты в мае 1995 г. на промежуточных выборах в конгресс, где проправительственная коалиция из трех партийных блоков одержала блестящую победу. Последние годы президентства Ф. Рамоса (примерно с конца 1996 г.) были омрачены вспышкой острой политической борьбы, связанной с проблемой смены власти. Сторонники Ф. Рамоса, заинтересованные в продолжении курса реформ, создали широкое общественное движение за его переизбрание на второй срок. Были собраны необходимые 5 млн. подписей под петицией в конгресс, который должен был санкционировать проведение плебисцита о принятии соответствующей поправки к конституции. Эта инициатива была отрицательно встречена в обеих палатах конгресса. Но и многие рядовые филиппинцы опасались возврата к диктатуре (тем более, что президентский пост вновь должен был перейти к генералу и бывшему соратнику Ф. Маркоса). В 1997 г. в Маниле прокатилась волна массовых демонстраций против принятия конституционной поправки. Примечательно, что организаторами и руководителями «парламента улиц» были кардинал Х. Син (явно недовольный возвышением в политике лидера-протестанта) и экс-президент К. Акино, хотя ее связывали дружеские узы с Ф. Рамосом, в свое время лично возглавлявшим все операции по подавлению антиакиновских путчей. Формально К. Акино защищала незыблемость конституционных законов. 21 сентября 1997 г. состоялся самый многолюдный марш протеста, приуроченный к 25-й годовщине введения Ф. Маркосом военного положения. Оценив реальную расстановку общественных сил, складывавшуюся не в пользу Ф. Рамоса, он в очередной раз проявил гибкость и прагматизм, использовав акцию протеста для публичного замирения с оппозицией. Выйдя к митингующим, он заявил о своем окончательном решении не баллотироваться на второй срок и передать власть законным путем тому, кто будет избран президентом в мае 1998 г.

В мае 1998 г. президентом был избран Дж. Эхерсито Эстрада (вице-президент в администрации Ф. Рамоса), в прошлом популярный киноактер (Эстрада — его экранный псевдоним), создавший в кино образ некоего филиппинского Робин Гуда, борца за справедливость и защитника «маленького человека». В отличие от Ф. Рамоса это политик традиционного типа, харизматик и популист, всячески поддерживающий образ «человека масс» (его второй псевдоним — Эрап, по-португальски нечто вроде «свой парень»). Он не был новичком в политике, пройдя лет за двадцать путь от мэра маленького городка до второго человека в государстве. Основной электорат Эстрады — маргиналы, люмпенская среда, городские низы, жители трущоб. Его поддерживали промаркосовские круги, часть бизнесменов и депутатов конгресса. Он одержал легкую победу на выборах в мае 1998 г. (из 30 млн. избирателей за него было отдано 10,7 млн. голосов, за его соперника — 4,3 млн.), хотя и выступил с крайне невнятной программой, в которой преобладали популистские и националистические лозунги и одновременно заявления о намерении продолжать реформаторский курс своего предшественника.

С приходом к власти девятого президента довольно быстро стали оправдываться пессимистические прогнозы его противников (не только прорамосовские круги, но и большинство бизнес-элиты, технократов, интеллигенции, руководства католической церкви[71]) о свертывании курса на модернизацию, упадке экономики, втягивании общества в новый виток дестабилизации. Был взят курс на жесткое подавление экстремистской оппозиции, что естественно привело к всплеску левоповстанчества в христианских районах, насилия и кровопролития на мусульманском Юге.

Но Дж. Эстраде было не суждено провести в президентском кресле отведенное конституцией шестилетие. В 1999 — начале 2000 г. он был уличен в крупномасштабной коррупции, казнокрадстве, темных махинациях, наносящих ущерб экономике. Однако затянувшаяся процедура импичмента Дж. Эстрады (2000 г.) в конгрессе, где у него было немало сторонников, протекала вяло и вообще грозила сойти на нет. Тогда инициативу отрешения президента от власти вновь взял на себя «парламент улиц». В массовых выступлениях в Маниле участвовали те элементы столичного населения, которые наиболее страдали от популизма, некомпетентности и нечистоплотности в делах и политике главы государства (выходцы из среднего класса, бизнеса, клерикальных кругов, многочисленные неправительственные организации гражданского общества, интеллигенция и т. п.). Но парадокс заключается в том, что революция, «Власть народа № 2» оказалась лишь фарсовым повторением событий 1986 г., поскольку в данном случае речь шла о свержении хотя и несостоятельного, но демократически избранного, причем большинством голосов соотечественников, верховного политического лидера. Тем самым была грубо нарушена конституция[72]. Вмешательство «парламента улиц» в политический процесс в такой стране, как Филиппины, где существует глубокий дисбаланс во взаимодействии современного и традиционного внутри политической системы, при чрезвычайно высокой степени персонализации политики и несформированности партийных структур современного типа, может привести к политическому хаосу, вызывает сомнение в жизнеспособности филиппинского варианта либеральной демократии.

Таким образом, в XXI столетие Филиппины вступили с обширным комплексом нерешенных проблем, в обстановке дестабилизации, обострения противостояния «власть-оппозиция», превращаясь в один из очагов насилия и нестабильности в регионе Юго-Восточной Азии.