Возварщение

4

Он всегда был Аликом и только в школе узнал своё полное имя: Олег. Учительница делала перекличку по классному журналу:

— Михайлец Олег!

Она произнесла: «Алех», — и ждала, переводя взгляд от одного лица к другому. Повторила: «Михайлец Алех», и тогда, сконфузившись, он на всякий случай встал.

Все звали его Аликом, только старая нянька называла мал́юх и смар́кач, однако старая нянька не считалась, а вторая, Маня, вообще никак его не называла, зато была любимая.

Одного мальчика в их садике звали Олегом, его часто ставили в угол. Олег очень красиво и громко пел, учительница пения ласково называла его Олежкой. Значит, он, Алик, теперь будет «Алех»? Он так самозабвенно горевал, что первый день в школе ничем, кроме нового имени, не запомнился. Когда дома рассказал Нике, она смешно передразнила учительницу: «А-а-лех!» — будто чихнула. Смех прогнал обиду.

Школа вообще мало чем запомнилась, в садике было веселей. Воспитательницы ставили его в пример другим ребятам, и как-то Нонна Петровна сказала: «Лёгкий ребёнок, не сравнить с сестрой». Говорила она негромко, обращаясь ко второй воспитательнице, как её звали? — забыл. Анна Васильевна? Владимировна?.. Ника должна помнить, она раньше в этот садик ходила. В садике давали книжки-раскраски, но закрашивать картинки, кем-то уже нарисованные, было скучно, поэтому Алик часто дорисовывал то божью коровку, то самолёт в небе, то кошку. Он мечтал о настоящей, живой кошке, но сколько ни просил у мамы котёночка, та не соглашалась: «Только грязи мне в доме не хватало!» Сестра хотела собаку, но мама и слышать об этом не желала: «Собаки линяют, а я вам что, про́клятая, за всеми убирать?!» Она сердилась, хотя собака и кошка были ни при чём, просто папа снова собрался в командировку, в ужасный свой Ужгород, и мама говорила тёте Лене: на нервах играет. Ника делала уроки — или притворялась, очень уж внимательно прислушивалась к разговору на кухне, — он сидел на подоконнике, глядя в окно и жутко завидуя Вовке из четвёртой квартиры, который вышел гулять со своей таксой Муськой. Смешная собака: туловище длинное, а ноги кривые и короткие, как ножки у буфета. Вовка часто давал ему подержать поводок, и Муська слушалась Алика.

…Вовка сейчас его бы не узнал. Узнает ли сестра? Хотя, говорят, он мало меняется; самому-то не видно. Когда позвонила Лиля, он не сразу понял, кто она такая. Потом они вдвоём с дворничихой пришли. Пришлось обеих знакомить с Зепом, а дверь на кухню была открыта. Ничего особенного, подумаешь — он у себя дома, а в тот день как раз пенсию принесли (Зеп знает, когда приходить), — однако женщинам не нравятся пустые бутылки на кухне. Да кому какое дело — сестра нашлась, она в Америке живёт. Алик давно смирился с мыслью, что они никогда не встретятся, а тут вон оно что!..

— У меня есть её телефон. Хочешь, прямо сейчас наберём? — предложила Лиля.

Звонить «прямо сейчас» Алик был не готов — ему хотелось остаться одному, без Зепа, без этих баб. И вообще сейчас он не готов — не вчера расстались, а тридцать… нет, какое: больше, много лет назад. Нужно было время осознать, что сестра — есть, она жива, как было в детстве, в самое светлое время. Потом его жизнь стала менять цвет, утрачивать краски, меркнуть, а тогда — тогда было счастье, хоть и без кошки. Зато сестра была всегда, как мама и папа — до того дня, когда привычный и уютный мир обрушился, как домик из кубиков, и спасло его только неумение понять случившееся.

В садик в тот день за ним пришла тётя Поля. В кондитерской тётя купила шоколадный торт. Чайник на плиту поставила тоже тётя. Мама была дома — лежала на тахте с натянутым на голову пледом и повернувшись к стене. «Мама спит?» — спросил он у Ники. «Угу. — И добавила, обогнав его вопрос: — Папа уехал». Она ставила на стол новые чашки. Мама, вместо того чтобы обрадоваться торту, закричала: «Зачем ты принесла эту гадость, подсластить пилюлю, да?». Тётя Поля заговорила про детей — каких детей, не понимал Алик, — но стало только хуже. Мама с силой швырнула вилку, которая криво воткнулась в пол, и Алик удивлённо смотрел, как вилка долго дрожит, а мама продолжала кричать: «Ты!.. Много ты знаешь о детях? Ты хотя бы знаешь, откуда дети берутся?..» И тёткино тихое: «Представь, знаю». Мальчик изо всех сил старался не слушать: онто знал, откуда… Сидел на подоконнике, отвернувшись от скандала, и рассматривал свой новенький лакированный пенал, подарок тёти

Поли; осенью он пойдёт в школу. Верхняя часть трубочки снималась, изнутри торчали носики заточенных карандашей. Пенал был упоительно гладкий, раскрашенный красно-золотым по чёрному фону — листьями, красными ягодами, хвостатыми жар-птицами. Чудо-пенал маме не понравился: «У моей сестры папуасский вкус». Она купила Алику другой, кожаный. Новый был коричневый, скучный, и карандаши сразу пропитались острым запахом ботинок. «Не реви балда, — смеялась Ника. — Сопрут твой кожаный в первый же день, и будешь носить тёти-Полин». Алик и сейчас помнил, как его успокаивало прикосновение к гладкому круглому пеналу. Сестра оказалась права: кожаный исчез вместе с вонючими карандашами, и мама сказала: «Какой же ты растёпа».

Он не сразу понял, что произошло. Папа, конечно же, в командировке, тётя Поля пришла в гости, скоро появится тётя Лена и влепит ему «бусю»; мир нерушим. Вряд ли он, в свои шесть лет, думал о прочности мира, но кубики любил и часто строил дома.

«Папа не вернётся», — строго сказала мама. Сестра молчала. Теперь она часто брала его к своей подруге Инке. У той был брат, ровесник Алика, и здоровенная собака Дита. Алик замирал, когда Дита лизала ему лицо, Владик смеялся: «Не бойся, не укусит!», а Инка громко кричала собачье заклинание: «Фу!»

Дома стало теперь иначе. Весёлая тётя Лена почему-то не приходила, зато часто появлялась тётка. На взморье в то лето не ездили, но Алик о даче не грустил — мечтал, как пойдёт в школу. И тогда, он был уверен, первого сентября появится папа; они нарочно говорят, что он не вернётся.

…Захотелось курить. Он медленно двинулся на кухню, сел на табуретку около раковины и, вынув из пачки сигарету, щёлкнул зажигалкой. В оконное стекло долбил дождь.

Август, опять август. Всё самое плохое случалось в августе. В августе отец уехал якобы в командировку, а на самом деле в иную жизнь. В другом августе, спустя семнадцать лет… или девятнадцать? — Алик стоял на ветреном кладбище, где хоронили Жорку; никогда у него не было такого друга. Тётка Поля, которую безжалостно ругала мать — и не могла без неё обойтись, — тётка тоже умерла в августе. Было тепло, на кладбище стояло неподвижное лето. Год он не помнил — собственная жизнь полностью его поглотила, он забыл не только тётку, но чуть себя самого не забыл, — и сестра, каким-то образом отыскав его, заставила пойти на похороны. Проклятый август; хоть ложись в кровать тридцать первого июля и не вставай до сентября.

Он стряхивал пепел в раковину — не промахнёшься. Скоро пальцам стало горячо, сигарета догорела; торопливо бросил окурок и включил на секунду кран.

Тётка Поля… Что он знал о ней? — Одинокая старуха с усами, вот кем была для него тётка. Она была старше матери на год или на два, но никакого сходства между ними не было. Алик осознал много позже, что именно тётка поддержала чуть было не рухнувший дом — во всяком случае, как-то подперла его, чтобы тот перестал угрожающе крениться набок, — и благодаря ей семья, шаткая и кривоватая, кое-как обрела устойчивость. Август кончился, первого сентября он пошёл в школу, и хоть папа не появился, он всё равно ждал его каждый день.

Август подходит к концу, скоро прилетит сестра. Ника, сестрёнка… «Я привезу старые фотографии», — радостно сказала она.

Зачем? Что с ними делать?..