Возварщение

6

К первому сентября папа не приехал. Значит, он обязательно появится ко дню рождения, в этом Алик был уверен и ждал десятого марта с особым нетерпением. Ждал он этого дня каждый год, и даже не из-за подарков а в надежде разгадать удивительную тайну: как одно движение секундной стрелки вдруг делает его на год старше? Крохотный скачок — и шестилетний Алик превращается в Алика семилетнего, семилетний — в восьмилетнего. Мама сказала, что он родился в одиннадцать вечера. Тараща сонные глаза, он пялился на циферблат, ожидая момента, когда секундная стрелка сольётся с минутной — и обгонит её, скакнув в новый год его жизни. Все поздравляли его, вручали подарки, но сам он знал, что это не по-настоящему, не считается, а вроде киножурнала, который надо перетерпеть перед началом фильма, что он и делал, ёрзая на жёстком сиденье в ожидании «Неуловимых мстителей», а по экрану медленно полз комбайн и сыпались колосья, колосья, как волосы под машинкой парикмахера, или показывали переполненный стадион, похожий на гигантскую корзинку с ягодами, где на самом дне бегали мелкие футболисты. Настоящий день рождения начинался за час до того, как кончалось десятое марта. Ещё стояли в вазе тюльпаны, подаренные маме к Восьмому марта, а он не сводил глаз с будильника. Бывало, в детстве засыпал, не дождавшись прыжка тонкой серебристой стрелочки.

В тот год, когда он пошёл в школу, всё шло иначе. Приближался день рождения, но папа не приехал. Маме не дарили на Восьмое марта тюльпанов, только Ника принесла какие-то метёлки с жёлтыми прыщиками с капризным названием мимоза. С мимозы густо сыпалась на стол жёлтая пудра. Но самое ужасное случилось через два дня: секундная стрелка неподвижно замерла, не дойдя до десяти. Ни завод до упора, ни встряхивание не помогли — стрелка не двигалась.

«Ну ты балда, — повторяла Ника, — какая разница? Тебе восемь, а через год исполнится девять, и стрелка тут ни при чём». Мама не удивилась: «Сломалась, пора уж. Главное, что ходят. И нечего зря крутить, оставь часы в покое!».

Не то чтобы секундная стрелочка была для него важнее папы, нет: он знал, что папа приедет — ну хотя бы на Новый год; однако без стрелки день рождения был испорчен. Они с мамой ходили в часовую мастерскую, но дядька за прилавком покачал головой: «Импорт не чиним». Дядька был старый и наверняка не следил, в какой момент наступал его очередной день рождения. Или, наоборот, мог наблюдать его на любых часах, которые толпились на полке.

Волшебство наступающего праздника пропало. Вместо него появился страх остаться навсегда там, где замерла секундная стрелка.

— Дурак, — усмехнулся он себе восьмилетнему, — напрасно боялся. Как видишь, и без стрелочки дотянул до шестидесяти двух.

«Ты меня не узнае́шь», — говорила по телефону сестра. Чушь; он всегда узнаёт человека. Правда, Лилин голос в нём не откликнулся, ведь её не помнил. Объясняла про какого-то дядю Митю, но никакого дяди Мити, хоть убей, Алик не знал тоже. Память никуда, но вдруг услышал «твоя сестра», и сердце вдруг стало лупить в горле. Ника! Ника приезжала из Америки, встречалась с этой непонятной Лилей, а он ничего не знал! И приезжала не раз, а сейчас она приедет увидеться с ним. Алику хотелось остаться одному, пусть все уйдут, оставят его думать о сестре, вспоминать её; хотя — почему «вспоминать», ведь вспоминают о забытых, а он всегда помнил о ней.

Снова и снова перебирал он интонации, фразы, голоса того дня, хотя дворничиха с

Лилей пробыли минут пятнадцать от силы. Вспоминал, воссоздавая короткий разговор — вдруг он что-то пропустил? Зеп примолк, откупорил пиво, протянул ему банку. В детстве они с сестрой любили сгущённый кофе, он продавался в жестяных банках. Ника заливала тягучую бежевую массу кипятком, и они пировали, макая сухарики в кружку. Главное — не пропустить момент, когда сухарь набухал и, не выдержав собственной тяжести, падал на дно. «Самое вкусное, балда», — Ника ложкой вылавливала вялый растолстевший сухарь и засовывала в рот.

— Так у тебя сестра?.. — Зеп громко рыгнул. Хоть бы он ушёл. Если бы дворничиха поменьше тарахтела, он бы расспросил Лилю. Наконец он остался один, и теперь никто не мешал прокрутить весь разговор с самого начала.

«Как вы меня нашли?»

«Да просто помню, что вы с мамой тут жили в этом доме».

«Дом-то большой…»

«Я прогулялась вокруг и вижу — книжки на подоконнике. Тётя Лида много читала».

Повторила, как зашла к дворничихе, но тут встряла эта баба: «Мать, говорю, давно умерши, но сын живой, уж несколько лет как умерши, да вы подымитесь к ему, какой же год это был, дай бог памяти… Только, говорю, Олег он, а не Алик; ну да, мать его лет пять как умерши».

Дура!.. Семь, а не пять лет. Семь лет прошло. Тогда-то он и понял: сестры нет в живых, иначе бы приехала — хоть из Америки, хоть из Мадагаскара.

Даже пива не хотелось. Электрический чайник стоял рядом с плитой, которой Алик не пользовался. Нажал кнопку, и чайник завёл негромкий гул, нагреваясь. Привычную цепочку простых движений: выдернуть из коробки пакетик, опустить в кружку, залить кипятком — проделал машинально, привычно. Лучше бы кофе, дочка недавно принесла банку растворимого, но в буфете не нашёл. Мать сказала бы: растёпа. Сама растворимый не признавала, как не признавала молока или сливок, заваривая чёрный, густой и крепкий. Отмахивалась от предупреждений, что вредно для сердца, пределом безопасности считая фильтр на сигарете. Она с юности курила папиросы, когда сигарет с фильтром в помине не было, в детстве он копил папиросные коробочки — из них хорошо было строить. Он составлял дом из кубиков, дом должен быть прочный, зато развёрнутые лёгкие коробочки выглядели замечательной крышей, на каждой вверх ногами было красиво написало: «Любительские». Папа насмешливо спрашивал «И кто в твоём любительском доме живёт?» В домике жили Мальвина и пупсик, а Заяц не помещался. «Пупсики, зайцы… — папа махнул рукой, — слабак. Я в твоём возрасте по заборам лазил, из рогатки стрелял, а ты с куклами возишься».

Мальвину сестре подарила тётя Лена: «Немецкая!». Кукла была ростом с Никину ладонь, в пышном платье и крохотных туфельках. Она чуть улыбалась, а волосы были светлые, блестящие. Ника разрешила построить для куклы дом, а волосы сама выкрасила чернилами; получилось лучше, чем в книжке. За неимением собаки в Артемоны определили Зайца, а что не влезал в домик, так это даже хорошо — пусть охраняет снаружи. Чтобы Мальвине не было скучно в домике одной, сестра отдала своего старого голенького пупсика с прижатыми к груди кулачками. Пупсик мёрзнул, а потому лежал в спичечном коробке на комке ваты.

Вряд ли Ника после стольких лет помнит Мальвину. Как-то — ему было лет пятнадцать — они встретились, и Ника неожиданно спросила:

— Зайца помнишь?

— Какого зайца? — насторожился он. — А, твою старую игрушку?

…Помнил, отлично помнил, но не хотел показаться слабаком. Отец был бы доволен, если б узнал. А получилось, что сестре соврал и

Зайца предал. Слабак и есть. Она больше не спрашивала.

Домик с картонной крышей укромно стоял под кроватью, но Зайца Алик укладывал к себе под одеяло: ночью никакой Карабас-Барабас не придёт, а Зайцу на полу холодно.

…Стояла зима, но мама взяла отпуск. Алик и Ника учились в разных школах, утром уходили. Вернувшись, он удивлялся: мама по-прежнему на диване под пледом. Она перестала жарить картошку, которую Алик так любил. Вместо этого делала ему бутерброд и снова ложилась. Лениво тянулась зима. Приходила тётя Поля, готовила; вкусно пахло супом. Она заставила маму пойти к врачу, который не только прописал таблетки, но даже пришёл её проведать. А потом ещё раз. Его таблетки помогли: мама днём больше не ложилась и даже сделала новую причёску. Отпуск у неё кончился, а третья четверть в школе и не думала кончаться. Доктор теперь часто проведывал маму и разрешил Алику называть его дядей Витей. Он не был похож ни на одного знакомого доктора. Большие очки чудом не сползали на маленький, как фига, нос, — наверное, толстые щёки поддерживали; когда дядя Витя говорил, во рту с одной стороны посверкивал золотой зуб. Алику разрешили по вечерам уходить с Вовкой кататься с горки, «только сначала сделай уроки». Как-то, вернувшись, он столкнулся с дядей Витей — тот выходил из ванной, вытирая толстое лицо папиным полотенцем. Алика пронзило: противный. Мама ничего не заметила.

Противный, противный.

Он рассказал Нике про полотенце. «Алька Алька маленький, — ответила сестра, — подумаешь, полотенце. Спи, не думай об этом. Он уже ушёл».

Дядя Витя уходил каждый вечер.

Алик всё рассказал Зайцу. Вот папа вернётся и прогонит его, вместе с очками и золотым зубом. И вообще при дяде Вите не хотелось играть с домиком, и тот оставался под кроватью. Потом и домик как-то забылся, потому что Ника ушла жить к тётке.

…Чай давно перестоялся, остыл, и пить его расхотелось. Он сидел, обхватив пальцами чуть тёплую кружку, и старался понять, почему игрушечные домики прочнее настоящих. Он решал эту задачу не первый десяток лет.