Я не Монте-Кристо

Глава 30

«Елагин, Елагин, как же я тебя ненавижу!»

Саломия невесело усмехнулась, кого она обманывает? Данька бы и тот не поверил, что говорить о самой Саломие. Ее внутренние резервуары, подпитывающие ненависть к Елагину, в одночасье опустели, будто кто-то разом вытащил все заглушки. И все вылилось до последней капли.

Но ведь так нельзя, может, ей еще все простить? Забыть предательство, смерть бабушки, тяжелую беременность и такие же тяжелые роды? Она ведь каждую минуту тряслась, что потеряет ребенка, Данил родился семимесячным, врачи не давали никаких утешительных прогнозов. Саломия провела в клинике почти год, постоянная угроза срыва беременности, медленное восстановление после ожогов, а потом еще полгода после родов и уже с Данькой.

Ее сын родился слабым и болезненным, Саломия то время вообще помнит, как в тумане, если бы не Вадим, она, наверное, и не выжила бы. Именно Вадим убедил ее спустя год получить образование, а потом он же предложил вложиться в разработку программного обеспечения для BIM-технологий. Прекрасный управленец, хороший друг, преданный, внимательный, заботливый, но — друг. С этим Саломия определилась однозначно. Она в полной мере вознаградила его за помощь, теперь Вадим был достаточно богат, но ее благодарность так и не вышла за рамки безграничной признательности и существенной доли унаследованного состояния.

Подошла к зеркалу и неторопливо сняла шелковую повязку, задумчиво провела пальцами по лицу. С обоих сторон по краям, чуть ниже скул, тянулись два келоидных рубца, как раз в том месте, где загоревшиеся волосы коснулись лица. Такие же рубцы украшали ее плечо и левую руку. В принципе, при желании от них можно было попробовать избавиться, да хоть та же лазерная шлифовка, о которой постоянно твердит Вадим.

Саломия исподлобья изучала свое отражения. Ни за что. Ни за что на свете она не станет этого делать. Она прекрасно видела, как меняется выражение лица Вадима, когда он смотрит на нее без маски.

— Я хочу, чтобы ты стала такой, как раньше, когда я влюбился в тебя, — говорил он Саломии, но та молча слушала и ничего не предпринимала.

Она честно пыталась полюбить Вадима, или хотя бы ощутить к нему влечение, но сердце молчало, а тело и подавно, хоть Вадим упорно не желал признавать поражение. Однажды Саломия в приступе невыносимой тоски по тому, чье имя мучительно старалась избегать, решилась на близость с Вадимом. И ничего у нее не вышло.

Не те руки, не те губы, не то дыхание. Не тот мужчина, не ее. А еще взгляд, который Вадим упорно отводил от ее лица, при этом стараясь не касаться шрамов.

Саломия тогда извинилась и ушла, они и раздеться толком не успели. Не то что с тем, о ком старалась не вспоминать, там она толком не замечала, когда и куда девалась ее одежда. Странное дело, ее не покидала уверенность, что для того, по ком она так тосковала, эти рубцы не имели бы никакого значения, он бы их даже не заметил. Если бы любил по-настоящему, как там, на острове.

Саломии казалось, что именно на острове Никита ее действительно любил, потому что можно лгать словами, но телом лгать невозможно. И глазами не лгут, а то, как он на нее смотрел, как он не мог от нее оторваться, ничуть не объясняло то, что он потом сделал.

Вадим не терял надежды на их отношения, но рождение Данилы окончательно убедило Саломию оставить Вадима на территории «друг». Конечно, Саломия не рассчитывала, что он полюбит ее сына, но Вадим оставался абсолютно равнодушен к ребенку. Данька поначалу тянулся к нему, когда был совсем маленьким, а потом сам начал его избегать.

Зато эти ожоговые шрамы надежно защищали Саломию не только от самого Вадима, а еще и от целой когорты претендентов на ее руку и сердце, и ее очень забавляло, как они пытались выяснить, насколько она безобразна под маской. Саломия честно признавалась, что на ней после аварии не осталось живого места, а потом развлекалась, глядя, как страдает очередной воздыхатель, разрываясь между желанием сбежать и жаждой попытать счастья в охоте за ее состоянием.

Саломия закрыла глаза. Если бы можно было видеть рубцы, которые остались на ее сердце, эти шрамы показались бы сущим пустяком. Прошло восемь лет, а они все болят и ноют, не давая ей забыть ни свою несчастливую любовь, ни свою неудачную попытку стать любимой.

Поначалу Саломия спрашивала у Вадима, не слышал ли он о Елагине. Тот отвечал скупо и неохотно. У Елагина все отлично, на гибель жены он отреагировал философски, мол, Бог дал — Бог взял, и его теперь регулярно видят с женщинами. Периодически посещает кладбище, наносит визиты бывшей и ее бабушке с неизменными букетами цветов. Сразу же после смерти жены попытался претендовать на наследство как ближайший наследник, но с ним встретились юристы Вадима, и у того сразу же отпала охота воевать.

Саломия слушала это, и рубцы на сердце разрастались и болели, а Вадиму словно доставляло удовольствие ее мучить. А потом ей попалось на глаза одно интервью, его брал известный канал у одного из самых успешных разработчиков программного обеспечения для BIM-технологий.

— Вы такой завидный жених, не планируете в ближайшее время обзавестись семьей? — вопрошала ведущая, едва ли не облизываясь на гостя программы.

— Нет, вы знаете, не планирую. Я по жизни одиночка, мне не нужна семья, я не выдерживаю длительных отношений. Это все не для меня, — отвечал красивый, уверенный в себе мужчина, а Саломия, чтобы не упасть, держалась за стенку. И ни слова о своем первом браке, скоропалительном и так трагически завершившемся. Что ж, все верно, тот брак ничего для него не значил, значит и говорить не о чем.

Саломия тоже старалась забыть и не вспоминать. Сын? Это только ее сын, Елагин здесь ни при чем, а сама в глубине души умирала от счастья, что мальчика будто отксерили с отца, она родила себе еще одного Никиту, вот только этот будет всегда ее любить и никогда не предаст…

…Саломия уперлась лбом в оконное стекло гостиной, лоб приятно холодило, остужая и приводя мысли в порядок. Высокий красивый мужчина на дорожке ее дома, ведущий за руку их сына, которого он, по его словам, когда-то так ждал и от которого так хладнокровно избавился, до сих пор стоял перед глазами. Да, ей надо думать об этом, чтобы воскресить в душе гнев и ненависть, а не о том, каким еще более привлекательным стал бывший муж.

Но ничего не получалось, сердце билось о ребра, будто птица о прутья клетки, стоило только представить, как он обнимал бы ее своими сильными руками… Он в самом деле стал выше и шире в плечах, или ей так кажется? Вот бы увидеть его обнаженным хотя бы по пояс…

— Мам! Он мне ответил!

— Что? — Саломия с трудом вынырнула из своих тягостных размышлений и посмотрела на бесхитростную, счастливую мордашку сына.

— Никита мне ответил! А я думал, ему не интересно.

— Сынок, — Саломия присела возле ребенка и взяла за обе ладошки, — Никита взрослый занятый человек, тебе не стоит его отвлекать.

— Что ты, мам, он наоборот обрадовался! И пообещал прийти на день рождения.

— День рождения? Откуда он узнал? — не на шутку разволновалась Саломия.

— Я сам сказал. И сам его пригласил. Я так решил, мама, — между насупленных бровей залегла такая до боли знакомая складка, что она не выдержала, обняла сына и поцеловала вихрастую макушку.

— Хорошо, сынок. Пригласил и пригласил, — она совершенно не умела отказывать своему ребенку, удивительно, как он не вырос избалованным до невозможности. — Может, он еще и не придет.

Никита недолго размышлял, что подарить Даниэлю, залез в интернет, погуглил и остановил выбор на игре-головоломке «Гравитационный лабиринт», там следовало на игровом поле расположить башни в виде лабиринта, чтобы запущенный сверху шарик беспрепятственно достиг цели. Елагину стало так интересно, что самому захотелось поиграть, он заказал доставку игры на дом и теперь подъезжал к знакомому трехметровому забору.

— Я к Даниле, — решил быть лаконичным Никита, но его краткость не нашла отклика у охранника, пришлось представиться, и только после звонка хозяйке дома он был пущен на территорию.

Фон-Россель уже стояла на крыльце, поджидая его, и Никита почувствовал глухое раздражение, поднимавшееся изнутри при виде ее насупленных бровей над темными, почти черными глазами. Она куталась в шаль, накинутую поверх свободного балахона, болтающегося на худом теле, и Никита с тоской подумал, что пожалуй, ему придется поднапрячься, чтобы захотеть эту женщину. Может, таблеток каких попить?

— Пока Даниэль не слышит, хотелось бы донести до вас, что я против вашего общения с моим сыном, — сходу начала она, не посчитав нужным даже поздороваться, — и поскольку вы уже умудрились втереться к нему в доверие, я требую, чтобы вы нашли способ объяснить ему, что общаться вы не можете.

— Почему? — искренне удивился Никита и тут же, спохватившись, добавил: — Добрый день, госпожа Фон-Россель!

И картинно поклонился, перехватив в одну руку коробку с игрой.

— Не стройте из себя клоуна, Елагин, — прошипела Фон-Россель, явно намереваясь испепелить его своими черными глазами, — вам ни к чему общаться с моим сыном, неужели не ясно?

— Нет, — все так же искренне недоумевал Елагин, он и правда не понимал, — объяснитесь.

— А чему вы можете научить маленького мальчика кроме того, как менять женщин будто перчатки?

— С чего вы взяли?

— За последний год у вас их было тридцать две, и это только для выхода в свет, без учета ваших проституток, — выпалила она, и Никита чуть не сел прямо на дорожку. Вот это номер, она серьезно считала его баб?

— Вы что, наняли детектива, чтобы за мной следить? — его изумлению не было предела, а черные глаза продолжали искрить и метать молнии.

— Мне его с успехом заменяют журналисты и папарацци. Достаточно отследить публикации о вашей бурной личной жизни.

— Слушай, я не понял, ты что, меня ревнуешь? — Никита поднял брови и получил истинное наслаждение от вида задыхающейся от возмущения Фон-Россель. Он даже поднялся выше на ступеньку, чтобы лучше рассмотреть. — Должен заметить, что журналисты готовы даже уборщицу в моем офисе записать ко мне в любовницы, и коль уж у нас все так откровенно, то услугами проституток я не пользуюсь, предпочитаю эскорт. А там да, у меня есть парочка постоянных девушек.

Фон-Россель изменилась в лице и зашипела, как змея, но тут распахнулась дверь, и из-за спины матери показался именинник.

— Никита! Ты пришел! — он бросился к Елагину, но уже подбегая, затормозил, стушевавшись, и тот сам пришел на помощь.

— Привет, Данька! С днем рождения, расти большой и толстый. Это тебе! — он присел перед мальчиком и протянул ему подарок.

— Спасибо! — вспыхнули серо-голубые глаза, тут шею Никиты обвили тонкие как веточки руки, и он замер он незнакомых ощущений, внезапно нахлынувших и оглушивших своей глубиной.

Сальма смотрела на них чуть ли не с ужасом, что немного отрезвило Елагина, хотелось показать ей средний палец, но это было грубо по отношению к женщине, а так не язык же ей показывать, он не совсем еще сошел с ума. И Никита ограничился ухмылкой.

— Пойдем, — потянул его в дом Даниэль, — поиграем в эту игру вместе.

— А разве к тебе не придут друзья? — спросил Никита, следуя за ним. — Я не помешаю?

— У меня нет друзей, — поджал губы Данил, — никто не придет.

— Как нет друзей? Но почему? Ты еще не успел ни с кем подружиться?

— Я не популярный, — пожал плечами мальчик, — я слабый, со мной не интересно.

В груди Никиты шевельнулась жалость, такая грусть сквозила в детском голосе. Он протянул руку и бодро сообщил:

— Ну тогда я буду твоим другом, хочешь?

И был полностью вознагражден знакомой щербатой улыбкой. Данил утащил Никиту в свою комнату, которая на взгляд Елагина была слишком просторной для мальчика. Они расположились на ковре и распаковали головоломку.

Никита опомнился спустя два часа, он не на шутку увлекся построением лабиринтов, но при этом старался дать мальчишке возможность думать и самостоятельно подбирать нужный вариант, даже если для него самого решение было очевидным.

— Данька, ты вот это доделай без меня, я сейчас приду, — поднялся он с пола, распрямляя затекшую ногу. А потом отправился на поиски хозяйки дома.

Далеко ходить не пришлось, она сидела на диване в холле, сцепив пальцы, будто поджидая Никиту, но тому некогда было разбираться. Схватил ее за локоть, поднимая с дивана, и потащил в открытую дверь одной из комнат.

— Что вы себе позволяете, — возмущалась та, делая попытки вырваться, но куда ей было противостоять железной хватке Елагина.

Он втолкнул ее в комнату, — по виду гостиную — прикрыл дверь и вжал Сальму в стенку, практически выкрутив локоть.

— Почему у Даньки нет друзей? Это правда, что его считают слабаком и игнорят?

— Да отпустите же меня, я сейчас вызову охрану…

— Никого ты не вызовешь, — Никита хладнокровно вдавливал ее в стенку и боролся с желанием сомкнуть пальцы на тонкой шее. — Слышала? Я друг. Ты посмеешь выставить из дома друга твоего сына на его глазах? А теперь говори, почему он готов видеть в малознакомом мужике лучшего друга, он говорит правду?

— Да, — вдруг перестав дергаться, ответила Сальма совсем другим тоном, как-то слишком уж жалобно, — да, это правда. Он родился раньше срока, я наглоталась угарных газов, беременность была под угрозой. Он и сейчас слабый, часто болеет…

— У него какая-то хроника? — быстро сросил Никита. — Астма, аллергия? Противопоказания к нагрузкам?

— Нет, нет, просто слабый иммунитет.

— У него мать умом слабая, поняла? — возмущению Елагина не было предела. — У тебя такой сын, а ты из него инвалида делаешь.

— Ничего я не делаю…

— Вот именно. Ты ничего не делаешь, чтобы парень рос как нормальный мужик, трясешься над ним, как клуша. Чем мне пакостить, лучше бы ребенком своим занималась, ему в бассейн ходить надо, ему спорт нужен.

— Это мой ребенок, я лучше знаю…

— Где его отец?

— Какое тебе дело?

— Я спрашиваю где его отец? — повысил он голос и снова вдавил Сальму в стенку.

— Нет его, — ее голос прозвучал несколько обреченно, и у Никиты разом пропал боевой запал, и злость куда-то испарилась. В самом деле, чего он пристал, девчонка сама растит парня, конечно, ей нелегко.

— Послушай, — заговорил неожиданно мягко, и сам от себя обалдел, — ты не обижайся, я погорячился. Просто, был бы жив… В общем, разреши мне брать Даньку с собой в бассейн, с тебя только справка от врача. Не думай, к нашей с тобой любви это отношения не имеет.

А потом еще больше обалдел, когда та медленно кивнула.

— Никита, ты где? — послышался из холла звонкий голос Даниэля.

— Здесь, Дань, я заблудился, — крикнул Никита и, больше не глядя на притихшую Фон-Россель, вышел из гостиной, прикрыв за собой дверь.

