Я не Монте-Кристо

Глава 32

Они уже заканчивали обедать, когда у Даниэля зазвонил телефон. Тот ответил почему-то на английском языке, хотя насколько понял Никита, звонила Сальма. Он взглянул на часы и внутренне напрягся, вообще-то мальчик уже час, как должен быть дома.

— Это мама, она спрашивает тебя, — Данил протянул Никите телефон.

— Да, Даниэль у меня, мы заехали ко мне домой, не волнуйтесь, он пообедал, и мы уже выезжаем обратно, скоро я его привезу, — Никита специально выдал весь массив информации, чтобы у Сальмы Фон-Россель больше не осталось вопросов. Но она все равно нашла, к чему придраться.

— Мы не договаривались о том, что вы повезете его к себе домой, господин Елагин, — она говорила таким ледяным тоном, будто Никита утопил ее ребенка в бассейне. — Пожалуйста, верните его сейчас же.

А еще он видел, как затухала надежда в глазах матери, что она, интересно, там себе напридумывала? Что Даниэль его внебрачный сын? Мать могла, она любитель слезливых сериалов. Конечно, Никита не жаловался на отсутствие женщин, но не до такой степени, чтобы потом ему свозили детей со всей страны, тем более, из-за ее пределов.

Тут же вспомнилась американская миллиардерша со скурпулезным подсчетом его вероятных любовниц, надо же, как ее проняло, ему вот глубоко наплевать, сколько любовников было у самой Фон-Россель, ему бы как-то собраться с духом и побыть в этой роли хотя бы однажды.

Никита представил лицо матери, скажи он ей, что Даниэль сын женщины, получившей то самое наследство, из-за которого погибла его Саломия. Нет, не стоит, она и так расстроилась, услышав как мальчик говорит с матерью и как официально держит себя с ней Никита. Конечно мать себе уже насочиняла, но вот их схожесть с мальчишкой сомнений не оставляет, и причина здесь может быть только одна, ее как раз и собирался проверить Никита. Отправил Семаргину сообщение и поднялся из-за стола.

— Пойдем, пловец, будем выдвигаться за город.

Мать точно себе напридумывала, потому что прощаясь с мальчиком, вдруг порывисто его обняла и надолго задержала в объятиях.

— Приезжай к нам в гости, Данечка, ты обещаешь?

Через несколько кварталов их догнал Семаргин. Никита вышел из машины, за ним выпрыгнул Данька.

— Привет, боец! — присел возле него Димка. — Ты меня помнишь? Дмитрий на серебристом «мерсе»?

— Помню, — несмело улыбнулся Данил и снизу вверх посмотрел на Никиту, будто ища поддержки, — я тогда еще решил, что вы меня украли.

— Чего ж тогда так послушно сел в машину? — удивился Димка.

— Я не сразу подумал, а когда мы приехали в тот большой дом.

— Отстань от парня, Димыч, — нетерпеливо осадил его Елагин.

— Ладно, давай тогда заново знакомиться, — протянул ему руку Семаргин, — Я Дмитрий, Серебристый Мерседес. Как индейский вождь.

— А можно я тоже буду вас называть Димыч, как Никита? — спросил мальчик. Мужчины озадаченно переглянулись, Димыч почесал в затылке.

— Можно, отчего же нельзя?

— Все, мы поехали. Данил, садись в машину, — скомандовал Никита, они попрощались с Семаргиным, и Никита взл курс на выезд из города.

«Ну, что скажешь?» — написал Елагин, пока стояли на светофоре. Ответ пришел незамедлительно.

«…!»

«Раньше не замечал?»

«Не рассмотрел».

«Ок, я наберу».

Привез Данилу, высадил у ворот и отъехал только, когда убедился, что тот поднялся на крыльцо, а потом сразу нажал на вызов. Семаргин тут же откликнулся.

— Ну, Никитос, ты меня убил. Пацана и правда будто с тебя отксерили, — озадаченно заговорил лучший друг. — Если б я не знал, кто его мамка, точно решил бы, что твой.

— Моим он никак быть не может, но я вот, что думаю, Димыч. А что, если ее муж внешне похож на меня, может она потому и выбрала меня в качестве мишени?

— Все может быть, — Никита прямо видел, как нахмурился Димыч. — Нужно узнать, кто был ее мужем и вообще, откуда она, как ее звали раньше, до наследства.

— Правильно сечешь, — одобрительно кивнул Никита, — вот этим ты и займешься, считай, время пошло.

— Ты отпустила с ним Даниэля? Ты в своем уме, Сальма? — Вадим злился, и Саломия хорошо чувствовала это даже через экран смартфона.

— Следи за тем, что ты говоришь, Вадим, сделай одолжение, — холодно ответила она, — Данил мой сын, и отпустила я его с собственным отцом. Или я должна была позвонить и спросить твоего разрешения?

— Но ведь Елагин…

— И с Елагиным я буду разбираться сама.

— Я как чувствовал, не хотел, чтобы ты сюда возвращалась, я бы и сам справился, — в его голосе явно сквозило раздражение, и Саломия устало опустилась на стул. Вадим в последнее время стал слишком ее утомлять, может, стоит отправить его обратно?

— Послушай, я тебе очень благодарна за участие, но Елагины это мое личное дело.

— Скажи еще, семейное, — он разошелся не на шутку, Саломия даже отодвинула телефон подальше.

— Может, и семейное, — усмехнулась, — тем более тебе не стоит вмешиваться.

— Так может ты и с тендера снимешься? Ты хоть представляешь, какие за нами стоят люди, и сколько нам это стоило?

— Нам? — она выгнула брови, стараясь вложить в интонацию побольше язвительного недоумения. И насмешки тоже.

— Прости, тебе, конечно же тебе.

Вот так всегда Вадим неизменно тушевался и мямлил, стоило ей ненавязчиво напомнить, чьими деньгами он периодически пытался распоряжаться. Пожалуй, пусть в самом деле возвращается в Штаты. А тот тем временем сменил тактику, этого у Вадима не отнять, он прекрасно чувствовал настроение Саломии.

— Я просто ревную тебя, — зашептал он в трубку, — ты же знаешь, как я жду, что ты передумаешь, Саломия…

— Не смей меня так называть! — взвилась она, а потом увидела, как по дорожке бежит ее сын, поминутно оборачиваясь, чтобы помахать рукой отъезжающему Хаммеру. Бросила в трубку: — Данил вернулся, позже созвонимся.

И пошла навстречу ребенку.

— Мама, мама, смотри, мне Никита подарил, это покемон, смотри, какой смешной! Я думал это зайчик! Мы были у Никиты дома, у него такая хорошая мама, она очень добрая, сказала, что я могу называть ее тетей Ирой или бабушкой, а еще у него есть настоящая бабушка, только я ее не видел, она старенькая совсем. И друг у него классный, он мне разрешил себя Димычем называть… Мамочка, что с тобой, почему ты плачешь? — испуганно звал ее сын, а Саломия и хотела успокоиться, чтобы не пугать ребенка, да не могла.

Она рыдала, сидя на полу и уткнувшись лбом в диван, одной рукой закрывая лицо, а другой сжимая желтого покемона, который по праву теперь принадежал их с Никитой сыну.

С самого утра шел снег. Никита потому и выехал пораньше, чтобы не застрять потом за городом. Не то, чтобы он так рвался встречать Новый год в чьей бы-то ни было компании, но и в сугробе сидеть в новогоднюю ночь в его планы не входило.

Никита больше не любил Новый год. Он всегда считал его семейным праздником и долго встречал с родителями, даже когда друзья начали собираться в компании, лишь несколько раз изменил традиции из-за Марины. А когда у Никиты появилась своя собственная семья, он думал, что встреча Нового года станет их собственной традицией, но семью у него отобрали, и с тех самых пор Никита Новый год не встречал. Ни разу.

Звали родители, звал Димыч, да и остальные друзья приглашали каждый год, но Никита отказывался. Его семья осталась в пепле сгоревшего дома, и там же было похоронено его сердце, а потому уютные семейные праздники больше не для него. В новогоднюю ночь он ложился спать, будто это был обычный выходной, на следующий день ехал поздравлять родителей, а вечером отбывал в отель, купленный после первой крупной сделки.

Он запрещал себе думать о Саломии, но сейчас она вспоминалась ему постоянно. Первое время Никита не разрешал ни матери, ни домработнице притрагиваться к ее вещам, пока однажды не понял, что каждый раз, открывая шкаф, видит ее платья и нижнее белье, и перед глазами вновь встает догорающий дом.

Он сложил в чемодан все вещи и рисунки Саломии, оставив только один, тот самый, на котором она успела дорисовать татуировку. Так ему проще было думать, что его жена просто уехала, бросила его, но может быть когда-нибудь ей захочется вернуться… Рисунок в рамке и под стеклом висел над кроватью, и ни одна женщина за все эти годы не переступила порог его спальни.

После того, как экспертиза подтвердила, что женщина, тело которой было найдено в доме, была беременна, а драгоценности, найденные на ней, Никита опознал, дело стремительно стало спускаться на тормозах с нарушением всех юридических процедур.

Юра прямо сказал Никите, что это распоряжение сверху, потому как дело тянет на висяк, а висяки начальство не любит. Исполнитель найден, им был назначен хозяин дома, сгоревший вместе со своей пленницей. Причина возгорания – взорвавшийся газовый баллон, хотя первоначально экспертиза установила умышленный поджог, вследствие которого и взорвался баллон.

Потому Димка и пошел работать к брату в милицию, чему только способствовало высшее юридическое образование, они с Юркой рыли долго, пока не отгребли от начальства, на Димыча даже завели уголовное дело за превышение полномочий. И тогда Никита пошел с тем, что было нарыто, к отцу.

Сын генерала Елагина обратился к давнему другу своего отца, тот помог, Димку отпустили, а дело вернули на доработку. То, что они с Димычем сделали после, а точнее, сделал лично Никита, особого облегчения ему не принесло, но ни единого раза он не пожалел о содеянном, и сон его ни разу не был потревожен муками совести. Семаргин ушел из милиции, ставшей полицией, и возглавил службу безопасности в компании Никиты и Глеба…

Никита гнал мимо устланных белым покровом полей и понимал, что волнуется. Хотя почему, ведь Данька обрадуется подарку! Этот удивительный мальчишка обладал поистине уникальным даром — он умел очень живо и неподдельно радоваться любой ерунде, и благодаря ему Елагин ощущал, будто что-то в нем постепенно просыпается после многолетнего сна.

Он словно пробыл в оцепенении не восемь, а все сто, триста лет, застыл, покрывшись толстым панцирем, через который не пробивались ни звуки, ни слова, ни чувства. А теперь пацирь пошел трещинами, и Никита знал, что стоит распрямить затекшие конечности, можно стряхнуть с себя эту многолетнюю защиту, вот только пока не торопился.

Димыч так ничего и не раскопал о прежней жизни американской наследницы и об отце Даниэля, правда, прошло не так много времени, но скорее всего, дело было безнадежным.

— Если бы она здесь вступала в наследство, я бы уже все знал, а так ничего, — разводил руками друг, и Никита сам понимал, что если Сальма Фон-Россель позаботилась о конфиденциальности информации, то они ничего не узнают, а она позаботилась, и очень серьезно.

Никита продолжал возить Даниэля в бассейн, а потом придумывал всевозможные предлоги, чтобы побольше времени провести с мальчишкой — то обед, то мороженое, то новый мультфильм, который так понравился Елагину, что он искренне обрадовался, когда узнал, что там есть еще две части. И самое поразительное, Сальма никак не препятствовала этим поездкам, главное, чтобы Никита вовремя доставлял ребенка домой.

— Никитка, не прикипай к нему, увезет она пацана, что ты делать будешь? — предостерегал Димыч, а потом набирал полные легкие воздуха и выдавал: — Тебе своих заводить пора. Отпусти Саломию, ты ни ей, ни себе покоя не даешь.

Никита признавал правоту друга и в последнее время стал всерьез задумываться о ребенке. Нет, жениться у него и в мыслях не было, он даже представить не мог рядом с собой женщину — не на одну ночь, а на всю жизнь. Есть ведь программы суррогатного материнства, многие известные мужчины не стеснялись пользоваться услугами суррогатных матерей, но стоило не далее как вчера заикнуться об этом Семаргину, он тут же об этом пожалел. Друг сначала покрутил пальцем у лба, потом обложил матом, а потом принялся выговаривать:

— Ты что, Никитос, как ты без женщины ребенка растить собираешься? Няня, бабушка — это все не то. Ну как ты собственного ребенка матери лишишь, ты бы видел, как они возле мамок быстро засыпают. Я полночи носился, и песни пел, и стихи читал, а Светка только на руки взяла, сразу брык и спать!

И без того красный после парилки Димыч в обмотанном на бедрах полотенце смотрелся дико комично, шуруя от стенки к стенке и приобретая совсем уж багровый оттенок. Они по традиции провожали старый год тридцатого декабря в сауне, раньше чаще с девушками, а после того, как Димыч женился, вдвоем.

— Слушай, может тебе жениться на нашей Фон-Россельше, а? — тем временем продолжал вышагивать Димыч, пока Никита, откинувшись на спинку дивана, наблюдал за этими маятниковыми движениями. — Она может и неплохая девчонка, обозлилась на мужиков, потому что муж мудак попался, а тут ты. А вдруг она на тебя неровно дышит, потому и присосалась как пиявка?

Семаргин так воодушевился идеей, что начал увлеченно перечислять преимущества этого союза, но напоровшись на внимательный и выжидающий взгляд приятеля, стух и неуверенно проговорил:

— Ладно, Никитка, ну ее, эту америкоску, может и правда закажи себе мало̀го Елагина с доставкой на дом?

Может и правда, вот только Никита при слове «сын» отчего-то неизменно представлял счастливо улыбающуюся мордаху со щербатой улыбкой. Как вот сейчас, охрана пропустила Елагина, но Хаммер попросили оставить у ворот, и он направился к дому с большим свертком, а навстречу уже мчался раскрасневшийся обладатель той самой улыбки в одном трикотажном спортивном костюме.

— Никита! Ты приехал!

— Данил, вернись, простудишься! — выскочила на крыльцо такая же раздетая Сальма, и Никита мысленно вновь поразился, насколько юной она казалась. А потом отбросил в снег сверток и подхватил на руки подбежавшего мальчика.

— Данька! Ты правда простудишься! — расстегнул куртку, запахнул полы вокруг обхватившего его за шею мальчишки и замер, вслушиваясь, как бьется в районе гортани собственное сердце при виде такой неподдельной и искренней радости.

Данил дышал ему в шею, а Никита прижимался щекой к теплой макушке и с удовольствием вдыхал запах, казавшийся ему удивительно знакомым, как будто это его собственный запах. Димыч говорил, что свои дети пахнут по-особому, и если у Никиты когда-нибудь будут дети, то они будут пахнуть именно так, самим Елагиным.

