Я не Монте-Кристо

Глава 39

Никита раздраженно хлопнул дверцей Хаммера, в последний момент удержавшись, чтобы не стукнуть сильнее. С самого утра его не покидало странное ощущение иллюзорности, безотчетной тревоги, это при том, что Елагин всегда считал себя вменяемым и рационально мыслящим индивидом, а все эти рассуждения о чутье и интуиции считал блажью и дурью. Но с недавних пор у него появился повод для беспокойства.

Уже скоро неделя, как Сальма полностью пропала с радаров. Они утрясли все детали контракта и окончательно утвердили его последнюю редакцию. Никита заверил все предоставленные копии, осталось подписать, но она вдруг исчезла.

Елагин с удовольствием вспоминал, как разъяренная Фон-Россель, задыхаясь, кричала в трубку, что он маньяк и извращенец после того, как прочитала присланные правки, Никите даже пришлось отодвинуть телефон от уха, чтобы не оглохнуть. Он блаженно щурился и улыбался, чувствуя себя полностью отмщенным.

Зато накричавшись и даже два раза его обматерив, Сальма очень явственно заскрипела зубами и согласилась на двоих. Плюс Данька. В обмен на это Никита вернул себе права на собственное имущество и личные счета, он даже не удержался, сфотографировал ящик с трусами в гардеробной и отправил ей по вайберу, приписав: «Вот чего ты себя лишаешь, дорогая. Одумайся!». Получив в ответ средний палец, причем это был ее собственный палец с наманикюренным ногтем, Никита совсем расслабился, а зря.

Теперь она пропала вместе с сыном, Никита пытался выяснить ее местонахождение у Лебедева, но тот выдавал дежурную фразу: «Госпожа Фон-Россель в отъезде, она свяжется с вами при необходимости». А что это за отъезд такой, где никакой связи нет? Куда она могла деться? И Данька из сети пропал, Никита его третью неделю не видел, лишь созвонились несколько раз, но Сальма настояла, чтобы на время обсуждения контракта они ограничили контакт, и Елагин подчинился.

Он сам уже дважды успел слетать в Европу по делам, пока еще компания принадлежала ему, да и обязательств перед Глебом никто не отменял. Никита никого не посвящал в предстоящие перемены, даже соучредителя, смысл заранее делать волны? Вот подпишут контракт, тогда и скажет. Он представлял себе «радость» Глеба, а уж выражения, которыми наградит его Димыч, даже представлять не хотел.

Никита вернулся из Гамбурга поздно ночью, завалился спать, а с утра проверил — Сальма не в сети, Даниэль тоже. И теперь они были не на связи, в груди снова болезненно засаднило, Никита закрыл машину и через несколько минут уже входил в офис.

— Никита Александрович, ты где так долго? — Семаргин шел навстречу, опережая двух его заместителей с такими же растерянно-счастливыми лицами. Никита сразу отметил, как сдержанно тот выразился, не было бы заместителей, Димыч не слишком бы выбирал выражения. — У нас новость просто ...! Фон-Россель снялась с тендера.

А нет, и тут не выбирал.

— Что???

Никита потрясенно уставился на Димку. Тот продолжал смотреть счастливым и проникновенным взглядом, в котором, впрочем, пару секунд спустя засквозило подозрение.

— Не понял, ты что, не рад? Фон-Россельша слилась, Никитка, мы победили! Она специально вчера прилетела, чтобы лично встретиться с Ольховичем, который их крышует, помнишь?

— Сальма в городе? — только и смог выговорить Елагин.

— Говорю же, вчера прилетела, — недоуменно повторил Димыч, разглядывая Никиту, — да что с тобой, Никитос?

— Все отлично, — Никита быстро направился к лифту, хоть его так и подмывало броситься вниз по ступенькам.

— Ты куда? — крикнул вслед Семаргин, но он только отмахнулся.

Гнал Хаммер на полной скорости, не понимая, почему внутренности скручиваются узлом, как будто сейчас решается его судьба. Сальма вернулась, но в сети не появилась, на связь не выходила, зато вышла из тендера, это могло означать лишь то, что все достигнутые договоренности аннулируются, а этого Никита допустить не мог.

Охранник как будто только его и ждал, без вопросов распахнул ворота, и Никита подъехал к самому дому. Но навстречу никто не спешил, он не стал церемониться и вошел в дом.

— Она сказала, что ты приедешь.

Никита обернулся, на ступеньках, ведущих на второй этаж, сидел Вадим. Он вдруг показался Никите постаревшим лет на десять — сгорбленный как старик, опущенные плечи, скрещенные на коленях руки. Но больше всего поразил его взгляд, потухший и совершенно пустой. Голос Беккера звучал глухо, видно каждое слово давалось с трудом:

— Я так надеялся… Черт, я был уверен, что получил ее, но нет. Ты победил, Елагин, палец о палец не ударил, а победил. Забирай ее.

— Заберу, — кивнул Никита, подходя ближе, — тебя даже спрашивать не стану. Где они?

— Наверное подъезжают к аэропорту. Она хочет вернуться в Штаты. Она сказала, что ты придешь и просила кое-что тебе передать. Иди туда, — он неопределенно указал рукой вверх, и Никита понял, что речь идет о втором этаже. Поднялся и пошел по коридору, ноги почему-то не слушались, но Никита пер как мамонт, по-другому нельзя, ему еще надо каким-то чудом успеть в аэропорт.

Тем самым внутренним чувством понял, что перед ним нужная ему дверь, и открыл. Там была спальня Сальмы, Никита остановился на пороге, а потом стены сложились, как картон, и обрушились ему на голову, он уперся обеими руками в дверной проем, не в силах сдвинуться с места.

По всей комнате были расставлены рисунки – на стульях, на столе, на полу. И на каждом был он, Никита. Никита в Хаммере. Никита с бокалом в руке. Никита с малышом на руках, а тот до боли похож на Даньку, только совсем маленького.

Он сглотнул, попытался сделать шаг и не смог, ноги будто налились свинцом, Никита сразу узнал руку художника, невозможно было не узнать. Его бросило в холодный пот, по позвоночнику поползла ледяная струйка. Мозг еще отказывался понимать, но сердце уже рвалось наружу, а потом дернулось несколько раз и затихло.

«Плохо. Очень плохо. Если оно совсем остановится, я ее больше не увижу».

В центре комнаты стоял портрет Сальмы Фон-Россель с серыми глазами и темными, вьющимися волосами его Саломии. Нижнюю часть лица закрывала прикрепленная булавками к холсту шелковая повязка, Никита сделал над собой усилие и шагнул к портрету.

«Ну же давай, стучи, нам сейчас нельзя. Потом как-нибудь, в другой раз», — он уговаривал строптивый орган не сдаваться, работать, гнать кровь по венам. Сердце мужественно отозвалось:

«Раз. Два. Три».

Никита потянул повязку и ужаснулся. Его не испугали два длинных рубца, обрамлявших лицо, его потрясло ее сердце, испещренное шрамами. Красное, истекающее кровью.

«Кто же так тебя ранил, любимая?» — Елагин с болью смотрел на ее боль, сердце пронзило насквозь, и Никита всерьез испугался, что оно сейчас остановится к чертям, и он не успеет сказать сыну, что он не просто Никита, а его отец. Настоящий, родной.

— Она оставила это тебе, — послышался сзади голос Вадима, и Никита закрыл глаза.

Но сердце и в этот раз не остановилось, трепыхнулось и снова отозвалось.

«Четыре, пять…»

— Как… — хрипло спросил, медленно ворочая вмиг пересохшим языком, — как они выжили?

— Новые реактивы, я хотел проверить их в работе и взял биоматериал Саломии, — Вадим прислонился к стене, спрятав руки в карманы, — тест показал, что она Фон-Россель, настоящая, можешь представить мой шок. Я терялся, зачем твоей семье нужен этот подлог, а потом понял, что это случайность, совпадение, вам нужна была актриса, хорошо сыграющая роль, и в страшном сне никому не могло присниться, что в ваш дом попадет настоящая наследница. Я узнал о контракте и стал следить за ней, ты ведь знаешь, чем я на самом деле занимался?

Никита кивнул и закрыл глаза, ни к чему сейчас Беккеру знать, как ему отчаянно хочется зарядить по холеной, самодовольной роже. Пусть сначала расскажет, а потом можно и зарядить. Нужно.

— Я начал слушать вас, Елагин, всех, кому сумел подсунуть «жучки». Тебе в офис, твоей бабке в машину, Саломие в сумку, мне повезло, что она была так непритязательна и ходила с одной сумочкой. В тот день, когда ее похитили, я приехал к университету раньше и увидел, как она села в машину. Прослушка в ее сумке работала как «маячок», но когда сигнал пропал, я понял, что в машине стоят глушилки. По городу я еще ехал за ними, но на трассе меня бы засекли, пришлось вернуться. Мне повезло, что они не сразу выбросили сумку, я как только увидел появившийся сигнал, сразу же выехал следом.

— Почему ты не позвонил нам, не поехал в полицию? — Никита по-прежнему боролся со своими желаниями, но сейчас момент был еще более неуместный.

— Потому что я знал, что это не простое похищение, — Вадим был удивительно спокоен в то время, как Никиту разве что не подбрасывало. — Саломию хотели убить.

— Я это знаю, — Елагин и правда знал. И знал, кто этого хотел. Он сказал ему: «Гори в аду, как моя жена», и считал, что так и не сумел отомстить за свою семью.

— Нет, Елагин, ошибаешься, — Вадим покачал головой, — Ермолаев всего лишь исполнитель, Саломию заказали, и покровители у заказчика были слишком серьезные, вот почему я не мог обратиться в полицию. Заказчику требовалось инсценировать похищение, только поэтому я успел. Они тянули время, козлами отпущения выбрали пару торчков, Саломию привезли в их дом. Я нашел поселок, но где искать ее, понятия не имел, наугад колесил по поселку, как вдруг увидел машину, на которой увезли Саломию, она выезжала из поселка по соседней улице. Когда я нашел тот сарай, где ее держали, он уже загорелся. Скорее всего, парни вернулись, оглушили торчков и усыпили Саломию. А потом подожгли дом.

— Усыпили? — резко развернулся к нему Елагин. — Зачем?

— Она сказала, что беременная, наверное, пожалели…

«Она спала, Никита, я знаю, угарный газ он… усыпляет». Он заскрипел зубами, чтобы не взвыть и сцепил руки за спиной, а Вадим продолжал, и Никиту не покидало ощущение, что тот ему… исповедуется, что ли.

— Лишь только я вынес ее из дома, взорвался баллон с газом. Думаю, так все и планировалось. Я не стал везти ее в клинику отчима, отвез к знакомому, тот специализируется на ожогах, а когда Саломия очнулась, рассказал ей о наследстве и предложил выбор, вернуться к тебе или поехать со мной.

— Она выбрала тебя. Почему?

Вместо ответа Вадим поставил на комод продолговатую черную коробочку, и Никита услышал голос Ермолаева, а затем еще один голос… Он стоял, как заторможенный, отказываясь верить тому, что слышит, у него даже волосы встали дыбом.

— Саломия… она слышала эту запись?

Вадим кивнул, почему-то избегая смотреть Никите в глаза.

— Это твоя семья заказала ее, поэтому она решила уехать в Штаты и вступить в наследство уже от своего имени.

— Пусть моя семья, — Никите тяжело давалось каждое слово, — но почему она сбежала от меня?

Вадим молча прикоснулся к коробке, и дальше Никита снова увидел, как стены падают ему на голову. Его голос. Его разговор с рекламным отделом. И это даже не монтаж, он и сам бы подумал что ему не нужны ни жена, ни ребенок. А еще звонок отцу…

В груди сдавило, и Никита чуть не задохнулся.

«Она думала, что я ее предал, и все эти годы считала меня убийцей, бедная девочка…»

— Ролик… Это был гребаный рекламный ролик… Постой, Беккер, ты же слушал весь офис, разве у тебя не было записей из других кабинетов?

— Потом… Сначала я тоже думал, что ты в теме, но потом получил записи из других кабинетов и понял, что это мой шанс, понимаешь? И я решил использовать этот шанс. Для тебя она была игрушкой, ты даже в свадебное путешествие потащил свою любовницу, а я любил ее, я вытащил ее из огня, я сохранил ей ребенка!

Никита согнулся пополам, как от удара.

«Семь, восемь…»

— Да, не смотри волком, Елагин, мне доктора сразу сказали, что организм не справится, что лучше прервать беременность, но я знал, что Саломия тогда не захочет жить. Этот ребенок и родился благодаря мне…

— Мой сын.

— Что?

— Я говорю, мой сын. Этот ребенок мой сын, которого ты у меня украл, и мою жену, и восемь лет моей жизни, да, Беккер?

«Десять, одиннадцать…». Вот теперь можно уже не сдерживаться. Голова Вадима дернулась от удара, глухо стукнувшись о стену, а потом Никита с размаху впечатал его в бетон.

Он бил без ненависти и остервенения, просто вбивался кулаком в лицо, грудь, не давал упасть, тащил вверх и снова вдалбливал в стену.

— Стой, Елагин, — захрипел Беккер, сплевывая кровавый сгусток, — очнись, ты совсем озверел!

Никита взял его за плечи и несколько раз ударил коленом, а затем вжал в горло локоть.

— Не бойся, Беккер, я не стану тебя убивать, — он дышал так же хрипло, как и Вадим, потому что за каждым ударом стояли секунды, часы, месяцы, годы бездумного, бессмысленного существования без Мии, без ее теплых рук, объятий и взглядов, без ее любви, ее запаха и запаха его сына. Он никогда не узнает, каким был Данька, когда родился, какое первое слово он сказал, как он сделал свой первый шаг, потому что Беккер все это украл, захотел присвоить себе. Но убивать его Никита не собирался, он уже убил однажды и знал, что это ничего не меняет. — И знаешь почему?

Вадим поднял мутные залитые кровью глаза и кивнул.

— Правильно. Я нужен своему сыну и Саломии, а тратить из-за тебя еще десять лет на тюрьму я не хочу. Ты спас им жизнь, я бы никак не успел, так что хоть ты и гнида, живи. Но сейчас ты возьмешь телефон и остановишь ее самолет. Звони, сука, кому хочешь, пилотам, диспечтерам, начальнику аэропорта, мне по хер, но она не должна улететь, пока я доеду. Все понял? — он еще раз встряхнул Вадима, вдавил в стену и не удержался от нескольких ударов в пах. — А это за то, что лез к моей женщине. Твое счастье, что она с тобой не осталась.

Развернулся, вглянул еще раз на портрет, скользнул взглядом по рисунку рядом, на полу. Маленькая девочка с темными волосами и голубыми глазами, какой Мия выбрала интересный оттенок, не синий и не лазурный, что-то среднее, она очень талантливая, его родная девочка, живая… Никита покачнулся и провел руками по лицу. Наверное, нарисовала себя в детстве.

— Елагин, — сипло позвал Вадим, тот нехотя обернулся, — твоя семья. Они хотели ее убить, защити ее.

— Не твое дело…

— Подожди… — Вадим выпрямился и утерся рукавом рубашки, который сразу промок насквозь от крови. — Не было никакого подлога тогда, в клинике у отчима, я видел результаты теста. Разберись, что творится в твоей семье Елагин, ей грозит опасность. И если с ней что-то случится, я сам тебя убью.

Как бы у него сейчас ни чесались руки, Никита лишь молча кивнул и вышел из спальни. Внизу зашел в ванную смыть кровь, посмотрел на себя в зеркало и вздрогнул. Безумные, совершенно безумные глаза. Нужно прийти в себя, меньше всего он хотел испугать сейчас своего ребенка. Своего родного ребенка… Руки задрожали, Никита отшвырнул полотенце и уперся руками в умывальник.

«Соберись. Ты должен вернуть их, остальное потом, остальное неважно».

Сбежал с крыльца и запрыгнул за руль. Руки все еще мелко подрагивали, когда он выруливал со двора. Если надо, он остановит самолет, он возьмет в заложники начальника аэропорта, он перевернет мир, он все сделает, это мелочи. Главное, они живы, его жена и сын, и больше он их не потеряет.

«Четырнадцать, пятнадцать…». Хаммер перепрыгнул сугроб, взревел и, взметнув снежным веером, полетел в сторону аэропорта.

