Возварщение

19

При бессоннице советуют считать овец. Идиотская рекомендация родилась не иначе как у пастуха при бездумном созерцании пасущегося стада.

Вероника не принимала снотворных. Если не получалось уснуть, она включала свет и открывала книгу. С возрастом сон, перемежающийся чтением, вошёл в привычку.

Другое помещение, кровать, лампа, а главное, другое время, что означало сбитые биологические ритмы. Короткая неглубокая дремота сменялась кошмарами, когда целую вечность валишься в бездну, а падение длится мгновения.

В последнем сне бездной назначили обыкновенный колодец, с воротом и верёвкой, привязанной к деревянной бадье. В колодце брат, она должна его вытащить. Он кричит снизу в телефон, почему-то по-английски: «Faster!», но Ника слышит его без всякого телефона, руки заняты — бадью нужно отвязать, тогда верёвка станет длиннее и он сможет ухватиться. Мокрый узел похож на плотно сжатый кулак и завязан намертво. Хорошо бы поддеть ножом. Алик снова кричит весело, бесшабашно, как будто они затеяли игру. Нож есть у Инки, но Инка в Аахене. Ника спускает бадью, та стремительно летит вниз, верёвка до предела натягивает ворот и рвётся. Грохот, удар.

Очнулась: убила, брат умер в колодце!.. От ударов сердца закладывало уши. Стук повторился: на улице хлопнула дверца машины.

Половина второго. Ни богу свечка ни чёрту кочерга. Почему сны страшней и ярче реальности? В далёком детстве на Второй Вагонной Ника прожила этот ужас колодца вместе с Тёмой, спасавшим Жучку. На даче колодцы были совсем другие: колонки с насосом, приводимым в движение тяжёлой металлической рукояткой — надавишь раз, другой, и вода, поперхнувшись и давясь, с плеском падает в подставленное ведро. Ни бадьи, ни верёвки. Провалиться в такой колодец нельзя, но несмотря на это, Маня не подпускала братишку к нему.

Какой абсурд — говорил из колодца по телефону, к тому же на английском. У него начал ломаться голос в четырнадцать лет, он то хрипел, то срывался на дискант, но петушиная неровность обернулась милым юношеским тенорком, который со временем от курения стал глуше. Тем не менее, по телефону голос его звучал почти как прежде — задорно, радостно. Захотелось позвонить ему прямо сейчас и рассказать о страшном сне, но взгляд на часы отрезвил: середина ночи. Завтра наговоримся. Как он несколько раз просил, когда она звонила из Нью-Йорка: «Расскажи о себе, сестрёнка!»

Слово «сестрёнка» коробило, как скрежет стекла по жести. Ника называла его братишкой только в детстве, не называть же карапуза взрослым словом «брат». Однако у писателей (если он пишет) иное чувство слова. Может, ей только мнится фальшь слова «сестрёнка»?

Не исключено, что книга уже написана, а телефонный монолог — экстракт готового текста, обкатанный в разговоре. Книгу она привезёт в Нью-Йорк… Сумел ли он в тексте избежать подводных камней, лавируя между откровенностью и умолчанием, между тем что невозможно рассказать и о чём нельзя промолчать? Говорил об афганской войне, где не был, не мог быть, но писал о ком-то другом. Творческий процесс для Вероники был тайной за семью печатями. Можно наслаждаться книгой, не зная кухни профессионального писателя, хотя это скорее больница, родильный зал, в котором осуществляется таинство — появление на свет некоего фантома, героя. Там же новорождённый обретает правдоподобность отряхивается и, вежливо выпутавшись из бережных рук сочинителя, становится на собственные ноги, чтобы поспешно ринуться в жизнь, оставив папу Карло в руках подоспевших карабинеров-читателей. Так она рисовала себе литературного героя.

И всё же представить Алика выдумывающим персонажей, строящим сюжет, интриги не получалось. Наверняка пишет о себе, а тема Афгана — выплеск его собственных комплексов. Он называл себя «слабаком», это вбил в него регулярными подначками отец. В последний раз тень этого папы Гамлета (вернее его портрета) легла на раскрытую коробку с английскими белыми туфлями, купленными к свадьбе, отчего белизна их стала сомнительной. Тень упала не только на туфли; в Мишкиных глазах появилось новое вопросительное выражение, тень сомнения.

Ника не задумывалась о национальности Сергея Михайлеца — в школьных анкетах однообразно писала: «русский». Он мог быть украинцем, русским, евреем; да кем угодно мог оказаться непонятный этот человек, однако мать назначила его евреем, а Нику антисемиткой — для Мишки. Бог не выдаст, свинья не съест; а портрету всё равно.

Для брата канувший в Ужгород был любимым папой. Возможно, повзрослев, Алик и снял его с пьедестала. Нике было проще. Собственное безотцовство служило ей защитой от предательства; брат защищён не был. Скандальный отъезд, обещание похода, непонятная, так и не расшифрованная, смерть. Что означало слово «погиб» — реальную смерть или исчезновение из их жизни? Полина в те дни находилась при матери почти неотлучно, благо в школе начались каникулы. Смерть, если она случается не на войне, не обходится без неизбежного печального ритуала, но про похороны не говорили. Странная «гибель», без подробностей и скорбного обряда. Загадочность эту Вероника додумывала в спортивном лагере, несколько раз звонила домой. Мать расспрашивала о лагере: хорошо ли кормят, с кем она подружилась… Говорила спокойно,

cловно ничего непоправимого не случилось. В Ужгород она не ездила.

Времени в лагере хватало. Смерть, настоящая или условная, требовала осмысления. Какое место папа Михайлец занимал в её жизни? Вначале — важное: Людка больше не дразнилась. Папа был настоящий, не на фотокарточке, с гирей, мировой революцией, помазком и усами; полноценная укомплектованная семья. «Интересный мужчина», соглашались подруги — не то Муза, не то Лиза. Подбрасывал ли он когда-то Нику к потолку? — Не помнила. Никогда не сажал на колени, не целовал, не читал книжек — это знала чётко. В детстве было не совсем понятно, зачем папы нужны, но не спрашивать же Людку.

Было ли его жаль? Да, как жалко любого человека, ушедшего из жизни — видя похороны, не улыбнёшься, ведь это чьё-то горе. Но потери Ника не чувствовала, потому что при жизни папы не чувствовала ни его любви, ни тепла.

После истории с шахматами и делением в столбик относилась к нему насторожённо.

Из всего связанного с Михайлецом уцелело в памяти до смешного мало, и самой загадочной вещью осталась машинка для стрижки волос, принесённая им ещё на Вторую Вагонную. Смешной инструмент, игрушка, газонокосилка в миниатюре — знай щёлкай.

…что Ника и делала в дни блаженной свободы, до эпохи детского сада — щёлкала машинкой в поисках достойного применения. Подстричь бы травку на газоне, но до травки было далеко, на газоне лежал снег. Гладкая обойная ткань интереса не представляла — диван был практически лысым, как и обе целлулоидные куклы. Не расставаясь с машинкой (ручки приятно пружинили), Ника слонялась по комнате. Нашёлся только один кандидат на стрижку: плюшевый лев, подарок маминой подруги тёти Музы. Грива, недостаточно буйная для льва, делала его похожим на собаку. Машинка ждала применения. Пришлось усадить подопытного льва на стул, с которого он то и дело валился, и кое-как укутать в полотенце.

Результат обескуражил: под кудлатой гривой на львином затылке появилась голая, как пятка, поляна грубой тёмно-серой ткани. На полу валялись и прилипали к тапкам яркие клочья былой славы льва. К счастью, хватило благоразумия — или сказалось отсутствие опыта — скосить не всю гриву. До прихода мамы Ника старательно уничтожила следы преступления: полотенце повесила на гвоздик и выкинула оранжевые лохмы, чтобы нигде не оставалось следов парикмахерской работы. Голову пострадавшего повязала косынкой.

Мама невнимательно глянула на кровать — лев смиренно привалился к подушке — и спросила вскользь: «Что у него с головой?» Ох, если б она знала, что́ у него с головой!.. Она пожала плечами: «Простудился». К счастью, Лидии было не до льва: личная жизнь, похоже, налаживалась, одиночество шло к концу, и скоро забудется комната в коммуналке, вечно занятая уборная и неприветливая кухня, где у соседки что-то выкипает на плиту.

Ника бдительно проверяла каждый день, быстро ли отрастает новая грива. Что она непременно отрастёт, ни малейших сомнений не было. Каждый день она по нескольку раз отгибала косынку и, поднеся льва к окну, внимательно разглядывала выстриженный затылок. Убеждалась: растёт, вот уже самую капельку отросла. В то же время брало сомнение, поэтому приходилось всё настойчивее себя уговаривать. У людей же волосы растут… Шли дни, морда льва становилась всё печальней, и как-то, меняя наволочку, Лидия смахнула льва на пол. Косынка свалилась.

— Они растут, я вижу! — уверяла дочка, тыча в серую материю.

Мама хохотала.

— Горе ты моё луковое!

…Чудесное время, когда мама была мамой, а горе только луковым.

Парикмахерская машинка куда-то бесследно пропала при переезде. Лев остался живым укором, с выстриженным затылком, а потом тоже пропал. Куда? Куда пропадают вещи детства?..

Про льва Вероника рассказала дочке и сыну, и как же заразительно они смеялись! «Ты действительно думала, что грива отрастёт?» Умные, скептичные взрослые дети. Как им объяснить? Ей и сейчас кажется, что отросла, пусть хотя бы на миллиметр. Живуч ребёнок в человеке.

Расскажи о себе, сестрёнка.

Как рассказать о себе? Прожить легче, чем облечь прожитое в связное повествование, и не потому что жизнь её неописуемо сложна, просто пересказ звучит искажённо, словно знаешь все ноты, но сыграть не можешь. И что расскажет о себе он?

Алик оставался ребёнком очень долго. Его называли инфантильным — все, кроме Полины. Смог ли написать о том жутком дне, ставшем его пожизненным стигматом? Если сумел взглянуть со стороны на себя, перепуганного третьеклашку, и притвориться, что это не он, это другой! — тогда смог. Он признался лет в шестнадцать: «не могу её разгадать».

Ника тоже пробовала. То, что врачи назвали «нервным срывом» и «попыткой самоубийства», нуждалось в отдельной расшифровке и требовало буддистского спокойствия, но захлёстывала злость. Снова встало перед глазами лицо Полины, когда она за руку ввела перепуганного мальчика с крепко прижатым к груди Зайцем.

Алик не плакал, однако сказать ничего не мог и часто судорожно зевал. Он уснул очень быстро и спал подолгу. В школу не ходил. Как объяснил детский невропатолог, шок отступает неохотно. Алик, которого трудно было оторвать от книги, теперь отказывался читать: «Я не умею». Они с Полиной читали вслух, и Ника старалась не смотреть на его правую руку — пальцы вязали узелки, прерываясь, чтобы отрезать кусок нитки. Нитки, нитки, вороха ниток. И заикание, которого он отчаянно стеснялся, слова застревали в гортани и медленно, мучительно выталкивались.

— Теперь у Виктора будут неприятности, — сказала тётка.

— У какого Виктора?.. — Ника не сразу сообразила, о ком речь.

— Это ведь он ей те таблетки выписывал.

Меньше всего Нику волновали неприятности «дяди Вити»; понять бы, что произошло. И главное, зачем?

Многое прошло, отболело, другое не забылось даже в Нью-Йорке, среди собственных перипетий. Расскажи о себе. Что тебе рассказать, Алька? Как непросто взрослели дети в эмиграции? Как я ночами проверяла студенческие работы? Как блёкла близость с Романом, о котором ты ничего не знаешь, блёкла, словно забытый всеми комнатный цветок? Виновата ли в этом одноклассница, внезапно ввалившаяся в их жизнь, или она сама?

Ника не рассказывала Роману о матери, Мишкин ли опыт удерживал. Об её существовании муж и свекровь знали, но тема была не то чтобы запретной, а — необсуждаемой. Закрытая тема перешла в статус забытой. По сравнению с мужем Вероника чувствовала себя девочкой из неблагополучной семьи, как Инка, хотя давно была матерью семейства вполне благополучного — до появления одноклассницы.

Нет, о ней не надо. Ни говорить, ни думать.

…Расскажи о себе. Знал ли брат, почему она стала жить у Полины? Сумеет ли она объяснить? Может, не уйди она тогда, не случилось бы то, что случилось, и не было бы ни шока, ни бесконечных этих нитяных узелков.

Тётка Поля вела себя как обычно: раньше всех вставала, готовила завтрак, уходила в школу, вечером проверяла тетради. Не раз и не два Ника замечала, как взгляд её напряжённо замирает, словно та что-то силится понять. О случившемся не говорили.

Тётка взяла брата с собой в больницу. «Мальчик должен убедиться, что мама жива, тогда шок скорее пройдёт. А тебе сейчас не надо. Потом…»

Она и не смогла бы. Ника не чувствовала ни жалости, ни снисхождения, в ней кипела ярость, которая почти вытеснила боль от слов матери — слов, сделавших невозможным возвращение домой. Думала, что сбежала на время, чтобы не сновать между домом и тёткиной квартирой, ждала момента, чтобы вернуться, но стоило вспомнить «дядю Витю», бережно приглаживающего опушку лысины, его покашливание и ироничное «здравствуйте, девушка», как вскипало раздражение.

Представлялось, что вот так же заходит он и к себе домой — или там не обязательно прилизывать лысину?

Тётка понимала, что Ника приходит к ней, чтобы не идти домой. Не умея лукавить, она спросила в один из вечеров: «Что-то стряслось, золотко?» Ответить было нечего, но как объяснить, что от Витиного приветствия становилось противно? Что холодно бродить с Инкой по осенним улицам или что братишке разрешают гулять допоздна? Что он торчит на чердаке и стал курить? И как ему сосредоточиться на уроках, а ей готовиться к контрольной, если в доме почему-то ходит и говорит назидательным голосом чужой человек, а потом закрывает дверь во вторую комнату? Не выдержала — рассказала про визит жены, как она стояла посреди комнаты, а мать, так и не предложив ей сесть, разглядывала спокойно и беспощадно поношенное пальто с немодным шалевым воротником, и платок, и несчастные перчатки, за которые та держалась изо всех сил.

— Выкини всё из головы, думай об экзаменах. Места достаточно, — Полина кивнула на пустующую бабушкину комнату, — с Лидой я сама поговорю.

Рюкзак остался со времён спортивного лагеря, с ним же Ника ходила в школьные походы. Выгоревший на солнце, с тёмным несмываемым потёком в форме карты Италии, он вместил вещи, необходимые на первое время. Мать пришла с работы.

— Бегство с тонущего корабля? Твоя тётушка звонила.

Формулировка «твоя тётушка» означала крайнюю степень раздражения.

— Тебе всегда было плевать на семью. Ника малодушно пробормотала:

— Мне нужно готовиться к сочинению, Полина поможет.

Краем глаза видела в одной створке зеркала спину матери в её любимом сером костюме и затылок, в другой отражался профиль со сжатыми губами, щёки напряжённо втянуты, завиток огибает ухо. Про сочинение она умело не услышала.

— Ты разрушила семью. Почему, ты думаешь, отец ушёл? — Из-за тебя.

Ника подняла глаза — не на трельяж, а на лицо перед нею.

— Зачем ты врёшь? Я же…

— Чтобы я. Такого. Не слышала. Никогда.

Чёткие, чеканные слова — и взрыв:

— Какое ты имеешь право так со мной разговаривать?! Кто ты такая?

Руки задрожали. Физкультурная форма, тапки. Ничего не говорить, переждать. Задачник для поступающих в вузы. Ночная рубашка. Сейчас она закурит и начнёт остывать. Почему «из-за тебя», при чём тут я?.. Таблицы Брадиса. Какой «отец», он мне никакой не отец… Где справочник Выгодского? Блузку там постираю. Выгодский у Инки. Дневник; английский, химия…

Чиркнула спичка, мать затянулась, и кто-то позвонил в дверь.

Из коридора донёсся мальчишеский голос: «Здрассь-тёть-Лид, Алик выйдет?». Мать яростно хлопнула дверью. Поссорилась с Полей, не иначе.

Мать резко дёрнула к себе стул.

— Я тебя спрашиваю. Кто ты такая?

Рюкзак застёгнут. Помолчать бы, но слова выскочили автоматически:

— Твоя дочь.

— Ты — моё г.…, — хладнокровно бросила мать. — Я тебя выс…ла.

…Детям о таком не расскажешь, и в куцый файл попало одно предложение: «Я решила пожить у тёти, чтобы подготовиться к экзаменам».

Она чуть не сбила на лестнице замёрзшего брата. «Тебя Вовка искал», — и дальше бегом, словно можно было убежать от её слов. Говорят брань на вороту не виснет; однако и не забывается. Мудрые поговорки не прибавляли смирения, только злили.

Тётке не рассказала. Сунула в таз школьную блузку — и вдруг разревелась, как последняя истеричка. Слёзы падали в пышную мыльную пену, как в пористый снег капает тающая сосулька.

…Кашемир нужно стирать вручную. Что

Вероника и делала: весна в Нью-Йорке не задерживается, лето властно выталкивает её накаляя неумолимым солнцем воздух до пыльного зноя. В нежной ароматной пене сплелись рукава любимого джемпера с нелюбимым шарфом, и вспомнилась давняя боль от слов матери, сказанных в день Никиного ухода. Много воды утекло с тех пор, и постепенно растаяла мыльной пеной неприязнь к персонажу из жизни матери. Что такое «дядя Витя», кроме лысины и очков? — Статист, «шестёрка». Зачем он был ей нужен, для самоутверждения? Как лекарство от одиночества? Чего-чего, а одиночества Лидия нахлебалась досыта; спаслась в замужестве, да только замужество вон как обернулось, и остроумная, элегантная красавица снова одна, и лет уже не двадцать, а — страшно сказать! — вдвое больше. И вдвое больше детей. А на работе начальник, очередной мойдодыр, обводит её липким взглядом с головы до ног — точнее, наоборот, — с новым интересом. Что же вы спешите, Дусенька… Тревожные ночи, рваный сон, а телефон молчит хоть разорвись. Пора заняться собой, к невропатологу записаться.

Невропатологом оказался дядя Витя.

…Нежный кашемир требует особой сушки его следует аккуратно разложить на мягкой ткани, поверхность должна быть ровной. Встряхнёшь высушенную вещь, начнёшь складывать — и внезапно заметишь крохотную ровную дырочку, оставленную молью, потом вторую…

Так и твои умозаключения — чистое моделирование, а говоря попросту, вилами по воде писано. Брат не поможет — он тихо ненавидел зачастившего заботливого доктора.