Выстрел в лесу

Мед и жало

Отец и дедушка пошли готовить к поездке телегу, за ними в почтительном отдалении, чтобы не путаться без нужды под ногами, потянулись ребята.

Навалившись разом, отец и дед вытолкнули вперед задком дроги, потом смазали оси густой черной мазью и насадили колеса. Алпукас разыскал под навесом коробок, который дедушка еще в прошлом году смастерил для диких пчел. Теперь мальчик шнырял вокруг телеги, стараясь всюду поспеть и всем услужить. Но взрослые, казалось, не замечали его. На душе у Алпукаса становилось все тревожнее. В который уже раз заводил он разговор, но никто еще так и не сказал, возьмут ли ребят на луга. А как здорово было бы попасть туда! Одна поездка чего стоит: лошадь идет рысцой, порой пускается в галоп, колеса тарахтят, а ты стоишь, раскинув руки, зажмурившись, и тебя качает из стороны в сторону, Равнина… Равнина… А вот горка и спуск. Приоткроешь рот, прижмешь кончик языка к верхним зубам и гудишь себе потихоньку. Такая музыка звучит, что, кажется, не в тряской телеге катишься с горы, а птицей проносишься над лесами, полями… А потом, когда приедешь на луга…

Алпукас подошел к Ромасу, державшемуся поодаль, и по-хозяйски сказал:

— Сейчас поедем. Впрягут лошадь, и можно садиться.

Вот уже запрягли, кинули в телегу сиденье — набитый соломой мешок, уложили длинную жердь, а ребятам все еще ни полслова.

— Дедусь, а мы? — напомнил Алпукас, когда отец взялся за вожжи. — Я и коробок захватил.

Дедушка, казалось, только тут заметил ребят.

— Хм! Вам тоже хочется? — Он помолчал немного, и это мгновение показалось Алпукасу бесконечно долгим. — Ромаса, пожалуй, взяли бы, а ты, чего доброго, опять напроказишь.

Лицо Алпукаса потускнело, и он пробормотал упавшим голосом:

— Больше не буду, дедусь! Не хотел я ужа трогать.

Старик почесал в затылке.

— Не будешь, говоришь?

…Спустя несколько минут они весело катили по лесной дорожке. Алпукас и Ромас примостились на мешке, дедушка сидел, поджав ноги, и держался обеими руками за решетку, а отец размахивал кнутом, время от времени понукая лошадь: «Но-но, Гнедко, но!»

Дорога петляла по опушке. С одной стороны отвесной стеной подступал лес, притихший в полуденном зное, с другой — буйные заросли забредшей в папоротники лещины вперемежку с белыми кустами цветущей черемухи. А за кустарником начинались хлебные поля, зеленые, желтоватые, местами отливающие голубизной скошенные луга, разбросанные там и сям усадьбы, шапки кустарника. Там начиналась деревня Стирна́й, разросшаяся из одной-единственной усадьбы, приютившейся когда-то на опушке леса.

Ромас не отрываясь смотрел на извилистую дорогу, поля, деревья. Похоже на городской сад. Но гораздо гуще. И дорожка напоминает узкую, кривую улочку…

Внезапно телегу, словно могучим пинком, швырнуло в сторону, занесло. Она накренилась и стала поперек дороги. Алпукас как раз приподнялся, собираясь на ходу дотянуться до листвы ближайшей ольхи, и рухнул на задок телеги, обмотанный веревками; Ромас подпрыгнул вместе с мешком и свалился на Алпукаса, перекладина, за которую держался дедушка, хрустнула — так крепко он в нее вцепился. Один лесник удержал равновесие. Он втянул голову в плечи и напрягся изо всех сил, сдерживая ошалевшую лошадь. Та рванулась и, ожесточенно всхрапывая, затопталась на месте.

— Чтоб тебя разразило, чуть всех не вывернул! — рассердился лесник. — Вытяну кнутом, так узнаешь! — погрозил он.

Однако гнедой был ни при чем. Его испугала неожиданно выскочившая из-за куста большая пятнистая собака Кере́йшисов. Вскоре показался и сам Керейшис с граблями на плече. Он остановился и удивленно спросил:

— Что тут приключилось? Уж не этот ли дьявол напугал?

— Ты со своей собакой на тот свет нас отправить хочешь, что ли? — раздраженно закричал дед, потрясая обломком перекладины.

Керейшис подошел к телеге:

— Как сорвалась с утра, так весь день близко не подпускает.

— Где это видано — все зверье в лесу пораспугает! — никак не мог успокоиться старик.

— Видно, пристрелить придется дьявола…

— Тоже скажешь! — вскинулся дедушка. — Куда ж это годится — стрелять! Привязать надо покрепче, а не стрелять. Нашелся стрелок! Собака — верный помощник человеку…

Тем временем Алпукас с Ромасом потирали ссадины на локтях и коленях.

Керейшис достал табак.

— Закуривайте, дедусь, — протянул он кисет.

Но старик вынул собственную табакерку — деревянную, почерневшую, истертую до блеска.

— Это кто же — гость у вас? Сдается, вроде бы городской, — кивнул на Ромаса Керейшис.

— Племянник жены, — объяснил лесник.

— А-а, — протянул Керейшис, — родственник. А я-то думал…

Ромас забыл об ушибленном колене. Он сидел, сжав губы, и незаметно присматривался к этому человеку, опершемуся на телегу, разглядывал его большие, тяжелые руки, крепкую шею, квадратную голову. «Городской»! Ему-то какое дело? Пусть лучше за своей собакой следит…

А Керейшис уже и думать забыл о Ромасе. Он рассказывал происшествие: позапрошлой ночью у соседа Ле́паса украли холсты.

— Такие времена пошли: как недоглядишь — мигом к рукам приберут, — говорил Керейшис. — Давеча чуть свет выгоняю корову, а у ручья двое размахивают железными палками, чисто кнутами по воде стегают. Не то рыбу, не то черт знает кого ловят. Не иначе они у Лепаса из-под носа холсты сперли.

— Полно тебе! — отмахнулся дед. — Эти, что со всякими удочками бродят, им даром давай — не возьмут. Свои балуют, свои. Каждый год то одно, то другое пропадает. Не успеешь оставить на заборе рубашку, крынку из-под молока, а то просто тяпку — поминай как звали.

— Все про этого Бру́згюса поговаривают, — вмешался лесник. — Да ведь за руку не пойман — не вор.

— Ого, этот колченогий! — протянул Керейшис. — Так он тебе, хитрюга косоглазый, дался в руки!

— Ну, поехали! — спохватился дедушка.

Лесник разобрал вожжи, пошарил в соломе кнут. Керейшис закинул грабли на плечо, сделал несколько шагов и остановился.

— Кстати, сосед, не богат ли порохом? Как зимой вышел, так все не выберусь купить. А прошлой ночью вроде бы волки подвывали в лесу. Собака беспокоилась.

— Неужто снова объявились? — вскинулся лесник.

— Да не знаю, а покараулить ночью не мешает.

— Пороху мы тебе еще должны, да нету сейчас. В воскресенье буду в районе — куплю.

— Возьми на мою долю заодно бездымного и картечи с полкило, если будет.

— Ладно.

Телега опять весело затарахтела по дороге. Проехали добрых полкилометра, когда лесник озабоченно произнес:

— Неужто впрямь объявились? Ведь так прочесали заповедник! Прошлой зимой ни одного не оставалось, а тут лето… Что-то не верится.

Дед откликнулся уже на лугу:

— Разве угадаешь, когда эта нечисть нагрянет.

Луга были не ахти какие. По клочку, по островку затерялись они между кустарниками; заглушили, заполонили их заросли ольхи и лозняк. А где посуше, повыше — глядь, уже можжевельник прижился, и там, хоть убейся, травы не найдешь. Поэтому так тщательно и выкошены здесь луга. Нигде ни былинки, а под кустами до того вылизано, что только прутья торчат. Кое-где даже папоротник прихвачен — что ни говори, все корм на зиму, лишняя охапка скотине.

Занимался покосом дедушка. Каждое утро он натягивал белые холщовые штаны и рубаху, закидывал на плечо косу и, привесив к поясу брусок, отправлялся на работу. То-то он и командует сейчас.

— Езжай-ка на дальнюю поляну, там у меня тоже собрано.

Возле первой, наскоро сметанной копенки остановились. Ребята слезли с телеги, старик вытащил жердь. Лесник постоял минутку, о чем-то раздумывая, потом поплевал на ладони и взялся за вилы.

…Алпукас и Ромас обегали всю опушку. На болоте спугнули дикого журавля, промышлявшего лягушек, под кустом подняли зайца. Возле полоски пшеницы они заметили вздымающийся бугорок.

Алпукас подкрался и одним махом примял его ногой. Земля рассыпалась, и один комочек зашевелился, отряхнулся и пустился наутек. Крот!.. Ребята легко догнали его — зверек бежал медленно, неуклюже загребая землю кривыми, вывороченными лапками.

Алпукас уже примерился накрыть его шапкой, как вдруг крот заюлил и исчез. Мальчики кинулись выдирать траву, раскапывать землю. Но крота и след простыл. Только и осталась от него на память крохотная норка, вырытая мышью-полевкой.

— Чуть-чуть не поймали, — сокрушался Алпукас. — Из-под носа улизнул!

— Да что с него толку, пусть ползает.

— Погоняли бы, знаешь как здорово! А то бы домой принесли.

— Ящик нужен, — размышлял Ромас. — В шапке не повезешь — тут же стрекача задаст.

Алпукас вдруг охнул и испуганно посмотрел на Ромаса.

— Ты что? — удивился тот.

— Коробок!.. Где коробок?

— Коробок? Наверное, в телеге оставили.

— Нет, я уже потом его держал.

— Не держал.

— Держал, — стоял на своем Алпукас. — За донышко держал, как сейчас помню.

— Пошли искать!

Ребята помчались на лужайку, где остались взрослые. Но там никого уже не было. Мальчики обшарили каждую кочку, каждую ямку. Все напрасно — коробок как сквозь землю провалился.

Они стояли обескураженные.

— Может, и правда не держал? — заколебался Алпукас. — Может, на телеге оставил?

Они пошли по узкой колее, которая вела на соседний покос, и обнаружили взрослых на самой большой лужайке. Отец сгребал сено, собирал в пласты и подавал деду на воз. Дед укладывал сено охапку к охапке, плотно уминая, чтобы воз мог смело проехать по любой дороге и не опрокинуться.

Подошли ребята.

— Дедусь, не видели нашего коробка? — спросил Алпукас. — Ищем, ищем, никак не найдем.

Дед поднял голову:

— Посеяли?

По его тону Алпукас понял, что дедушка не видел коробка. Теперь они не соберут пчел, вороны поклюют соты. Но тут отец оглянулся и загадочно произнес:

— А вы хорошенько посмотрите, может, сыщется. Ну-ка, гляньте, не залез ли в мешок?

Они бросились к набитому соломой мешку за телегой и достали целый и невредимый коробок.

Дикие пчелы жили на другом конце лужайки, под старой черемухой. По дороге Алпукас учил Ромаса, как себя вести: остерегаться, конечно, надо, но не махать руками, не бежать — тогда пчела не ужалит. А главное, не трусить.

Они натянули рубашки на голову и застегнули пуговицы, оставив щелки для глаз и носа. Все было тихо. Только время от времени беззвучно подлетала пчела, пулей вонзалась в траву и исчезала. Ей на смену выкарабкивался из земли коричневый комочек, круто взмывал вверх и жужжал уже где-то высоко-высоко.

Алпукас улыбнулся:

— Смотри, что сейчас будет.

Он приподнял клочок мха, и разом обнажились желтые соты, густо облепленные пчелами. Сначала пчелы взлетали по одной, будто нехотя, но, когда Алпукас начал сдирать мох и полегоньку приподнимать веткой соты, пчелы зловеще загудели, всем роем поднялись в воздух. Вокруг Ромаса звенели, гудели, жужжали сотни голосов — грозных, тонких и острых, как жало.

Между тем Алпукас осторожно вынимал из мха большие, с добрых два кулака, соты. Он откатил их подальше от гнезда, отогнал пчел и, выложив мхом дно и стенки коробка, положил туда соты. На солнце засияли десятки ячеек. Сдув пчел, Алпукас воткнул соломинку в один глазок, в другой, в третий, потом передал Ромасу:

— На, тяни!

Ромас зажал губами соломинку. Мальчик облизнулся от удовольствия: никогда еще он не пробовал такого душистого меда, так и тает во рту!

Терпкая сладость вязала рот, а удивительный запах — запах клевера, липы, сладкой гречихи, душистых цветов — разливался, казалось, по всему телу. Алпукас протянул руку:

— Хватит, надо пчелам оставить.

Он поглубже вытоптал пяткой гнездо. Получилась довольно глубокая ямка. Алпукас поставил в нее коробок и аккуратно прикрыл мохом, чтобы гнездо не нашли вороны или сороки — самые страшные враги диких пчел.

— Ну, сладок ли мед? — поинтересовался дедушка, когда они вернулись. — Может, и нам принесли?

— Да там и было-то всего ничего, — сказал Алпукас. — Еще не успели наносить. Мы сами только попробовали, и всё.

— А Ромасу досталось?

— Досталось, — ответил тот, облизываясь и не подозревая, какая надвигается опасность.

Когда мальчик стаскивал с головы и заправлял рубашку, в складках ее нечаянно запуталась пчела. Никто не заметил, как она перебралась со спины на плечо и повисла на краю воротника. При каждом движении Ромаса воротник то приближался к шее, то отходил. Пчела выжидала. Мальчик взмахнул рукой, воротник приподнялся и коснулся лица. Тут пчела вцепилась всеми лапками в щеку и вонзила жало. Ромас вскрикнул.

— Пчела-а-а! — заорал Алпукас.

— Никак, ужалила! Ужалила? Кого? — всполошился дед.

Подбежал лесник и выдавил из щеки Ромаса тонкое черное жало.

— Приложи что-нибудь холодное, железное! Приложи скорее! — командовал с воза дед.

Отец вынул из кармана нож, несколько раз воткнул лезвие в землю, чтоб захолодело, и приложил к щеке Ромаса.

— Сильно болит? — спросил старик, когда телега выбралась с луговины на дорогу и все залезли на сено.

— Не очень, — сквозь зубы процедил Ромас.

Щека болела.

Старик похлопал Ромаса по плечу:

— Вот это я понимаю! Если и болит, терпи. Ты же мужчина!

Ромас улыбнулся. Он уже почти не чувствовал боли и даже гордился — пчела ужалила, а он не жалуется.

Алпукас почти завидовал, что беда приключилась не с ним, а с Ромасом…

На лес, на поля и луга медленно наползали сумерки. Было по-прежнему тепло, только чуть посвежело после дневной духоты. Все вокруг посерело, словно затянулось дымкой. В полутьме там и сям замерцали огоньки — один, другой. Но их было мало, как звезд в этот ранний вечер. В деревне летом редко где зажигают огонь. Люди рано ложатся и рано встают.

Ехали молча… Хорошо было ехать так. Кругом тишина… Лишь в придорожной траве что есть мочи трещали неугомонные кузнечики, пофыркивала лошадь да изредка чиркало колесо по задку телеги: шши-и-рк, шши-и-рк… Видно, чека отошла.

Вдруг Алпукас вскрикнул:

— Смотрите, смотрите, душа пруссака!

Все, как по команде, повернули головы в одну сторону, и только Ромас озирался, не зная, куда смотреть. В полукилометре от дороги, возле обрыва, виднелся старый, заброшенный завод, где когда-то выжигали известь, а потом якобы стали являться призраки. Рассказывали, что вскоре после первой мировой войны откуда-то взялся в деревне немец. День-деньской он таскался по полям, что-то копал, вынюхивал… Приглянулся ему каменистый бросовый участок. Купил его пруссак, поставил там завод — печь, склады, — понанимал рабочих и давай известь выжигать. Поначалу дело шло на лад, а потом пласты известняка неожиданно кончились, пруссак обанкротился и повесился в своем подвале. Там его и нашли в одно прекрасное утро.

Со временем люди и думать забыли о пруссаке. Но вот уже после второй мировой войны ребятишки, шнырявшие по заводу, заметили, что дверь в подвал привязана изнутри. Просунули нож, перерезали веревку, вошли и… с воплем бросились наутек. Под низким потолком опять висел человек. На этот раз повесился пьяница Меде́шюс, который пропил все добро, а когда гулять уже было не на что, наложил на себя руки. Там его и зарыли. Вскоре люди начали поговаривать, что на заводе нечисто. Одни видели, как по крыше катится белый ком (это мечется пруссачья душа), другим являлся призрачный столб (это бродила неопохмелившаяся душа Медешюса).

— Где, где душа, почему я не вижу? — допытывался Ромас.

— Да вон, где усадьба чернеет, в сторону от нее, — показывал Алпукас.

Но, как ни всматривался Ромас, как ни таращил глаза, ничего не увидел.

— Уже сгинула, черти уволокли, — объяснил Алпукас.

— Э, бабушкины сказки, никаких привидений не бывает! — отмахнулся Ромас.

— Как это не бывает! — вспылил Алпукас. — Собственными глазами видел. Вылетело комом белое такое, а потом вытянулось, туда-сюда покачалось и сникло, будто вилами пропороли.

— Люди сами повыдумывали всяких призраков, — доказывал Ромас. — Уж если кто-нибудь умер, так умер, больше его не увидишь, как ни старайся.

— Кого-нибудь, может, и не увидишь, а наши мертвецы не простые, наши — висельники. Это совсем другое дело. Они будут являться, пока веревка не сгниет, не рассыплется прахом, вот.

— А кто там живет, возле завода? — поинтересовался Ромас.

Он узнал усадьбу, которую утром показала ему издали девочка, приходившая за солью.

— Кто? Да Керейшис же. Мы его встретили в лесу, с собакой.

Ромас больше ни о чем не расспрашивал. Значит, Керейшис — отец Циле. Интересно, приходила ли она? Если приходила, то конечно, не нашла его. Когда теперь она опять придет?..