Возварщение

14

Алик повернул голову к стене и в очередной раз удивился: у тела своя логика, ему дела нет, что не видишь портреты. Да в этом и не было нужды — лица прочно отпечатались в памяти.

После гибели отца мать увеличила его фотографию. Глаза с портрета смотрели недовольно, уши казались оттопыренными сильнее, чем при жизни, неаккуратным тёмным мазком вышли усы. Чёрный прямоугольник рамы отделил отца от всего вокруг — его не было не только в квартире и городе, но и в этом мире. Когда не стало матери, Алик заказал её портрет, благо снимков сохранилось много — фотографироваться она любила; рамку заказал такую же, чёрную.

Мама не плакала, получив скорбную весть. Он тоже сдерживал слёзы — чуваки не плачут — и всё же край пододеяльника у лица намокал. Я не плакал, убеждал он себя, само плакалось.

Дядя Витя теперь приходил реже, а тётка чаще. Мать раздражали её появления, раздражали полезные недосоленные супы, которые та приносила; бесила хозяйственная суета, желание навести порядок: вымыть раковину, подмести пол… Мать не скрывала раздражения: да перестань ты суетиться! Сестра никак не реагировала на замечания, отчего досада Лидии становилась только сильнее.

— Мне надоела твоя благотворительность я тебе не мама! — закричала она как-то прямо в прихожей, открыв тёте Поле дверь.

Алик был уверен, что Полина обидится и уйдёт, но та просто обняла маму за плечи.

— Лидуша, сегодня папин день рождения… Поставили чайник и забыли про него; заваренный чай перестоялся, поэтому заварили снова. Чашки сдвинули на край стола, забытые пряники лежали в глубокой тарелке, мать и тётка сидели рядом, перебирая старые листки.

Письма шли не по порядку — начинали с того, которое лежало сверху. Тётя Поля читала негромко, с ненавязчивой выразительностью, как она читала всегда, и Алик узнавал целые фразы, хотя для него всё слышанное давно слилось в одно большое письмо.

«12/XI/- 41 г.

Здравствуй, милая Лидуся!

Сегодня пользуюсь свободным временем, пишу тебе коротенькое письмецо.

Видимо, ты крепко обо мне соскучилась, это я заключаю из того, что очень часто вижу тебя во сне. Однако несмотря на то что сны бывают не всегда спокойные и принимая во внимание местную обстановку, всё же часто вижу во сне, как мы сидим на веранде, вы пьёте молоко…

А завтра я получаю жалованье. Мне некуда девать эти деньги, поэтому я завтра же отправлю перевод маме, да у меня ещё немного осталось с прошлой получки. Пусть на эти деньги мама купит вам мёд, какао, сахар, масло… и пусть ежедневно берёт вам молока, чтобы вы не чувствовали лишения войны, и»

— Какао… масло… — медленно повторила мама.

— Что «и», тётя Поля, что «и»? — нетерпеливо подскакивал Алик на стуле, хотя знал ответ.

— Кусок оборван, — ответила тётка.

— Кусок оборван, — эхом отозвалась мама. Никто не заметил, как появилась Ника.

Тётя Поля продолжала читать.

«Лидусенька, 16/XII из Ростова через нашего командира я послал почтовым переводом маме 350 руб. и посылку со своими вещами. Там тёплая фуфайка и кальсоны — мне хватает обмундирования, а вы там вдруг мёрзнете.

Напиши мне, милая доченька, как у вас жизнь, как твоя учёба, каковы твои успехи и что вообще нового…»

«16/II-41

Здравствуй, Вера.

Сегодня после двухдневного отдыха грузимся и выезжаем, а когда прибудем, сообщу в следующем письме.

Не имея от тебя ни одного письма за всё время, я не знаю о чём писать. Если тебя открепили от нашего магазина ввиду истечения срока, то тебе следует сходить в военкомат — там на основании аттестата дадут новую книжку.

Напиши, как с квартирой, как с продуктами, как жизнь. Каковы успехи с учёбой у Лидочки?

Здоровы ли девочки? Полина должна тебе больше помогать по дому. Пиши также, где ты работаешь.

Адрес у меня не изменился, тот же номер полевой почты.

Целую детей…»

Алику дали в руки — только не запачкай! — открытку, которую дед отправил к новому году — тысяча девятьсот сорок второму.

«БОЕВОЙ НОВОГОДНИЙ

ПРИВЕТ С ФРОНТА

ВСЕМ РОДНЫМ И ЗНАКОМЫМ!

Будьте уверены, мои дорогие, — в новом году я стойко буду драться за Родину и за вас. Буду бить немецких захватчиков до полного истребления!

Смерть немецким оккупантам!»

Открытка была написана фиолетовыми чернилами, чёткие буквы чуть наклонены вправо — точь-в-точь идущие в бой солдаты, готовые дать отпор врагу. Дедушка писал красивее, чем в школьных прописях. Алик вздохнул: его собственные буквы валились набок. Мама сказала, что в почерке человека отражается его характер, а в некоторых языках почерк и характер — это одно и то же слово.

Тётя Поля читала.

«24/II-42

Моя милая Лидуша,

опиши подробно, как вы живёте? Как у вас с продуктами, тепло ли дома? Как ты проводишь свободное время? Мне интересно всё, что касается тебя. Какие предметы в школе тебе больше по душе? Если ты располагаешь свободным временем, постарайся почаще мне писать. Особенно принимая во внимание мамину занятость. Я надеюсь, Полина ей помогает, её успехам в учёбе это не должно мешать. Кстати, тебе крайне необходимо исправить почерк, ты пишешь очень малоразборчиво, это меня неприятно удивляет.

Лидусенька, скоро весна! Мой долг и долг моих боевых товарищей — бить немецко-фашистских гадов, извести их с нашей родной земли, чтобы наши дети могли безмятежно радоваться солнцу.

На днях я пошлю маме немного денег — я хочу, чтобы она заказала тебе весеннее платье. Кроме того, отправлю небольшую посылку, куда вложу зубную пасту для тебя. Не забудь, пожалуйста, обязательно ежедневно чистить зубы.

Крепко целую вас, мои родные…»

Всякий раз, когда тётя Поля читала письма с войны, она сдерживала слёзы. Удалось сдержать и в тот день, однако лицо стало мокрым — само плакалось, — и тётка досадливо смахивала непрошеную влагу, отодвигала ветхие листки, чтобы слеза не капнула на карандашные строчки.

Мама не плакала.

— Лидуш, ему бы сегодня исполнилось шестьдесят четыре года!

— Всего шестьдесят четыре… — медленно проговорила мама.

…На два года больше, чем мне сейчас. А тогда казалось: шестьдесят четыре — старик, вроде Деда Мороза. Алик вытащил сигарету и в который раз, уже привычно, пошарил под столиком: «ронсона» не было. Куда Зеп её засунул? Сколько дней его не было — три, четыре? Да нет, больше. То ли обиделся, то ли с женой помирился.

Алик научился чувствовать время, хотя долго по привычке вскидывал запястье, где раньше носил часы. Время стучало, тарахтело, гудело, звенело вокруг — за окном, над головой. По утрам хлопали двери, торопливо постукивали женские каблуки, тупо долбили лестницу быстрые мужские шаги. Ближе к полудню спускали и поднимали детские коляски, будто кто-то медленно бил по мячу. Нестройные детские голоса — вопросительная интонация или нудное хныканье — звучали сопровождением.

Улица просыпалась рано. Нетерпеливо гудели автомобили, вступал короткий авторитетный басок автобуса; пулемётной очередью выстреливал бур, которым вспарывали тротуар, перекрикивались рабочие. Смешивались, поднимаясь к небу, запахи: жирный и смолистый — горячего асфальта, удушливый — автомобильных выхлопов (Алик закрывал глаза и «видел» грязно-серые клубы дыма за машинами), привычно-горький — табачного дыма, когда рабочие присаживались на перекур. Он включал радио, и голос диктора звучал на фоне ровного гула взлетающего самолёта. Аромат растворимого кофе напоминал разбавленный запах асфальта — не только что уложенного, а твердеющего, со следами торопливых ног: едва уловимая смолка неведомого происхождения, менее всего кофейного.

…Дед не вернулся с войны. Фашистские оккупанты, которых он так яростно бил, убили его самого, но войну проиграли. И выходит, победителем оказался дед! Маленький Алик очень гордился его победой и не мог понять, отчего тётя Поля плачет — ведь если бы деда ранили, например, то его фронтовым товарищам было бы труднее драться? Стало ясно, почему солдаты, которых показывают в кино, бросаются в бой с перевязанной головой, и кровь льётся на гимнастёрку. Письма традиционно перечитывали двадцать второго июня, девятого мая и пятнадцатого октября, в день рождения деда. Тот раз, когда ему дали подержать открытку, был особенным: теперь у него тоже не было папы, как у мамы с тётей Полей, и навсегда запомнилась эта шершавая рыжеватая почтовая карточка с советским гербом и несколькими смазанными почтовыми штемпелями, с чётко выписанным дедовой рукой адресом. Герб и слова ПОЧТОВАЯ КАРТОЧКА соединял мостик: «Просмотрено Военной Цензурой». Ещё выше было напечатано «Посылается без марки». Потому что с войны, понял Алик, а на войне в киоске не хватает марок.

В цепкой, как липучая бумага для мух, детской памяти остались начитанные тёткой строчки — тоже не случайно: папы теперь не было у всех, и это уравнивало его со взрослыми настолько, что край пододеяльника больше не намокал. Алик не плакал о погибшем на войне дедушке — он им гордился и часто представлял себе, как тот пал смертью храбрых, вонзая штык в немецко-фашистского бандита; воображение рисовало именно штык.

В книжном шкафу нашлась книжка про войну: «Улица младшего сына». Прочитав, он помчался к Вовке. Тот уважительно присвистнул: «Толстая… Ты, что ли, всю прочитал?» Ника дала ему другую, которую читала в детстве: «Король Матиуш Первый», с печальным большеголовым мальчиком на обложке. С первых страниц буквы двоились и расползались, туманились; Алик очень боялся закапать страницу и понял, почему Полина, читая письма с войны, вытирала щёки. У Матиуша тяжело болел папа, и доктор… и доктор сказал… Он уткнулся в платок и не выпускал его из рук — из носа тоже текло, но оторваться не было сил, даже когда позвонили в дверь.

Мама говорила по телефону, дверь открыла Ника. Вместе с ней вошла чужая тётенька и тут же попятилась: «Я вам наслежу… Мне, собственно, Лидию Михайлец…» Ника крикнула: «Ма-ам! К тебе пришли», — и придвинула стул. Алик поздоровался, тётенька кивнула. Платок у неё на голове сидел немного криво, она то снимала, то надевала перчатки. Боится потерять, догадался он; сунула бы в карман, и всё. В дверях появилась мама. Тётка встала:

— Я хотела с вами поговорить.

Мама улыбнулась своей замечательной улыбкой — она сохранилась на портрете в чёрной рамке — и весело сказала:

— Наверное, сначала имеет смысл познакомиться?

Одна перчатка упала на пол, тётенька нагнулась. Она была толстая (мама учила, что нельзя говорить «толстая», надо — «полная), и когда выпрямилась, лицо её было красным.

— Я, собственно, касательно Виктора Борисовича.

Ника напряжённо смотрела в учебник. Алику не было никакого дела до неизвестного Виктора Борисовича, потому что Матиуша пригласили в гости иностранные короли.

— Вы из поликлиники? — вежливо спросила мама.

— Собственно, я… то есть да, мне в регистратуре дали ваш адрес, и я решила…

Тётка замолчала.

— Что же вы решили? — мягко продолжала мама. — Проведать меня на дому?

Гостья крепко держалась за перчатки.

— Вы… вот я вижу, у вас у самих дети, вот я и подумала…

Мама засмеялась обидным смехом.

— Поверьте, что ни регистратура вашей поликлиники, ни Виктор Борисович не имеют к этому никакого отношения. Ни малейшего, — повторила строго. — Как, вы сказали, вас зовут?

Алик точно знал: ничего тётенька не говорила.

— Я, собственно, Валентина… Валя, — растерялась та.

— Красивое имя, — похвалила мама, — такое… гладкое.

Мальчику стало не по себе за маму и за гостью, которая не знала, что делать со своими перчатками. Мама села к столу и закурила папиросу. Тётенька почему-то не садилась и вцепилась в перчатки, словно держалась за них.

— Вы, значит, курящая, — криво усмехнулась она. — То-то от него табачищем несёт, как от вас приходит.

Алик любил смотреть, как мама курит. Она держала папиросу, чуть отставив руку в сторону, и медленно выдыхала дым.

— Я так и не поняла, — рука не спеша потянулась к пепельнице, — что вы хотели мне сказать?

У Валентины-Вали покраснело лицо.

— Что ж тут, собственно, говорить, — она запнулась, — когда вы сами знаете. Человек он женатый, семью имеет, а вы…

Мама чуть нахмурилась и прикусила папиросу.

— Мне нет никакого дела до матримониального статуса моего лечащего врача.

Тётка нерешительно переминалась.

— А вы… может, вы бы к другому доктору?.. — Голос её звучал просительно.

— Не помню, — мама прищурилась, — не помню, чтобы я с вами советовалась.

— Вот вы как…

Сейчас она разорвёт свои перчатки.

— Вы, конечно, культурные… — тётенька стала совсем красная, — а я хоть и простая, собственно, женщина, только Виктору Борисычу законная жена. А не брошенка какая-то!

При чём тут брошка, удивился Алик.

— У вас, милочка, в голове полный раскардаш… Или вас ввели в заблуждение в регистратуре? Я не брошенка — я вдова. Попейте элениум, это помогает.

Она говорила в спину уходящей толстухи. Та, не оборачиваясь, толкнула дверь, ударившись, — дверь открывалась в другую сторону, — и стало так тихо, что было слышно, как мама дунула в папиросу; чиркнула спичка.

…Папиросы — куда они подевались? Мама покупала папиросы, и он предвкушал уже пустую коробочку с горьковатым запахом. А потом их потеснили — и вытеснили — сигареты, плоские и круглые, дешёвые, из которых высыпался табак, и дорогие — плотно набитые, без фильтра и с фильтром.

…Слово «культурные» люди произносили с такой интонацией, как будто обзывались. Эта тётка обзывалась не так обидно, как Вовкин отец, но Алик всё равно не понимал: разве плохо быть культурным? Он сначала подумал, что толстуха тоже культурная — боялась наследить, а потом зачем-то выдумала, что мама взяла её брошку. Он отгородился от разговора «Матиушем», но невольно прислушивался. Почему мама так строго разговаривала с Валентиной, а та даже не села, только крутила свои перчатки. Таким голосом мама часто говорила с тётей Полей.

А смысл разговора был прост, как промокашка, объяснила Ника: приходила Витина жена. На вопрос «зачем» она покрутила пальцем у виска:

— Ну ты даёшь, парень! Не «за чем», а «за кем». За Витей своим драгоценным.

— А мы — культурные?

— При чём тут?..

В темноте было легче рассказать о том, как Вовку бьёт ремнём отец, а ему, Алику, обещал оборвать уши. И что обзывал «культурными», будто это самое плохое.

Дядя Витя пропал не насовсем, он звонил по телефону. Мама снимала трубку и сразу бросала её. Несколько раз Алик видел его на улице и прятался в ближайший подъезд, иначе пришлось бы здороваться, как делают культурные люди. Вообще с этим словом он запутался — видел, как учитель физкультуры курил около кино с каким-то дяденькой, а потом громко харкнул в сугроб, и оба пошли не оглядываясь. Ника засмеялась, когда он рассказал, и добавила: «Учитель физкультурный а не культурный. Лучше за своим носом следи, а то придётся тоже… в сугроб».

Той зимой она ушла жить к тёте Поле — готовилась к экзаменам, обещала вернуться, но не вернулась никогда.

— Через пятьдесят с лишним лет можно спросить, почему, — произнёс вслух. — Обязательно спрошу.

Только что это изменит?