Я уйду с рассветом

XI

Меня разбудил чей-то смех. Все еще находясь во власти сна, я вытянул руку, но нащупал рядом с собой лишь пустую и холодную постель. Там, где раньше спала нежная теплая женщина, не было никого. Я перевернулся на спину, окончательно проснувшись, и почувствовал едкую горечь на языке.

Бледный свет холодного дня за окном рассеивало серое небо, контрастируя со снежным покрывалом на земле. Я положил руку на грудь и на миг представил, что вместо бьющегося сердца там лишь зияющая пустота. Но потом ощутил, как кровь пульсирует по его камерам. Кислота забурлила в желудке, и я, скинув одеяло, поднялся на ноги.

Одевался я механически, пока снова не раздался смех. Я перекинул подтяжки через плечи и выглянул в окно. Но никого не увидел.

Я пошел на кухню, где, тихо напевая, хлопотала мать. «Пуччини», — определил я, хотя мать фальшивила и местами вообще не попадала в мелодию. Я поцеловал ее в макушку, она протянула мне кружку с чаем.

— Мам.

— Тебе надо поесть, сынок.

В последнее время мой желудок не отвергал только чай. У меня совсем не было сил, и я чувствовал, как все больше слабею. Я понимал, что не имею права сдаваться, но кислота у меня в желудке никак не отступала. Я быстро опустошил кружку.

— Может, попозже поем. Где Оуэн и отец?

— Во дворе. Ночью опять шел снег, — улыбнулась мама.

Я шел по тихо скрипевшему снегу, проваливаясь по щиколотки. Я отыскал их по раскатам смеха: оба были за домом, поглощенные сражением. Дед кидал во внука маленькими легкими снежками. Оуэн в ответ швырял в деда комки снега, которые не держали форму и рассыпались. Рианнон с лаем носилась кругами вокруг этой парочки, подпрыгивая в воздух и норовя схватить зубами падающие снежинки.

Я загляделся на сына и не заметил летевшего в меня снежка, пока тот не угодил мне прямо в лицо. Смех и лай стихли одновременно, я вытер лицо рукавом тулупчика. Отец глядел на меня с деланым выражением невинности, а сын — раскрыв рот и округлив глаза.

Радость на его лице сменилась нерешительностью, и я внезапно вспомнил, как утром он тянул меня за рукав со словами: «Папа, папа, пойдем во двор, поиграем». А я отмахнулся от него и повернулся на другой бок.

Оживившись, я сказал себе: «Довольно!» Хватит упиваться горем. Я присел и слепил комок, достаточно крепкий, но не слишком, чтобы не причинить боль жертве. Вставая, запустил его и попал Оуэну прямо в грудь, снежок взорвался и окутал его облаком снежинок.

Моргая глазами и вытираясь, он грохнулся на зад. А потом, издав боевой клич, достойный лучших кельтских воинов, вскочил на ноги и бросился на меня. Я позволил ему повалить себя на землю и забросать пригоршнями снега. Он хохотал, а Рианнон с лаем носилась вокруг.

Когда из моей груди вырвались первые смешки, мне стало стыдно. Казалось, эти звуки пронзают мне сердце, но пока я, смеясь, барахтался в снегу с сыном, вся сердечная боль куда-то ушла.

Я пробудился так резко, что зашелся в приступе кашля.

Тут же рядом возникла Шарлотта, которая помогла мне сесть и дала попить из фляжки. С жадностью поглощая прохладную воду, я чувствовал, как успокаивается мое саднившее горло. Я попытался осмотреться, в глазах жгло, их щипало, и все вокруг расплывалось. Шарлотта протянула мне носовой платок, я полил его водой и протер лицо и глаза.

— Полевой госпиталь устроили в соборе, — объяснила она. По обе стороны нефа и в центре стояли ряды коек, врачи-и медсестры еле протискивались между ними. — Ожогов у вас нет — только подпалины и волдыри. Но врачи беспокоились за легкие. И, кстати, могу поклясться, того доктора я уже где-то встречала…

Я попытался заговорить, но из горла вырвались лишь каркающие звуки.

— Попейте еще, — уговаривала Шарлотта, присев на край койки. — Вы меня напугали. Когда здание начало рушиться… — Она отвернулась, на минутку примолкла и, глубоко вздохнув, указала подбородком на другую сторону нефа: — Похоже, нашему псу больше нравится врачевать, чем воевать. Он тут прошелся по всему залу, ни одного пациента не пропустил.

Пудель лежал на коленях у одного из раненых, и тот поглаживал его по голове. Простыня, прикрывавшая его ноги, после коленок словно проваливалась. Раненый, должно быть, поймал мой взгляд, потому что посмотрел на меня и кивнул.

— Сколько людей погибло? — Хриплый шепот обдирал мне горло.

Шарлотта повернулась ко мне:

— Двое. Раненый и врач. Последний раз их видели на третьем этаже.

Я кивнул. Я знал, что произошло с раненым.

— Однако спасены почти сто пятьдесят человек.

— А нашли, кто… — Кашель заклокотал в легких, и я отпил еще глоток из фляжки. — Нашли тех, кто стрелял по больнице?

— Нет. Сопротивление вышло из-под контроля. Полковник был прав. Тут словно революция бушует.

Голос мой по-прежнему едва слышно хрипел, но кашель утих.

— Долго я тут нахожусь?

— Меньше суток. Пожар случился вчера.

В голове вновь зазвучал смех сына. Я свесил ноги вниз и опустил голову, пережидая, пока перед глазами перестанет плыть и восстановится равновесие. Мои руки по локоть были покрыты россыпью волдырей.

— Мы задержались. Нам надо…

Шарлотта положила мне на колени стопку одежды: запасной комплект, приготовленный мною для путешествия. Между майкой и брюками лежала кобура с люгером.

— Все остальное выбросили. Одевайтесь и уходим отсюда.

Мы продвигались на восток сквозь колонны войск, которые направлялись на север вслед за отступавшими немцами.

— Спроси меня кто, я сказала бы, что войне конец. А вы как думаете?

Вши вперемежку с крысами, пыль и грязь, перемешанные с кровью, свистящие над головой снаряды и желтый газ, накрывающий окопы, — вот что заполняло мою память. Я запустил пальцы в шерсть Отто и постарался отделаться от этих воспоминаний.

— Это зависит от того, не остановят ли их у порога Гитлера.

— Кто их остановит? Немцы?

— Нет. Те, кто ведут эту войну за своими письменными столами.

Я опустил руку в карман, и меня пронзила тревога, когда я нащупал там пустоту. Пальцы не ощутили хруста бумаги, и сердце чуть не выпрыгнуло из груди, прежде чем я вспомнил, что на мне другая одежда.

— Я сохранила письмо.

Услышав спокойный голос Шарлотты, я посмотрел на нее. Не отрывая глаз от узкой колеи, она протягивала мне конверт. Я собрался было взять его, но тут рука у меня задрожала. Мне пришлось сжать пальцы в кулак и подождать, пока пройдет слабость.

Письмо было теплым. Я расправил потертые края и засунул его в карман. Потом положил руку поверх кармана и прощупал бумагу сквозь слой ткани.

— Забыла вернуть обратно вашу сигарету.

— Неважно. Я не курю.

Шарлотта бросила на меня быстрый взгляд и улыбнулась. Темное крыло брови приподнялось, и она вновь уставилась на дорогу.

— Я знаю.

Мы двигались вдоль Роны, проезжая мимо разоренных ферм и деревень. По мере нашего продвижения на восток горы становились все выше, пологие склоны уступали место скалам, наблюдавшим за нами, будто безмолвные часовые. Я сверял путь по карте.

Русло реки извивалось в северо-восточном направлении к горному массиву Юра. Следуя по пути, огибавшему основания скал, мы все больше отдалялись от реки. Густой лес подступал к самой дороге с обеих сторон, но на подъезде к деревне перед лесом встала каменная стена.

Бальм-ле-Гротт представляла собой сеть узких улочек и каналов. Дома были приземистые, из выбеленного солнцем и отполированного временем камня. Все ставни, выкрашенные в розовый цвет, были наглухо закрыты.

В деревне стояла пугающая тишина. По улицам не носились дети наперегонки с собаками, и за ними с порога не наблюдали их матери, вокруг домов не разгуливали в поисках корма куры.

Шарлотта переключила скорость, и теперь машина еле ползла. Люгер лежал наготове у меня на коленях.

— Как-то здесь не по себе.

— Так и есть. — Я пригляделся к верхушкам крыш и входным дверям, утопавшим в тени. — Поезжайте до самого конца. А затем пройдемся пешком.

Моя спутница припарковала скорую на северной окраине деревни, у фермы восемнадцатого века. Пока она обездвиживала машину, мы с Отто совершили обход угодьев. Ухоженные сады, овощи еще в земле, созревшие под жарким солнцем плоды на ветках. В саду, разбитом сбоку от главного дома, на деревьях висел несобранный урожай персиков; яблони и груши стояли в ожидании наступления осенних и зимних холодов. У одного из деревьев оставили грубо сколоченную лестницу, а на заднем крыльце — корзину со срезанными цветами, поникшими и пожухлыми. На мой стук в дверь никто не ответил.

— Тут все кажется таким… идиллическим. Не тронутым войной, — заметила Шарлотта, присоединившись ко мне. Она нахмурилась, осматриваясь вокруг. — Будто все куда-то вышли на минутку.

— Очень странно. Но все жители не могли исчезнуть, кто-то должен был остаться.

Мы прошли до южной границы и проверили западную часть деревни, улицу за улицей, но так никого и не обнаружили. Ни одна дверь не отворилась для нас, но некоторые были приоткрыты, и Отто, носом отодвигая их, входил внутрь. Всякий раз, как мы с псом осматривали пустующее помещение, Шарлотта, нервничая, ожидала нас на пороге.

По всему было видно, что это место покидали в спешке. В тарелках на столе гнила каша. Словно металлический труп, прямо на улице на боку валялся детский велосипед. На полу в лавке остался рассыпанный мешок картошки.

Мы прошлись по извилистым тропинкам вокруг прилегавших ферм и перешли через небольшие каналы до самой реки, но и там никого не встретили.

Когда мы вернулись на главную улицу, солнце уже село за горизонт и спускались сумерки. Вечерний ветерок раздувал подол Шарлоттиного платья. Внимание Отто привлекло какое-то трепыхавшееся на булыжной мостовой существо, и пес пустился за ним в погоню. Шарлотта последовала за следом. Она присела, чтобы проверить, что он там поймал. Когда я подошел к ним, она встала и протянула мне находку.

Тонкий носовой платочек белого цвета, ажурный и покрытый изящно вышитыми цветочками и инициалами «СМК». Этот женский аксессуар был испачкан грязью и бурыми пятнышками. Кровь.

— Что же здесь произошло? — прошептала Шарлотта.

Я не мог ей ответить.

Старый фермерский дом тоже был пуст, хотя и чисто убран: каменные полы на нижнем этаже выметены, огромный очаг — холодный, но вычищен от золы. С открытых балок потолка не свисало ни единой паутинки.

Когда я поднимался наверх, ступени скрипели подо мной, но перила были полированными. Деревянные полы на втором этаже, хотя и ровные, немного прогибались под ногами. Стены в спальне были оклеены обоями в сине-белую полоску. Кровать осталась неубранной, на спинке висела женская ночная рубашка, шелковая с кружевами. Второй спальней, похоже, не пользовались, однако она была девственно чистой: ни пылинки на камине, ни складочки на идеально заправленной кровати. Еще одна комната на втором этаже служила кабинетом. На письменном столе разложены аккуратные стопки бумаг, на полках — книги в кожаных переплетах. На столе среди бумаг пристроилась изящная чашка на блюдце. Я сунул в палец в чай — давно остыл. Подойдя к приоткрытому окну, раскрыл его пошире.

Окно выходило в сад, и я увидел, как в уходящем свете дня между деревьев расхаживают Шарлотта и Отто. Она собирала в подол спелые персики. Когда они проходили под ветвями, возвращаясь в дом, молодая женщина подняла голову и помахала мне рукой.

Мы встретились в кухне. Она раскладывала добычу на столе, стоящем в центре помещения.

— Не думаю, что хозяева, кто бы они ни были, стали бы возражать, что я сорвала самые зрелые.

Еще она прихватила пару помидоров, перец и кабачок.

— Если они вернутся, вряд ли будут горевать из-за столь ничтожной недостачи.

Шарлотта посмотрела на потолок.

— Тут как везде?

— Да, никого. Завтра обойдем восточную половину деревни, но сомневаюсь, что это что-нибудь даст.

— По крайней мере, мы должны отыскать пещеры. Они где-то рядом. — Она сняла с крючка медную кастрюлю. — Сходите в кладовку.

Кладовка обнаружилась под лестницей, там хранился скромный запас провизии. Я отрезал четыре толстых ломтя окорока и треугольник сыра, остальное не тронул.

Пока Шарлотта готовила ужин, я зажег в кухне лампы и вышел посидеть на крыльце. Я скормил Отто два ломтя окорока, он аккуратно брал из моих пальцев кусочек и, сполна насладившись им, возвращался за следующим.

Примостившись на ступеньке, я поглядывал за каменную ограду, окружавшую лужайку перед домом. Однако ни один огонек так и не зажегся. Мне послышался рокот мотора на дальнем конце деревни, но он тут же стих. Я расстегнул рубашку, чтобы иметь доступ к люгеру, и стал ждать. Но все было тихо. На Бальм-ле-Гротт опустилась ночь, и мы с пуделем вернулись в дом.

Наша трапеза — все эти ароматы, стол с настоящей тарелкой и столовыми приборами — показалась мне роскошью. Я взглянул на Шарлотту: она прикрывала глаза, смыкая губы на зубчиках вилки. Увесистые персики были такими сладкими и сочными, что я уговорил сразу три. И даже отложил просушиться косточки, задумав прихватить их с собой и посадить дома.

Лампа уже начинала гаснуть, пока мы прибирали после ужина, расставляя все по местам. Шарлотта сходила на колонку и принесла ведро воды; я запер двери, и с зажженной лампой мы отправились наверх. Отто клацал по ступенькам впереди нас. Шарлотта налила воды в рукомойники, стоявшие в спальнях, пока я зажигал лампу в спальне с сине-белыми обоями.

Пудель прыгнул на кровать и со вздохом улегся посередине. Шарлотта взяла шелковую рубашку, пощупала ее и, сложив, поместила на пуфик, стоявший перед туалетным столиком.

— Не могу представить, что заставило их покинуть это место, — произнесла она, окидывая взглядом со вкусом обставленную спальню.

— Может, у них не было выбора.

Она кивнула, ее лицо выражало тревогу.

— Надеюсь, завтра нам удастся найти ответы.

— Я тоже.

— И вашего сына.

— Так и есть. Nos da,[46] Шарлотта.

— Спокойной ночи, — прошептала она. При слабом свете лампы глаза ее показались черными.

Я удалился в другую спальню, поставил лампу на ночной столик и присел на край кровати. В груди все сжималось, когда я вытаскивал из кармана письмо. С осторожностью я развернул потрепанный листок.

Я сглотнул комок в горле и смотрел на письмо, пока буквы не начали расплываться у меня перед глазами, затем поднес к лицу и понюхал. Если запах моего сына и зацепился за бумагу, когда он выводил эти слова своим быстрым наклонным почерком, то теперь уже давно улетучился. Сейчас бумага пахла только едким дымом, который пристал ко мне. Я вновь сложил письмо и, спрятав его поглубже в карман, потер щеки, скривившись оттого, что щетина царапала ладони, и вздохнул.

На туалетном столике рядом с тазиком, наполненным Шарлоттой, лежали кусок мыла и полотно. Мне стало гораздо легче, когда я смыл копоть пожара и дорожную грязь. Отеки на челюсти и на виске спали, и кожа приобрела зеленовато-желтый оттенок. Ссадина на виске заживала, а вот плечо и волдыри на руках воспалились и болели.

В верхнем ящике комода я обнаружил набор для бритья и смог наконец избавиться от надоевшей щетины. Когда я брил шею, по дому прокатился вибрирующий звук. Я замер и посмотрел на закрытую дверь. Снова раздались звуки, мелодичные и резонирующие, — кто-то неуверенно перебирал клавиши. Я закончил бритье и накинул, не застегивая, рубашку поверх майки, оставив подтяжки болтаться. Люгер покоился в кобуре у меня на боку. Рокот мотора, то ли действительно услышанный, то ли почудившийся прежде, беспокоил меня.

Когда я бесшумно открывал дверь, звуки начали складываться в мелодию. Печальные, проникновенные ноты, поддерживаемые мягкими ровными низкими аккордами. Я шел на рефрен через прихожую в кабинет. Дверь была приоткрыта, из-за нее струился золотистый свет. Я толкнул ее.

Шарлотта сидела за пианино в дальнем конце комнаты. Лампа, которую она принесла из спальни, стояла на крышке инструмента и отбрасывала свет на черно-белые клавиши, склоненную голову и порхающие пальцы.

Отто растянулся позади банкетки. Когда я появился, он поднял голову, но тут же опять успокоился. Шарлотта сидела ко мне спиной, ее мокрые волосы рассыпались по плечам. Узкая линия спины мягко повторяла силуэт скрипки. Моя спутница наклонялась к инструменту, извлекая музыку из старых клавиш.

Я прислонился к дверному проему и прикрыл глаза. Послезвучия печальной мелодии проникали в сердце, переплетаясь с эмоциями и воспоминаниями.

— Dadi, а где мамочка?

Я не мог ответить ему, я только смотрел, не отрываясь, на простой камень, отмечавший место, где она лежала. При мысли, что ее красивое мягкое тело похоронено в холодной сырой земле и постепенно превращается в тлен, меня подташнивало. Крик или стон, точно не скажу, заклокотал у меня в груди, я почувствовал сверлящее желание броситься на землю, чтобы разгрести ее голыми руками и добраться до своей любимой. Мною овладел гнев, за которым по пятам следовало отчаяние.

— Dadi. — Голосок был тоненький и смущенный. Маленькая ручонка уцепилась за мои пальцы. Сын потряс мою руку, пытаясь привлечь внимание. — Dadi, где мамочка?

Я посмотрел на ребенка отсутствующим взглядом. На его поднятое ко мне личико падали капли дождя, и внезапно меня остро ранило то, чем я гордился прежде. Сын был точной копией меня: те же темные волосы и зеленые глаза, упрямая челюсть. Я отчаянно искал в нем хотя бы намек на красоту Айлуид, и сердце сжалось, когда я увидел сходство лишь с самим собой.

— Ее нет, — вымученно прошептал я.

— Она скоро вернется, — с невинной уверенностью сказал он. Мальчик был не в состоянии осознать всю тяжесть трагедии, заключенной под политым дождем холмиком земли. — Мамочка всегда возвращается. И она всегда просит меня присматривать за тобой, когда ее нет. — Он засиял и залился звонким смехом. — Я говорю ей, что она такая глупая! Ведь ты — мой dadi, а не я — твой!

Я опустился на корточки и обнял сына, прижимаясь к его маленькому тельцу и отголоскам смеха Айлуид, звучавшим в смехе Оуэна.

— Надеюсь, я вас не разбудила.

Голос Шарлотты заставил меня встрепенуться и оторваться от дверного косяка. Я потер воспаленные глаза.

— Вовсе нет. — Последние звуки музыки все еще висели в воздухе. — Что это было?

Она пересела, пристально изучая мое лицо, и ничего не сказала о влаге, которую я ощущал на щеках.

— Переложение «Вокализа» Рахманинова. Но, боюсь, я растеряла все навыки.

— Напротив, это было прекрасно, — произнес я хрипло.

Потом вошел в кабинет, выдвинул стул из-под письменного стола и развернул его к пианино. Шарлотта наблюдала, как я усаживаюсь.

— Как вы занялись контрабандой предметами искусства? — спросил я.

Она быстро посмотрела на меня и отвернулась, заправляя за ухо прядь волос.

— Так получилось помимо моей воли. Я этого не планировала.

— Но и не отказались.

— Поначалу, когда прошли первые слухи о вторжении нацистов, я просто помогала перевозить коллекции из Лувра в загородные шато.

— Чтобы они не попали в руки к немцам?

Она кивнула.

— И чтобы уберечь их от бомбежек. Мы начали в тысяча девятьсот тридцать восьмом году и к сентябрю тридцать девятого по большей части вывезли самые ценные работы. Они были надежно спрятаны в сельской местности. Я думала, что на этом все закончится. — Шарлотта помолчала. — В сентябре сорокового нацисты приказали открыть музей, но галереи оказались пустыми. Все путеводители были на немецком, а открытие — чисто символическим. Я не желала участвовать в этом фарсе и поступила в Американскую службу скорой помощи. — Нахмурив брови, она сложила руки на коленях и принялась их рассматривать. — Я рассказывала вам, как нацисты разграбили собрания влиятельных еврейских семей и торговцев искусством.

— Я помню.

— Но не упомянула, что все украденные коллекции хранились в Лувре. Нацисты реквизировали галереи ближневосточных древностей и закрыли доступ туда сотрудникам музея. Они использовали эти помещения под склады и демонстрировали там экспонаты крупным начальникам, которые приезжали за шедеврами для своих коллекций. — В ее голосе звучали горечь и отвращение. — Месье Жожар знал, что у меня есть собственная скорая, и, когда он обратился ко мне и рассказал про конфискации, отказать я не могла. — Она глубоко вздохнула и напряглась. — Я… втерлась в доверие к нацистским чиновникам в музее и работала с ними, составляла каталоги похищенных предметов искусства, которые вывозились в Германию. — Она беззвучно провела рукой над клавишами, не дотрагиваясь до них. — При первой возможности мы вместе с сотрудниками музея и партизанами изымали объекты из хранилищ нацистов и отправляли их в тайники во Франции.

Ее лицо исказила мучительная гримаса, и мне расхотелось продолжать расспросы.

— Вы вели себя очень смело.

— Целых четыре года я перевозила пленных из лагерей в госпитали. А когда люди выздоравливали, мне приходилось возвращать их в ад, где они были обречены голодать, гнить и умирать. — Шарлотта сглотнула. — Вплоть до осени сорок второго я прятала картины и небольшие скульптуры под фальшивым полом в кузове. По пути я встречалась с… — Она отвела взгляд в сторону. — Я встречалась со связным. Он и его товарищ забирали груз и транспортировали его дальше, к тайному убежищу.

Я оперся локтями на колени и потер подбородок. Меня поразил осторожный тон Шарлотты и то, как она избегала смотреть мне в глаза. Ее связным был Оуэн.

— А что произошло в сорок втором? — без нажима поинтересовался я.

— Однажды мои связные не вышли на контакт. К тому времени участвовать в подпольном вывозе экспонатов стало очень опасно. Другие люди, храбрее меня, готовы были продолжать это дело. Но я знала, что сломаюсь под пытками, если попаду в лапы к немцам, поэтому решила дальше не рисковать.

Несколько долгих мгновений она сидела молча. Тишину нарушало лишь сопение Отто.

— Хочу попросить вас кое о чем, — наконец проговорил я.

Отсутствующий взгляд потух, и Шарлотта вопросительно взмахнула ресницами.

— Поиграйте для меня.

Ее лицо осветилось улыбкой, словно цветок под теплыми лучами солнца:

— Ну конечно!

Она повернулась лицом к клавишам, а я закрыл глаза и слушал, как ее пальцы извлекают из инструмента звуки музыки.

С востока деревню окружали крутые утесы. Когда мы повернули на узкую аллею, отходившую от главной дороги, Шарлотта дотронулась до моей руки:

— Рис, посмотрите туда.

Я прищурился: под лучами утреннего солнца на склоне утеса темнела массивная, величиной с собор, пещера. У входа, сливаясь со скалой, стояла часовня.

— Великолепно… — выдохнула моя спутница и вытянула шею, чтобы как следует рассмотреть постройки.

К входу в часовню вели каменные ступеньки, высокие, крутые и узкие. Мы взбирались по ним, стараясь держаться подальше от краев.

Внутри часовни было довольно тесно, и я зажег фонарь, осветив помещение. Гобелены истрепало время, фрески на стенах выцвели настолько, что различить изображенных на них святых, мадонн и пророков было практически невозможно. Молельные скамейки покрылись слоем пыли. Здесь уже долгое время никто не бывал.

Выйдя из часовни, я безуспешно попытался разглядеть внутреннее пространство пещеры. Слабый свет моего фонаря не проникал в темные глубины подземелья, несмотря на выгодную точку обзора.

— Никогда не видела ничего подобного, — проговорила Шарлотта. — Как думаете, она далеко уходит?

Я посветил на сводчатый потолок над нами. Скала была сплошной, и пещера вела вглубь нее.

— Стоит выяснить.

Мы спустились по ступеням и вошли в пещеру. Подобие тропинки уводило нас все дальше к сердцу утеса. Вечером лучи закатного солнца осветят подземное царство. Мы добрались до каменного обвала в глубине просторной каверны, и здесь без фонаря было не обойтись.

В старом обвале обнаружились грубо вырубленные ступени. Шарлотта подняла руку и скомандовала Отто:

— Место, мальчик! Не хочу потерять тебя там, внизу. Место! Bleib!

Пес протестующе заскулил, но покорно ждал, пока мы карабкались по необтесанным ступенькам. По мере подъема потолок становился все ниже, и стены смыкались, выводя нас к высокому естественному карнизу в следующей пещере.

Там было прохладней, в темноте слышалось, как где-то капает вода. Абсолютную черноту нарушали только слабый свет у нас за спиной и зыбкий луч фонаря.

Гнетущая атмосфера давила на меня, я закрыл глаза и почувствовал, как колотится в груди сердце. На лбу выступили капельки пота.

— Рис?

Голос спутницы заставил меня очнуться, и я открыл глаза, медленно дыша через нос. Стоя у входа, я посветил во вторую пещеру, и Шарлотта охнула. Каверна уходила внутрь скалы от обрыва, где мы стояли, и разветвлялась на спутанные лабиринты. Над нашими головами раздалось хлопанье крыльев; Шарлотта в испуге уткнулась мне в плечо.

Я посветил на потолок: он оказался ниже, чем я думал. Кулаки сжались, и я сглотнул внезапно образовавшийся зловещий комок в горле.

— Это всего лишь летучие мыши…

Что-то прошмыгнуло у наших ног. Шарлотта вскрикнула и бросилась вдогонку.

— Отто!

Мне пришлось схватить ее за руку, чтобы она не свалилась, пытаясь поспеть за пуделем. Я направил луч фонаря на пса и проследил, как Отто проворно спустился с выступа и метнулся в один из тоннелей.

— Рис, он там заблудится!

Я продолжал светить на вход в тоннель, в котором исчез пудель. Через минуту его темный силуэт отделился от тени. Он подал голос, и лай эхом отразился от стен пещеры.

— Нет, он пытается нас куда-то повести. Пойдем за ним! Будь осторожна и не отставай.

Спускались очень медленно. Дождавшись, когда мы достигнем сырого дна пещеры, Отто побежал вперед. Тоннель, широкий у входа, дальше сужался. Шарлотта прижималась к моей спине, и мне приходилось заставлять себя дышать ровно. Звук капели становился громче, заглушая пульсацию в ушах.

Тоннель выходил на вершину террасы. Вода скапливалась на бесцветных выступах и стекала вниз по скале. В свете фонаря камни казались белыми.

Мы обогнули пещеру вдоль края. Под ногами было угрожающе скользко, но уровень воды не поднимался выше, чем на несколько сантиметров.

Из пещеры вели два тоннеля, один — настолько низкий, что я мог бы лишь ползти по нему. По его дну текла мелкая подземная речушка. Отто нырнул во второй. Там я сумел выпрямиться в полный рост, но он был так узок, что протиснуться удавалось только боком.

Я слышал, как дыхание с сипом и хрипом вырывается из моей груди. Ладонь, державшая фонарь, взмокла.

Пристроившись на узкой и неудобной стрелковой ступени окопа, я отключился от бормотания окружающих и прикрыл глаза от слабого полуденного света. Рядом со мной Артур играл на пибгорне,[47] так что с закрытыми глазами я легко мог представить родные горы и овец на пастбищах. Я погрузился в полудрему. Когда же я в последний раз как следует высыпался? Сон был непозволительной роскошью, усталость стала нашей постоянной спутницей, так же как тоска и страх.

Я предавался воспоминаниям о доме, замедлив дыхание и пытаясь расслабить напряженные мышцы тела. Я чувствовал аромат остывающего хлеба, испеченного матерью; слышал, как отец играет на скрипке, видел, как отблески огня пляшут на полированном дереве инструмента и смычке. Воздух был чист и свеж до боли в легких. Перед моим взором за горизонт волнами простирались горы. Кожа у Айлуид была мягкой, а улыбка — красивой.

— Налет!

На фоне воя летящего снаряда крик показался шепотом. Я скатился со стрелковой ступени, упав на руки и колени. Деревянный настил окопа давно исчез в слякоти. В момент попадания снаряда я лежал лицом в грязи, прикрывая голову руками.

Земля пошатнулась, вспучилась и взорвалась с такой мощью, что казалось, наступил конец света. Стенка окопа вздыбилась, и сверху посыпались куски земли. Между лопаток меня огрел мешок с песком, пригвоздив к земле и вышибив дух. А потом, словно из прорвавшейся дамбы, посыпались тела людей, которые были набиты в вырытое укрытие, как сельди в бочку.

Задыхаясь и захлебываясь грязью, я закричал. Комья земли и мертвецы хоронили меня заживо…

— Рис?!

Благодаря мягкому окрику Шарлотты я осознал, что стою как вкопанный, сжав колени, чтобы они не подогнулись. Потолок проседал все ниже, а лай Отто в темноте отдавался от стен, будто барабанная дробь.

— Рис… — Пальцы Шарлотты сомкнулись на моей кисти, успокаивая трепещущий луч фонаря. — Давайте вернемся наверх.

Во рту у меня пересохло, и, прежде чем заговорить, я вынужден был несколько раз сглотнуть.

— Нет. Мы уже столько прошли.

Она разжала мои скрюченные пальцы и забрала фонарь.

— Я пойду первой и дам знать, если проход станет слишком узким.

Она пошла впереди, я мог дотянуться до нее рукой, а она — предупредить о поворотах и изгибах лабиринта. Этот путь продолжался, казалось, целую вечность. Наконец Шарлотта произнесла:

— Здесь поосторожнее. Дальше проход расширяется, но сейчас будет особенно узко.

Скала упиралась мне в спину, а когда я протискивался через узкую щель, шершавая стенка царапала грудь.

— Чуете запах? — прошептала Шарлотта.

Зловоние разлагающейся плоти и гниющих ран, пороха и раскаленного металла. В одно мгновение стена передо мной превратилась из твердой скалы во влажную грязь, кишащую вшами и крысами, насытившимися кровью.

— Рис, вы чувствуете этот запах?

Я потряс головой, прогоняя воспоминания об окопах, и протиснулся вслед за своей спутницей через сужение. Дальше проход действительно начал расширяться. Отчаянный лай Отто неожиданно перешел в завывания, и я ощутил запах, о котором говорила Шарлотта.

Она ускорила шаг.

— Отто! Ко мне, мальчик!

— Шарлотта, погодите! — От вони мой разум внезапно прояснился. — Не надо…

Повернув за угол, она споткнулась о препятствие у входа в следующую пещеру и, вскрикнув, упала. Когда я подошел к ней, она, странно подвывая, пыталась подняться, но рухнула мне на ноги. Я поймал ее за локоть и помог встать. Она прильнула ко мне, уткнувшись лицом в грудь.

Падая, Шарлотта уронила фонарь, и он лежал, лучом осветив мертвые тела, распростертые на полу пещеры.