Я не Монте-Кристо

Глава 44

— Сынок, тебе там не холодно? — Никита взглянул на Данила в зеркало внутреннего обзора и, получив отрицательный ответ, вновь переключил внимание на дорогу.

Саломия с тайным удовольствием смотрела на лежащие на руле руки, ей всегда нравилось наблюдать за руками Никиты, что она не видела за тем окном? Никита вез Саломию и сына к родителям, и хоть она дала согласие, все равно чувства ее обуревали самые разные. И отказаться нельзя, уже две недели, как они снова вместе, а навестить родителей так и не собрались.

Конечно, Саломия могла сослаться на свое положение, Никита и слова поперек бы не сказал, но она не смогла, особенно после того, что тот ей рассказал. Они сейчас во всем старались уступать и идти друг другу навстречу, хотя вопросы предстояло решить важные и глобальные. И их было много.

Однозначно Вадима стоило отстранить от управления компанией, здесь Саломия легко согласилась, но она собиралась сохранить за ним долю в бизнесе, и здесь уже пришлось уступить Никите. Во всем остальном он старательно дистанциировался от участия в бизнесе бывшей и будущей жены, но она не теряла надежды спихнуть в конечном итоге управление на него. Поначалу Саломия попыталась заманить его инвестициями в елагинские проекты.

— Мия, давай договоримся сразу, к финансам Фон-Росселей я не хочу иметь никакого отношения, — предупредил ее бывший и будущий супруг, и Саломие оставалось только вздыхать, надеясь на то, что когда родится дочка, он оттает и станет относиться к состоянию Фон-Росселей более благосклонно.

А еще она надеялась на своих юристов. Им было дано задание так составить брачный контракт, чтобы Елагин сам не заметил, как принял в управление компанию со всеми вытекающими последствиями. Но прежде им предстояло пожениться.

Во избежание бюрократических проволочек было решено не восстанавливать брак, идентифицируя Сальму Фон Россель с Соломией Елагиной, а заново заключить брак между Фон-Россель и Елагиным. Свадьбу собирались гулять в «Иллюзии» на Мальдивах, взять с собой планировали родителей и Семаргина с семьей. Саломия по-прежнему стеснялась своих шрамов, потому и круг гостей был настолько суженным.

Никита и здесь не вмешивался, сказал лишь, пусть ходит как хочет. Без повязки, с повязкой, в парандже, в скафандре. Как ей комфортно, так пусть и ходит, для него она в любом случае самая красивая и единственная. Это было самое главное, поэтому дома она не пряталась, но на людях все же предпочитала прятаться под маской.

Жили они в квартире Никиты, Саломия предлагала поселиться в ее особняке, но Никита не захотел. От города далеко, иногда ему нужно задержаться в офисе, придется приезжать домой ночью, и Саломия безропотно подчинилась. Зато он предложил проводить там выходные, и вот уже вторую неделю с вечера пятницы по утро понедельника они втроем уезжали за город.

Даньку временно поселили в гостиную. Почему временно, потому что Елагин собрался строить дом, и Саломия снова с ним согласилась, хотя вполне могла купить готовый. Но для него было важно сделать это самому, и она не перечила. Правда, выбирать участок под застройку зимой было как минимум недальновидно, поэтому договорились, как только сойдет снег, вернуться к этому вопросу.

— Какой ты хочешь дом? — спрашивала Саломия.

— Такой, чтобы мне не пришлось бродить по дому в поисках тебя полдня, — отвечал Никита, — или тебе хочется что-то монументальное?

Саломия отрицательно качала головой, она так и не привыкла к огромным особнякам Фон-Росселей, слишком им там с Данькой было пусто и одиноко, а Никита добавлял:

— Я хочу натыкаться на детские игрушки, все время видеть тебя, обнимать тебя. Ну выстроили родители трехэтажный дом, а теперь он зачем им нужен? Разве что внуков есть куда подбрасывать.

И Саломия снова соглашалась со своим любимым мужчиной. Когда Даньку отселили, тот сначала надулся, но Никита нашел самый действенный способ — ложился спать вместе с сыном на диване в гостиной и не уходил, пока мальчик не засыпал. Случалось, засыпала в ожидании Никиты сама Саломия.

Она уже почти научилась справляться со своим чувством вины, но когда эта парочка смотрела вместе мультики, ей приходилось особенно тяжело. Данил обнимал отца за шею, прижимался щекой к лицу Никиты, и так они могли просидеть больше часа. Елагин при этом блаженно жмурился и наблюдал за экраном, приоткрыв один глаз. Он нередко начинал дремать, тогда Данька пальцами расклеивал отцовские глаза, и Никита покаянно клялся: «Что ты, сынок, я не спал и все видел, там были пингвины! Вот только куда они делись, я так и не понял?»

Сын отца прощал, кратко разъяснял, куда делись пингвины, и оба Елагина продолжали просмотр, а Саломия убегала в кухню. Она вообще заметила, что Никита почти не называл сына по имени, только «сынок», а тот в свою очередь, лишь только отец переступал порог, без устали сыпал: «Пап, а ты меня завтра отвезешь в школу?», «Пап, а ты научишь меня так подтягиваться?», «Пап, а мы пойдем в кино?», и Никита от этого бесконечного «пап» плавился на глазах.

Впрочем, он точно так же млел, укладываясь вечером на живот Саломии, и с серьезным видом рассказывал животу, как прошел его день. Ей было смешно и щекотно, а Никита шикал и утверждал, что она не дает ему общаться с дочерью. Саломия за всю жизнь не встречала мужчин, так повернутых на своих детях, как ее Никита, и со вздохом признавала, что у таких, как он, детей должно быть много по определению.

Она все-таки уговорила Никиту посетить ее могилу, точнее, той девушки-наркоманки, которую похоронили вместо нее. Елагин согласился только потому, что там же была похоронена бабушка Саломии, а саму он ее на кладбище в жизни бы не отпустил.

Букета купили два, хоть Никита и морщился, но Саломия настояла, пусть взамен драгоценностей, но девушка пыталась спасти Саломию, хотелось ее отблагодарить.

— Надо снести этот памятник к чертовой матери, — хмуро проговорил Никита, глядя на черный полированный камень с портретом Саломии, а потом выдохнул гулко, будто дракон, обнял Саломию со спины и спрятал лицо в мех ее шубы.

— Нужно просто сменить фото и табличку, — возразила она, прильнув щекой к припорошенным снежной крошкой волосам мужа. — А памятник красивый, мне нравится.

Елагин посмотрел на нее, как на сумасшедшую, и поспешно увел с таким видом, будто она планировала здесь остаться. Возле могилы бабушки Саломия от души наревелась, при этом ей было ужасно жаль Никиту, который стоял рядом мрачный и хмурый, поддерживая ее под локти. Здесь он тоже ни разу не был, родители Никиты ухаживали за могилой бабушки, они тоже планировали поставить памятник, но их опередили сотрудники одного из агенств ритуальных услуг.

Конечно, Саломия сама заказала и оплатила изготовление, установку памятника и даже уход за могилой, но пришла сюда впервые. А потом они поехали в квартиру Саломии, ту самую, в «профессорском» доме. Тут она прорыдала не меньше часа, периодически замолкая, а потом снова захлебываясь слезами. Никита молча дал ей выплакаться, крепко обнимая и покачивая, как ребенка.

— Родители считали, что у вас объявились родственники, потому что в квартире сменили замки, — Никита поглаживал ее волосы, когда она, успокоившись, лежала у него на плече.

— Нет, какие родственники, я унаследовала квартиру, мои поверенные сменили замки и наведывались в квартиру. Я хочу оставить ее как память о них с дедушкой.

— Любимая, мне нужно кое-что рассказать тебе, — Никита продолжал гладить ей волосы, — ты должна это знать, хоть лично я бы предпочел больше никогда о ней ничего не слышать.

— Ты о ком, Никита? — удивленно подняла на него глаза Саломия.

— О твоей родной бабушке, Урсуле Фон-Россель.

— Разве так бывает? — только и смогла выговорить Саломия, когда Никита закончил рассказ.

— Как видишь, — усмехнулся Елагин, — мы все были шокированы не меньше.

Саломия растерянно оглядывалась по сторонам, ей казалось, все вокруг теперь выглядит другим, словно сместилось под другим углом. Да, она давно знала, что ее бабушка и дедушка — «приемные», но то, что старуха Елагина ее родная бабушка, не укладывалось в голове.

— Теперь мне стало ясно, почему ее так подкосило известие, что у Фон-Росселей появилась наследница, она понимала, что это ее внучка, но то, что это ты, ей не могло явиться даже в самой кошмарной фантазии, — мрачно заключил Никита. — Ее ведь тогда на время парализовало после инсульта.

— Она пыталась со мной связаться, — ошеломленно прошептала Саломия, все еще не в силах прийти в себя, — но я дала распоряжение, чтобы ее письма даже не вскрывали, а всю элекронную почту отправляли в спам.

— Мия, — Никита взял ее за руку и накрыл сверху ладонью, — я это тебе рассказал не для того, чтобы распускать сопли, а потому что ты имеешь право знать. Но не более. Я категорически против, чтобы она виделась с Даниэлем. Мой ребенок стал причиной того, что она сделала с вами, поэтому она не увидит моих детей, я просто не позволю. Отец мечется, терзается, а для меня все однозначно, ее для меня больше не существует.

— Она ведь любила тебя, Никита, ты сам говорил? — подняла Саломия на него заплаканные глаза и ужаснулась, каким адским огнем полыхнул его взгляд.

— Любила? Значит, у нас с ней слишком разные представления о любви. Ты вообще помнишь наш контракт, Мия? Он был так составлен, что ни ты, ни наши дети не имели никакого права на мое имущество, зато я при разводе получил бы все твое наследство. Я хотел изменить контракт, чтобы наш брак стал равноправным. А если бы ты вдруг решила меня бросить, твое наследство осталось бы тебе и сыну, вот чего она не могла допустить, — Никита упорно избегал называть старшую Елагину бабушкой, и добавил уже тише: — Я не говорил тебе, чтобы ты не волновалась лишний раз, а выходит, лучше было рассказать. Тогда бы ты так легко не поверила Беккеру.

— Она хотела как лучше для вас, для Елагиных, — бесцветным голосом ответила Саломия, и Никита взвился, сжав до боли ее руку, будто в тисках.

— А меня она спросила, что для меня лучше? Это хорошо, что тобой заинтересовался Беккер, что ты оказалась настоящей наследницей, а что было бы с тобой, будь ты обычной девочкой, «с улицы», как она тебя называла? Ты сейчас бы лежала вон под тем гранитным памятником вместе с нерожденным Данькой, а я постепенно продолжал бы сходить с ума. Она чуть не разрушила мою жизнь, так где ты здесь увидела любовь, Мия?

Саломия с ужасом вгляделась в ставшие почти черными от гнева и боли глаза, обхватила его за голову и прижала к себе, целуя и стараясь успокоить. Их обоих трясло, Никиту от гнева, а Саломию от той безысходности, что звучала в его голосе. Наконец, Никита встал и поднял с дивана Саломию.

— Чем больше я думаю, тем больше склоняюсь к мысли, что должен Беккеру, — хрипло сказал он, — еще немного, и я начну за него в церкви ставить свечки.

Теперь Саломия ехала к родителям Никиты с самыми сумбурными чувствами, но все же, в последний момент решилась и взяла с собой то, что забрала из бабушкиной квартиры. Старуху Елагину еще после памятного разговора с Никитой увезли с очередным инсультом, у нее отнялась речь, все тело сковал паралич, так что, скорее всего, она до сих пор в больнице.

Саломия вздрогнула, увидев знакомые ворота и крышу дома, куда пришла в качестве фиктивной жены Никиты восемь лет назад. Когда переступала порог, даже зажмурилась от переполнявших ее чувств и едва не повернула обратно, остановил идущий следом муж.

Елагины ждали в холле, оба не слишком изменились, разве что появилось несколько морщинок у Ирины и добавилось седины у Александра. Саломия встретилась с ними глазами, и сердце ухнуло куда-то вниз. У Ирины глаза уже были на мокром месте, при виде Саломии, намеренно не ставшую надевать повязку, она негромко охнула и прижала ладони к губам, а потом увидела Данила, шедшего за руку с Никитой.

— Ласточка моя, — воскликнула она, присаживаясь на корточки, — моя заинька, иди скорее сюда, ты таки наш, моя крошечка!

Данил засопел и бочком подобрался к Ирине.

— Здравствуйте. Я знаю, что вы моя бабушка!

— Бабушка, конечно, я твоя бабушка, родненький, — и притянула к себе. — Иди ко мне!

Александр смотрел на Саломию с некоторым ожиданием, и она встала как истукан, не в силах сдвинуться с места, тем временем он начал сипло, потом прокашлялся и повторил:

— В общем, ребята, если я начну рыдать как малолетка на мелодраме, прошу меня извинить, я не знаю, что еще можно сказать.

Саломия решилась первая, шагнула к Александру и тут же оказалась прижата к массивной груди. Какие же они сильные, эти Елагины, ее сын тоже вырастет таким здоровым мужиком?

— Простите меня, — пробормотала она, пряча мокрое лицо.

— За что ты просишь прощения, деточка? Это мы у тебя в ногах валяться должны. Это ты нас прости, и в первую очередь, меня, дурака старого, — говорил Александр сдавленно, гладя Саломию по голове, как ребенка.

— За то, что поверила, — продолжала она бормотать, чувствуя себя удивительно уютно в его крепких объятиях. Следом Ирина обняла Саломию, а старший Елагин сначала присел на корточки и озадаченно уставился на притихшего Даньку, затем поднял брови и обвел жену с сыном потрясенным взглядом.

— Вы серьезно оба? У вас еще оставались сомнения? Да это вылитый наш Никитка, ну ты даешь, сын, он же с тебя слизан, как переводная картинка. Отца на вас не было, — проворчал дед и протянул внуку широкую ладонь: — Привет, младший Елагин! Я твой дед Саша.

— Я не младший, — немного свысока ответил Данил, чинно пожимая протянутую руку, — у меня скоро сестра будет, вот она будет младшей.

И оказался под потолком в крепких руках деда Елагина.

— Никита, я хочу кое-о-чем попросить Саломию, — прокашлявшись, начал Александр, но сын тут же его перебил.

— Если ты о ней, то…

— Дослушай, — попросил отец, и вспыхнувший было Никита умолк. Вся семья сидела за столом в гостиной, Данька с довольным видом слизывал с блинчиков сгущенку. — Мать дома, я забрал ее из клиники. Она здесь, на втором этаже, я нанял сиделку. Врачи говорят, уже не встанет.

— Нет, — упрямо качнул головой Никита, и Саломия положила руку ему на локоть.

— Дай отцу сказать, милый.

Никита схватил ее за руку и крепко сжал, старший Елагин благодарно кивнул.

— Это твое право, сын, я не отрицаю, но… Я после ее признания достал бумаги отца, он был очень скурпулезен и все раскладывал по папкам. Я знал, что есть отдельная папка по Урсуле, он в самом деле искал ее дочь, твою маму, Саломия, но раньше мне это было не интересно, а теперь я все прочел. И знаете, я понял, что он знал. Мать недаром говорит, что он догадался, и она права, слишком много всяких запросов и бумаг я нашел в папке. Он выяснил, отчего умерла Нина, моя настоящая мать. У нее был врожденный порок сердца, даже если бы мать… Урсула… в общем, если бы ей была оказана помощь, скорее всего, она бы умерла, а меня отправили в детдом. И даже останься она живой, не факт, что у нее хватило бы духу прийти к отцу, все-таки мать… А, ладно, она все равно моя мать, пойми, Никита, она дала мне настоящего отца, а то, что она меня не любила — так они оба такие были с отцом, я никогда не чувствовал себя обделенным. И по отношению к тебе таким не был. А если бы не было путаницы с документами, и отец нашел бы твою маму, Саломийка, у меня была бы сводная сестра, и вы с Никитой тоже считались бы сводными.

— Меня бы тогда вообще на свете не было, — ответила Саломия, раздавленная этими скупыми признаниями. Он был прав, во всем прав, и к своему сожалению, она больше разделяла позицию свекра, чем мужа. — Мама вышла замуж за соседского парня, они рано поженились, он был против того, чтобы она танцевала дальше, и они очень быстро разошлись, я его даже не помню. Их семья выехала, а у мамы появился Джованни, мой отчим. Я поднимусь к ней, Никита, — повернулась она к мужу, лицо которого сразу стало каменным, — тем более, что я все равно собиралась это сделать. Только, можно вас попросить пойти со мной? Мне не хотелось бы оставаться с вашей мамой наедине.

Саломия вопросительно посмотрела на Александра, тот молча поднялся и подал ей руку. Перед дверью в комнату она замешкалась лишь на секунду, прижимая к себе пакет, а затем расправила плечи и решительно переступила через порог.

Старуха Елагина лежала у окна, она еще больше стала походить на высохшую мумию, вот только теперь уже на неживую. Саломия жадно вглядывалась в морщинистое лицо, она знала, что похожа на отца, потому искала там вовсе не себя, и ничего не находила, но когда желтые веки приоткрылись, Саломия вдрогнула, поймав на себе впившийся горящий взгляд.

Все-таки, они были похожи, мать и дочь, и если бы мама дожила до ее дней, наверное тоже была такой же. Саломие невольно вспомнились слова отчима Вадима, когда тот встретил их в клинике. Пусть между ними было мало общего, но теперь Саломия точно знала, кому они с матерью были обязаны тонкой талией, высоким ростом и горделивой осанкой.

Она рассматривала старуху, которая принесла ей столько стараданий, но как ни пыталась, никаких чувств, кроме жалости, та у нее не вызывала.

— Здравствуйте. Я пришла, — начала говорить, почувствовала, как к горлу подкатывается ком и поспешно сглотнула. Лежащая перед ней старуха была абсолютно чужой, зато на ум пришла та, которая стала ее настоящей бабушкой, по-настоящему родной. — Я пришла сказать, что не держу на вас зла. Я знаю, что вы моя… — она снова сглотнула и продолжила уже решительнее, — родная бабушка, но так сложилось, что у меня была была другая бабушка, и дедушка тоже. Вы не должны жалеть, они маму очень любили, когда она погибла, дедушка не смог этого пережить, так что не терзайтесь понапрасну. И меня они любили, поэтому простите, вы для меня навсегда останетесь бабушкой моего мужа. Но я хочу сказать, что прощаю вас. А это вам.

Саломия достала из пакета детскую фотографию матери и поставила рядом на тумбочку так, чтобы Елагиной было хорошо видно, а потом протянула Александру увесистый альбом.

— Это мамин альбом, я не могу подарить его вашей маме, но я хочу, чтобы она увидела, что ее дочь была счастлива в нашей семье.

С этими словами Саломия круто развернулась и вышла из комнаты, не в силах смотреть на слезы, сплошными дорожками бежавшие по похожим на пергамент щекам. Ей больше не хотелось никаких семейных разборок, хотелось прижаться к своему мужу, обнять сына и ни о чем не думать. Ее догнал Александр, поймал руку и поцеловал.

— Спасибо тебе, девочка.

Саломия лишь молча кивнула в ответ.