Возварщение

38

— С чем тебе бутерброд? И не кури, тут нечем дышать!

Аппетитные запахи дразнили обоняние, Лера на кухне шуршала пакетами. Многообещающе шелестела тонкая промасленная бумага, и каждый разворот выпускал на волю дивный аромат его любимого сыра, чего-то копчёного и ни с чем не сравнимый густой, обволакивающий запах кофейных зёрен.

— Где-то была кофемолка… Папа, давай я тебе кофейную машину куплю, как у нас?

— Какую кофейную машину?

— Это очень удобно: заправляешь капсулы получаешь кофе. А то геморройно молоть зёрна, ждать…

Слышал он про такие штуки. Прямо автомат Калашникова, только успевай заряжать. А что делать, если «патроны» кончатся или машина сломается?

— Да на фиг, я уже к растворимому привык.

— Чёрт, ни одного чистого ножа. Посиди в комнате, пока я помою посуду.

С бутербродом в одной руке, второй Алик удачно схватился за подоконник и наконец сел. Мой диван — моя крепость. Утром он проснулся в тревоге, но сон улетел и забылся, оставив смутную, непонятную тяжесть. Из кухни неясно доносилось дочкино ворчание, заглушаемое плеском воды.

Полжизни за глоток, угрюмо думал он, жуя бутерброд. Осторожно откусил свисавший ломтик ветчины. Какие «полжизни», сколько суждено ему просидеть на этом диване?

— Не, ну реально жесть с этими самолётами.

В раковину журча просочилась струя воды, стало слышнее.

— Ты звонила в аэропорт?

— Я смотрю в Сети.

Тятя, тятя, наши сети. Ваши сети — наши дети. Про заныканную за Грибоедовым бутылку Лера не знает. Он откроет и примет, когда она уедет; а зажуёт кофейными зёрнами.

— Папа… хочешь, вместе поедем?

…

— Боюсь только, давка там, а от парковки пилить далеко. Лучше жди тут. И побрейся!

Алик провёл рукой по колкому подбородку.

— Клубнику привезла — кажется, импортная. Пахнет аптекой. Твоя сестра клубнику любит?

Из всего запретного больше всего Алик любил клубнику, которая сразу яростно отпечатывалась на его лице сыпью. Сердобольная Маня нет-нет да и совала ему в рот шершавую ягоду. Раз в неделю разрешали съесть яйцо, и до чего ж обидно было, когда скорлупа прорезал́ а белок и вязкая жёлтая капля ползла по пальцам. Диатез, проклятие детства. Организм с необъяснимым упрямством отторгал самое вкусное: шоколад, мандарины, клубнику… Мандарины были редки — сказочные птенцы жар-птицы, ёлочное счастье в пакете из слюды; но клубника, в изобилии созревавшая под неусыпным оком дачной хозяйки, над которой она нависала толстым корпусом, подняв круглый, похожий на перевёрнутый кувшин, зад, — эта клубника для маленького Алика была недосягаема. Не из-за хозяйки — та нередко протягивала щербатое блюдце с вымытыми ягодами, но подстерегал диатез. Алик представлял диатез в виде грызущего зверька — сыпь от съеденной ягоды зудела, вспухала волдырями, которые к утру твердели. Нянька смазывала болячки зелёнкой, Ника рисовала зелёнкой рожицы на его собственной. Сосед, тринадцатилетний мальчик из Москвы, дразнил его «курочкой Рябой», хотя у самого всё лицо было в прыщах. Никто не любил московского воображалу, кличку не подхватили.

…но как часто возникало во сне блюдце со щербинкой, на котором яркие клубничины в капельках воды пахли влажной землёй. От них шла нежная прохлада.

До леса злобный диатез не дотягивался. Здесь Алик объедался черникой (она пахла мхом), объедался до фиолетовых ладошек, которые Маня отмывала долго и старательно. Земляника, смиренная родственница царственных хозяйкиных ягод, тоже не будила диатез. А потом таинственная детская хворь отстала от него, чтобы вернуться позднее под названием аллергии, которая сберегла его от Жоркиной судьбы, но не от собственной.

…Надо же, куда увела купленная клубника Лера говорила по телефону, звякали тарелки, часто чмокала дверца холодильника, а шестидесятидвухлетний старик водил электробритвой по лицу, обратив его, по многолетней привычке, к зеркалу. Много бы дал он, чтоб увидеть не вялую колючую щёку, нет, а шестилетнего мальчугана с перемазанным черникой ртом, но где там: зеркало висело высоко и в лучшем случае показало бы тёмную макушку с торчащим вихорком.

— Мы с тобой придём с утра самыми первыми и соберём ягоды, — шептала в темноте сестра.

— Маню возьмём?

— Мане тяжело ходить по лесу. Мы лучше ей черники принесём.

Алику ни разу не удавалось наполнить ягодами кружку, Ника подсыпал́ а в неё несколько горстей, и он, сопя от ответственности, нёс по лестнице няньке свой трофей. Однажды упал, споткнувшись, на верхней ступеньке и больно расшиб губу, но намного больнее было сквозь слёзы видеть, как разбегавшиеся матовые ягоды неслышно скатывались по ступенькам вниз-вниз-вниз, а кружка лежала на боку.

Преимущество детства: когда не осталось никого из свидетелей, оно всё равно всегда с тобой, и в нём можно спрятаться, как в нахлобученном на лоб капюшоне.

Сестра — единственный свидетель его детства. Только зачем ему свидетели?

Говорят, с возрастом голос не меняется, но вряд ли он узнал бы Никин голос, не скажи ему Лиля, кому звонила. Нет, не узнал бы.

Войдёт. Ахнет и кинется обнимать. Он почувствует её взгляд (всегда чувствует, когда на него смотрят), а потом сядут за стол, она будет задавать вопросы. Когда выпьют, напряжение спадёт. За встречу, за приезд. И Лера поможет: угощайтесь, то-сё. Какие-то вопросы повиснут и забудутся, на другие он ответит. Главное — всегда переводить стрелку на прошлое. Сестра спросит о матери. Что ей рассказать — об инфаркте, который случайно обнаружили год спустя?

«Раньше инфаркт называли разрывом сердца, — мать усмехнулась. — Вот и хожу с разорвавшимся». Выстаивала — на каблуках! — долгие часы в бутике с дорогой косметикой. Ей уже было за шестьдесят, а кожа прекрасная, и даже самые капризные дамы клевали, ведь пожилая продавщица вызывала гораздо больше доверия, чем девушки с одинаковыми надменными личиками-бутонами. Лидия с обаятельной улыбкой протягивала крохотную, с ноготь, скляночку: «Попробуйте!» Дарила надежду. Скептически настроенные невольно прислушивались, а некоторые проникались верой в могущество кремов.

Что сестра знает в своей Америке про здешние девяностые? — Ни черта. Многие пенсионеры возвращались на работу, если было куда вернуться. Привычные КБ исчезли вместе с советской властью (для Леры слово «КБ» так же непонятно, как «промокашка»). На пустырях и между домами стремительно возводились офисы — многоэтажные, нарядные, сияющие, и секретарши в них были под стать зданиям: такие же новенькие и модные, словно штампованные детали интерьера, произведённые вместе с офисами.

Подвернувшийся бутик избавил мать от унижения конкурировать с офисными красотками.

Пенсии на жизнь едва хватало, лишних денег не было, да что лишних — экономила на самом насущном. И в бутик заглянула в надежде на шальную скидку: вдруг шампунь?.. О большем и не мечтала — подняли цены на коммунальные услуги. На прежней квартире платить было бы не так обидно, но квартира канула в карман Влада. Стал ли плешивый барыга от этого счастливей?

…В магазине случился праздник: жвачные сыновья поступили в институт. Валюха ходила именинницей. Она поделилась радостью с Аликом: «Ученье не хворь, не помрут, а корочки пить-есть не просят». Она попробовала всплакнуть: «Это Жорику спасибо, сидел с ними над уроками. Потому и школу кончили», — но слёзы не состоялись. Валентина продолжала: «Что я, зря горбачусь? Одеты-обуты, слава богу; вон какие бугаи вымахали! Хватит и на институт». От распиравшей материнской гордости она расщедрилась на премию всем грузчикам. Обмыть решили по-людски, в ресторане «Арарат» — точнее, в одноимённой примыкавшей к нему закусочной, где вместо белейших скатертей и хрусталя на столах лежала клеёнка, на которую ставили привычные толстые стаканы и тарелки. Здесь можно было полноценно выпить и закусить сидя, без спешки не то что в рюмочных. Собирались втроём, однако Серёга в последний момент сцепился с Димычем, и компания распалась. Алик отправился домой, однако ноги сами собой привели к «Арарату», как в книжке про чувака, который шёл на Красную площадь, но каждый раз оказывался на Курском вокзале.

На асфальте сверкали лужи — следы рухнувшего с неба ливня. Алик обогнул очередную (в ней колыхался рыжий кирпичный дом), и в эту секунду подкативший автомобиль обдал его как из ведра.

— Ба, ка-акие люди! — Сеня Дух, выйдя из машины, развёл руками. — Да ладно: вода не г<… >но, не воняет. Идём, я угощаю. Заодно просохнешь.

За столиком Сеня посетовал, что Лёнчик сидит дома со сломанной рукой, «он бы чисто подрулил». Подошедший официант покивал на лаконичный Сенин заказ, торопливо поклевал ручкой блокнот и пропал. Уже другой, помоложе появился внезапно, словно ждал за тяжёлой занавеской, и поставил бутылку коньяка — не «Арарат», а круглобёдрую, как «Плиска», название похоже «Круиз…», а дальше не было видно.

— Желаете фен? — Официант, глянув на Алика, спросил у Духа.

— Не понял. Мы что, в парикмахерской? — удивился тот.

Официант принёс ворох крахмальных салфеток. Алик покосился, но применить не решился. Коньяк оказался получше армянского.

Сеня наколол на вилку лепесток бастурмы густого свекольного цвета.

— М-м-м… Сказка. Ешь, не бои́сь, для шашлыка места хватит. Они готовят куда лучше, чем в «Кавказе», — Сеня презрительно кивнул в сторону, — хотя твой партнёр больше любил «Кавказ». Они всё пережаривают до углей.

Алик пожал плечами.

— Знаю. Каждый вечер туда заходит.

— Заходил. Ну, будем здоровы! — с опозданием оповестил Дух.

— Они что, закрылись?

Алик выпил. Хорош «Круиз», мягко идёт. Он с детства помнил ресторан «Кавказ», потому что рядом находился цирк, и каждый поход для него был праздником, а для сестры «скукой смертной». Это не поддавалось осознанию.

Дух удивлённо поднял брови.

— Тошниловка на месте, только что мимо проезжал. Это кореш твой закрылся.

— Как?!

— Я слышал, Костя-цыган предложил разрулить по понятиям, а Влад начал бодаться за бабки. Цыгане ребята гордые, вспыльчивые. Вот и грохнули его «мерина». С ним внутри.

Он ухватил ломтик лимона, высосал и отбросил бесцветное колёсико.

— Ты что, не знал?

Алик помотал головой. Перед глазами пылала горящая машина, Влад… наверное, всё случилось быстро, он же сказал «грохнули». Вместе с долларами за квартиру, проданную матерью. Грины не принесли Владу счастья.

— Сам виноват: не жадничай. Всех тёлок не пере<…>шь, все бабки не загребёшь.

Он налил Алику рюмку с краями.

— Выпей. Шашлык стынет.

— Пап, я поехала. Через пару часов жди, не раньше, всюду пробки.

Скорей бы хлопнула дверь. Настало твоё время, Грибоедов.

Алик открыл нижнюю створку секции, нащупал высокий корешок и просунул ладонь за книги. Заждалась, голубушка.

…от первого же глотка стало легко, внутренний напряг отпустил, и время свистануло назад, как плёнка в кассете, вернув Алика в давний тот «Арарат», а напротив сидел Сеня, жуя сочный шашлык. И медовый цвет коньяка, и багрово-коричневая бастурма, и масляно поблёскивающая долма — всё помнилось отчётливо, ярко, как и та сверкающая лужа с колыхавшимся внутри домом.

Я здесь — или там, и почему судьба меня сталкивала с этим парнем? Из-за него я выучился играть на гитаре, благодаря ему остался жив — и Лёнчик меня не замочил, и цыгане не спалили в машине вместе с Владом. Может, ангел-хранитель таким и должен быть, с аппетитно жующим ртом и тёмными, чуть припухшими глазами под светло-русым ёжиком, с тяжёлой тускло-жёлтой цепью на запястье вместо былой фенечки?

Он не рассказал матери про Влада, решил — потом. И потом не рассказал, ибо всё, решительно всё вышибло — Марину срочно отправили в роддом. Сумка со сложенными вещами осталась дома. «Поедешь за нами — привези, не забудь», — напомнила радостно.

Ведо́мый нежным её голосом, он помчался в роддом. И не пил ничего, кроме кофе, да и хорошо, что не пил — остановил его строгий голос из окошка: «Вы куда, папаша?» Рано примчался. Сказали, что позвонят, и напомнили, что забирать жену надо не с пустыми руками: «Приданое для ребёнка принесите».

Дома принял, конечно.

…Бутылку прятать Алик не стал — как-никак, сестру ждал из Америки, не каждый день такое происходит. Он закурил. Ждал, но думал не о сестре, и если бы не Лерины хлопоты, полностью завязнул бы в катящемся к концу памятном июле, когда стоял и курил под окнами роддома, медля войти. Марину привезли прямо из поликлиники — снова резко подскочило давление, ребёнок лежал неправильно. Вид роддома успокоил. Он выглядел совсем не страшно — чистота без пронзительной вони хлорки, как было в советские времена, кровати хитрые, с рычагами. Медсестра пообещала звонить. Ещё не было карманных телефончиков, а если были, то не у него, да и стоили несусветных денег. Идите домой, папаша, сказала медсестра, и он ушёл с облегчением.

А дома рассматривал «приданое», смешные крохотные одёжки, перебирал их осторожно грубыми руками, будто листал книгу на давно забытом языке. Казалось, дочкино младенчество прошло бесследно, хотя держал ведь её на руках, совал в рот пустышку, купал — словом, проделывал всё положенное, но руки не помнили нежную тёплую кожу, как не запомнился первый лепет.

С дивана придушенно заверещал телефон. У Леры ключи, она звонить не станет, а сигарету гасить жалко. Всё равно не успеть.

…а тот звонок врезался прямо в сон. Алик схватил трубку, и голос, назвавший его по фамилии, велел приехать. Прежде чем он успел спросить о Марине, в трубке запикало. Тёмное окно; сколько времени? Дрожали руки, колени; рот заполнил резкий мятный холод зубной пасты. Троллейбуса не было, да и не могло быть в этакую рань, и если бы не мигнул зелёной лампочкой «жигулёнок», тащиться бы пёхом через мост.

…Снова звонит. Отложили самолёт?

Осторожно, чтобы не пнуть этот чёртов столик, он добрёл до дивана, но поздно — телефон умолк. А чтоб тебя… Саднило лицо, раздражённое бритьём, и это так же действовало на нервы, как пронзительный вкус зубной пасты в то рассветное утро.

В окошко высунулась пухлая рука в белом рукаве, протянула бумаги: «Врач сейчас освободится».

— Моя жена родила?..

— Подождите.

Тревога имела вкус пасты. Дико хотелось курить, а выйти было страшно: вот-вот из коридора появится врач, и можно будет узнать про Марину и мальчика. Хорошо, что «приданое» захватил — вдруг сегодня забирать?

— Волгин?

На шапочке врача болтались завязки. «Сюда, пожалуйста, — кивнул он и пропустил

Алика в дверь с матовыми стёклами. — Вы присядьте…»