Возварщение

32

Скоро деньги, получаемые от Влада, перестали казаться астрономическими — республика перешла на собственную валюту, непривычную в обращении. Цены в магазинах пугающе выросли. Бутылка водки стоила… да ладно; много воды (как и водки) утекло. У Влада водились и зелёные бумажки — доллары, «грины», как их называли. Влад с деньгами расставался неохотно, хотя киосков стало больше и книги хорошо раскупались. И кто мог спокойно пройти мимо интригующих заголовков: «За дверью спальни», «Техника половой жизни», «Книга о сокровенном»? Это тебе не презервативы в столе.

— Чего молчишь? Сеня Дух объявился, говорю. Наезжает.

Слово «рэкет» Алику представлялось чем-то посторонним, из нездешней жизни. Между тем о рэкетирах говорили все, кто был связан с собственностью, и речь шла не о сарайчике на пригородном участке: приватизировали заводы, квартиры, дачи. Приезжали со всех концов мира наследники давно сгинувших людей и предъявляли свои права, вследствие чего недвижимость переходила в их владение. Людей выселяли из обжитых квартир, и те метались в поисках жилья; бывало, возвращались и снимали у новых хозяев бывшую «свою» квартиру. Вместе со словом «недвижимость» в обиход вошло другое — рэкет, означающее внезапное и неизбежное появление крепких немногословных парней с требованием денег в обмен на «крышу» — защиту от наездов других банд. Отказ от услуги наказывался.

— Жили ведь без крыши, — пожал плечами Алик.

— А если подожгут? Бумага хорошо горит. Крыша нужна, но Сеня берёт тридцать процентов. Я с цыганами переговорил, они согласны на двадцать пять.

Город был поделен на зоны, каждую кто-то крышевал. Алик слышал, но не вникал: афганцы, цыгане, двадцать пять процентов…

Сеня Душман, или Сеня Дух, объявился в Городе после Афганистана, где отмотал положенные два года и вернулся живым. Его настоящее имя мало кто знал, а кличку приобрёл то ли от незабытого опыта с душманами, то ли потому что был вездесущим, как дух. Он сбил в стаю прошедших, как он сам Афган, а потому не боявшихся ни бога ни чёрта. Сеня был авторитетом, о чём слетевшиеся новые собственники не подозревали: возмутившись безосновательными требованиями, вызывали полицию, перед которой трясли убедительными бумагами. Дух отстёгивал полиции серьёзные, по нищей ментовской шкале, бабки за невмешательство, пока наследники наконец не прозревали — въезжали в базар. И как не въехать, если ни с того ни сего рушатся строительные леса, пожарная инспекция находит экзотические места самовозгорания, а только что отстроенный этаж затоплен нечистотами? Познав на собственной шкуре народную мудрость «скупой платит дважды», крышу принимали уже с благодарностью.

Алик увидел Сеню Духа в баре, куда завёл его Влад. Сама собой при расчёте сложилась традиция выпивки, при всём том что Влад почти не пил. Сидел, вяло болтая соломинкой в коктейле, и хладнокровно наблюдал за Аликом.

— Вот и Дух со своими корешами, — тихо выдавил Влад, — у стенки за столиком.

Алик скосил глаза. Взгляд упёрся в широкий клетчатый пиджак, плотно обтягивавший чью-то спину.

— Этот?

Влад подвигал указательным пальцем: нет.

Официант почтительно переминался у важного стола, закрывая обзор. Влад, уставившись в коктейль, бормотал: «Это Лёнчик его телохранитель, а тощий справа — Дух;

обычно втроём ходят…». Из-за столика вышел другой официант, без блокнота, и Алик догадался, что никакой он не официант, а сам зловещий Сеня. В баре было темновато, а Дух был одет во всё чёрное: кожаная куртка, битловка, чёрные брюки. Показалось или нет, что где-то он встречал этого блондина с острым длинным лицом, но где?.. Не надо на него пялиться, спохватился Алик, и повернулся к Владу, но того за стойкой не было. Пошёл отлить? Однако рядом с бокалом лежала смятая купюра. Странно: всегда платил Алик. Опять взглянул на блондина: где-то видел… Хватит; авось больше не пересечёмся.

Надежда не сбылась.

Промозглым ноябрьским утром Алик пришёл в типографию в поисках не вовремя куда-то провалившегося Влада: на фоне двухнедельного безденежья трясло от холода и похмелья. Бухло кончилось, а купить не на что. Не просить же у Марины. Где его носит?

В цеху стоял холод, как на улице, пустота и тишина. Стопки книг исчезли. Алик попробовал вспомнить, когда они с Владом приезжали за «товаром», но голова гудела, в животе ныло от сосущей тошноты, унять её можно было только одним способом. Резко хлопнула дверь. Ну, наконец-то! Алик обернулся.

В проёме на тёмном утреннем фоне чернели три фигуры, лиц видно не было. Первая самая массивная, уверенно протопала вниз по ступенькам, и Алик узнал: Лёнчик из бара, но вместо клетчатого пиджака на нём была кожаная куртка, туго облегавшая торс. Со ступенек легко сбежал Дух и встал, отодвинув Лёнчика; третий остался у входа.

Прямо против Алика стоял Сеня Душман: жёсткое лицо — вытянутое, с торчащими скулами; мысок светлых волос над высоким костистым лбом. Во взгляде — ничего, словно сейчас спросит, сколько времени.

— Нормальный свет есть, кроме этой лампадки? — Дух кивнул на мерцающую флюоресцентную трубку.

— Не знаю.

— Где Влад?

Голос низкий, спокойный. Где он мог его слышать?

— Я сам его ищу.

— Давно?

— Недели две… нет, уже больше; точно не помню.

Принять бы… Чего им надо?

— Мы с ним стрелку забили, он не приехал. Ты в деле. Гони бабло.

Сеня говорил уверенно, как человек, не привыкший к возражениям. Алик напрягся: где ж я его видел? Он шагнул вперёд, и Лёнчик угрожающе бросил:

— Н-но!..

Дух медленно стряхнул что-то с кожаного рукава, и тут Алика осенило.

— Слушай, ты на гитаре в Старом парке играл, где пипл собирался; фенечку на руке носил… Да?

Пауза.

— Допустим. И что?

Всё тот же насторожённый голос, однако в глазах что-то поменялось.

— А ничего! Ты клёво бацал. Я завидовал: тоже пробовал, но так не получалось.

Лёнчик искоса взглянул на шефа.

— Не помню. Ты с кем тусовался?

Боль лупила в виски, темя. Замелькали картинки, будто слайды показывали: худая кисть, устало падающая на струны, жёлтые листья, слетающие с деревьев Старого парка, девушки с длинными волосами, медленно и плавно, как под водой, придвигавшиеся ближе к гитаристу, чья-то рука протягивала косяк.

Алик полез в карман за сигаретами.

— Н-но!.. — дёрнулся бдительный Лёнчик.

Дух бросил ему: «Разберусь», — и повернулся к Алику.

— Руки чего трясутся, с бодуна?

Будто сам не видел.

…Он опустил руку за диван и вытащив бутылку, глотнул жадно, будто стоял в то ноябрьское утро в цеху, когда колотило от похмелья, холода и страха.

— Принеси, — бросил в сторону двери Дух.

Волна промозглого холода, стук, словно тяжёлая дверь ударила прямо по голове, и плотный коротышка, не глядя на Алика, протянул хозяину бутылку.

Дух смотрел, как Алик нетерпеливо сорвал крышечку и запрокинул голову, жадно глотнув; ещё… всё, пока больше нельзя; с сожалением оторвался и перевёл дыхание. Привычно подкатила тошнота. Только не сейчас, о господи только не сейчас. И чтобы не забрали бутылку.

— Вдень ещё, — голос прозвучал почти сочувственно.

Лёнчик стоял, чуть расставив ноги, руки были сцеплены впереди. Тот, сзади, возился около электрического щитка. Алик снова припал к горлышку. Вдруг ярко вспыхнули лампы на потолке.

Водка согрела, притупила страх, оставив равнодушные, вялые мысли: дурак, не слушал Жорку — сволочь Влад — у Лёнчика фирменные штаны с лампасами, кроссовки клёвые — здесь убивать будут или… — Влад меня подставил — и водки дали, потому что замочат — вот почему он из бара слинял, гад — я ни о ком не успеваю подумать, а надо про главное — мордоворот с генеральскими лампасами — вот как выглядит их разборка — или он с тренировки приехал — увезут в машине — будут сигаретами жечь, а в лесу шлёпнут, там безопасней — я ни о ком не успеваю подумать —

Тошнотный клубок подкатывал к горлу, Алик судорожно сглатывал, чтобы не извергнуть выпитое перед ними, которые пришли его убить. Лучше умереть от выстрела — просто умереть, а не валяться в собственной рвоте. Закурить… Он потянулся в карман за сигаретами, но Лёнчик угрожающе рявкнул: «Руки!..». На цементный пол упала бутылка, с оглушительным звоном разлетевшись во все стороны, — пустая, к счастью, — пусть бы Лёнчик наступил на стекло своими «адидасами», хотя плевать я на него хотел.

— Я что, покурить не могу?

— Кури, — кивнул Дух и бросил Лёнчику: «Подожди в машине».

Руки почти не дрожали.

Он отправил этого гада заводить тачку, а ему дали выкурить последнюю сигарету. Моя последняя в жизни сигарета. Потом увезут.

Дух вспрыгнул на толстый бумажный рулон и уселся, свесив длинные ноги.

— Вспомнил: ты шился с Дипломатом. Он где сейчас?

Услышав ответ, кивнул.

— Он торчал, я знаю.

Помолчали.

Дух закурил и продолжал.

— Смотри. Мы договорились с Владом: я вас крышую, он отслюнивает бабки. Вдруг звонит Лёнчику: я, говорит, арендатор, а бизнес его. Твой, то есть. Усёк?

Алик смотрел, как догорает его последняя сигарета. Слова дошли не сразу.

— Погоди… Нас цыгане крышуют.

— Кто тебе сказал, Влад? — усмехнулся Дух. — Он тебе слепил горбатого, натянул. Это моя точка, цыгане здесь не могут никого крышевать, они по жизни ребята с понятиями.

…Кому такое рассказать — сестре, про которую почти забыл? Да скажи честно, никто не слышит: забыл. Не узнал бы на улице, даже когда видел, а теперь… Теперь ты один в своей темноте — как в детстве, когда на тебя напяливали толстый свитер, а голова не пролезала в горловину, и накатывал страх остаться навсегда в удушливой тьме. Ты наедине с одним-единственным человеком — самим собой, — и сам себе ты давно надоел, но некуда деться. Дочке ты тоже надоел, хоть она никогда в этом не признается. Кто ты такой? — обуза, нищий, вечно полупьяный слепой отец. Отец — сильно сказано. Папашка.

Пальцы обхватили прохладное стекло. Два глотка подряд — это роскошь, но какое блаженство задержать во рту, лаская нёбо, огненную жидкость, и не проглотить сразу! Гурман, однако…

«Вить, ви-ить! Виить!» — Какая-то птица. Дурак дураком: птиц не различаешь.

И наверху никак не уймутся. Нет, они не холодильник тащили: что-то стучало, передвигалось и грохало в комнате, прямо над его головой. Хорошо бы завести собаку, как предлагала та женщина, социальный работник. Собака зашлась бы лаем и заглушила чужие звуки. Ходил бы с собакой в парк, там сейчас благодать — прощальное августовское тепло, щедрость уходящего лета. При собаке Зеп не спионерил бы зажигалку. Не завёл по лени, чтобы не выгуливать по утрам; а жаль. И поговорить можно, не то что птица.

…После медкомиссии врач направил Алика к психотерапевту. Что я, псих, возмутился он, однако Лера настаивала: доктор сказал. И та милая женщина, социальный работник, мягко посоветовала: «Попробуйте: можно поговорить, если есть друзья, семья, а вы ведь один. Это вместо друга». Алик надеялся, что у психотерапевта окажется такой же голос, улыбчивый и тёплый.

Голос у бабы был низкий, прокуренный, она говорила быстро и напористо. Какие травмы вы пережили в раннем возрасте? Вспомнился ножичек, засаженный в ногу, но при чём тут?..

Она напирала дальше: кто вас в детстве обижал? Алик недоумённо пожал плечами: никто. Так не бывает, у вас обида глубоко в подсознании. Вы должны извлечь её. Попробуйте вспомнить. Он вспомнил дядьку в галифе, выплюнутое слово «культурные», но не фиг ей знать о таком. Какая у вас была любимая игрушка? Ищи дурака про Зайца рассказывать. Паскудная работка сдирать кожу с человека, что и говорить. Алик вытащил сигарету, но курить ему не разрешили. Настырная баба вытащила из него признание, что в школе скучал, однако наотрез отпёрся от суицидальных настроений.

По-настоящему его затрясло только дома, когда остался один. Эта гадина начала с Зайца. Хорошо, что он скормил ей самолёт, валявшийся под кроватью. С самолётом не поспишь, обливаясь слезами в страхе за мать.

Первая сессия обернулась единственной. Избави меня бог от каких друзей, с которыми и врагов не надо.

Лучше бы пса завёл.

Он в детстве привязался к Дите, собаке Инки и Владика. Не сразу — вначале пугался, когда та клала ему на плечи тяжёлые лапы; это бы ничего, но Дита норовила лизнуть его, часто дыша в лицо противным теплом. «Фу!..» — кричал Владик, и собака неохотно опускала лапы. Алик выжидал момент и незаметно стирал собачью слюну.

Постепенно страх и брезгливость исчезли. Близился день рождения, он умолял мать подарить ему собаку, представляя, как они с Владиком идут рядом, у каждого в руке поводок и он кричит укоризненное «фу!», когда собака — его собака — бежит к прохожему, тот ведь не знает, что она добрая. Поводок натягивается, держать его надо изо всех сил, и твои ноги бегут вперёд, а туловище словно догоняет, он замечал это у многих собачников. Из суеверия — вдруг не купит? — Алик нарочно не придумывал, как он назовёт собаку, но кличку придумывать и не пришлось. «Мне только собаки не хватало», сказала мама, хотя ей-то что, это Алику не хватало собаки. Наступил день рождения, стрелочка быстрыми толчками двигалась по кругу; сердце колотилось в ожидании, что вот откроется дверь — и войдёт мама, ведя на поводке безымянного пока щенка. Напрасно: подарили лото, деревянные бочонки в дурацких фланелевых мешках. «Научись играть — и тебе понравится, товарища своего научишь», — уверяла мама. «Товарищем» она называла любого мальчика рядом с ним, не отличая Владика от Вовки ни по лицам ни по именам. Алику не пришлось придумывать собаке кличку вести её на поводке, и всё из-за дяди Вити: он выдумал, что собаку при аллергии нельзя. Важно так изрёк, а на шее висело папино полотенце. Алик от ненависти и бессилия чуть не задохнулся.

В лото он ни разу не играл, унёс на чердак и бросил в угол.

…Зашипела сигарета. Кран, что ли, капает? Ещё не хватало.

Баба-психотерапевт его спрашивала: Вы думаете, что виновата мать? Если б у вас была собака, ваша жизнь сложилась бы иначе? Ну и дурища. Винить старуху?

Правда, мать долго была молодой: ни морщин, ни седины, изящные кисти — она как бы нечаянно клала руки на стол, вертела на запястье часики… Лодочки даже дома; хорошо помнился лёгкий стук её шагов. Тёща проигрывала ей лет на двадцать.

Его бизнесом мать гордилась, про Влада не знала. Когда Алик приходил, чашка кофе и выкуренная сигарета были спасением — говорить стало не о чем. Мать ставила керамическую пепельницу-башмак, включала кофемолку: «Не рассказывай, пока я жужжу», как будто предстояла значительная беседа. Смолов зёрна, продолжала в упавшей тишине: «…Муза, конечно, кто мне ещё позвонит. И сразу про тебя, как она тебя любит. — Она встряхивала кофемолку, доставала чашки. — Думаю, как же тебе его не любить, сколько импортных колготок тебе достал… — Она бдительно ждала, когда поднимется пенка, но продолжала: — Кем-кем, говорит, а новым русским Алика я не представляю. Как будто меня интересует её мнение». Запах кофе, струйка дыма.

Потом время спохватилось и вспомнило об её затянувшейся молодости. Пропали старые подруги, но появились новые, все как одна солидней и старше. Каблуки разделили участь прежних подруг, и мать вдруг стала ниже ростом. Она всегда накручивала волосы на бигуди, крупные завитки касались шеи; новая короткая стрижка выглядела не кокетливой, а жалкой. Голова стала меньше и походила на кочерыжку. В довершение всего волосы стали красно-коричневыми и стояли дыбом. «Не коричневые, а каштановые, — мать была уязвлена. — Хна укрепляет корни. Ты бы жене посоветовал», — не удержалась она от колкости.

Перемены бросались в глаза. Всегда стройная, теперь она держалась по-балетному прямо, напряжённо и неестественно. Каштановые волосы превратились в пронзительно чёрные, надо лбом взвилась жёлтая прядь, а на затылке с поредевшими, неровно прокрашенными волосами просвечивала розовая кожа. Как беспомощно выглядел этот её затылок.

…Зачем это сейчас, кто помнит её отчаянные эксперименты с красками «для укрепления корней», как она твердила, в то время как волосы неумолимо редели, а руки… Мать регулярно делала маникюр и клала руки, безукоризненные свои руки, на стол, не замечая как усохли нежные кисти, кожа сморщилась, а костяшки выпирали, грозя прорвать её.

На фиг! Он с такой силой стряхнул пепел, что выпал весь остаток табака, в пальцах остался фильтр — как тогда, в пустом типографском цехе; пачка опустела, сигарета была в буквальном смысле последней. Сеня протянул ему пачку.

— Влад у пацанов давно засветился. Думаешь, он одного тебя кинул? Ваша лавочка накрылась, и он это знает. А тебя развёл, как лоха.

Спрыгнул с рулона, затоптал окурок.

— Всё, давай. Разбежались.

Он открыл дверь и вышел. Ни страшный Лёнчик, ни тот третий не появились. Алик чувствовал, как дрожат колени. Зафырчала и отъехала машина. Слепящие лампы заливали светом умершую типографию, среди кусков стекла валялись окурки.