Я уйду с рассветом

XXIII

Мы со скорбью давние попутчики. Но теперь мне пришлось столкнуться с ней в непривычном обличье. Когда я потерял Айлуид и близнецов, а позже и отца, меня переполняли боль и гнев. Скорбь походила на дикого зверя, мечущегося в груди, прогрызающего сердце, воющего и озлобленного.

Новая же скорбь не оставила во мне живого места. Как будто с меня заживо содрали кожу. Мое разбитое обескровленное сердце продолжало биться просто по привычке, а не из желания жить. Прежде скорбь была исступлением и мукой, теперь же уподобилась пронизывающему ветру, который проносится над пустыней. Я был совершенно опустошен. Стоило расслабиться, и я бы утонул во всепоглощающем отчаянии. Но я не мог позволить себе поддаться чувствам теперь, когда от меня зависела жизнь других.

Северин с криком проснулась в ночи. Ее всхлипывания разрывали мне сердце, когда я думал о том, что ей пришлось пережить. О том, что пришлось выдержать Оуэну.

Она вцепилась в мою руку, дыхание у нее было сбивчивым, лицо — мокрым от слез. Я пододвинул стул к ее кровати и рассказал о детстве Оуэна, о смышленом, пытливом и заботливом парнишке, каким был мой сын. Когда Северин наконец начала засыпать, я попытался убрать руку, но она ухватилась за нее и открыла глаза.

— Вы заберете меня домой? — прошептала она с мукой в голосе.

Несмотря на страшные синяки и ссадины, несмотря на дитя, жившее у нее под сердцем, она оставалась юной девушкой, которой едва исполнилось двадцать лет.

— Заберу. Отсюда до Парижа всего два дня пути. Как только ты поправишься…

— Нет. Не в Париж. — Она сглотнула. — Мы с Оуэном собирались после войны вернуться домой. К нему домой, к вам. Он часто говорил об этом. — Я отвернулся, чтобы не показывать эмоций, и тогда она нерешительно дотронулась до моей руки. — Вы не против? Вы этого не хотите? Я не…

Я бережно сжал ее пальцы, тонкие, как у ребенка. Она носила в себе частицу моего сына — единственную связь с мужчиной, которым он стал после того, как я изгнал его.

— Я хотел бы отвезти тебя домой.

Улыбка у нее была робкой, жалкой тенью ее прежней улыбки, я в этом не сомневался. Но плечи Северин расслабились.

На следующий день я начал готовиться в обратный путь. На север, до Западного вала отправлялся военно-медицинский конвой, и они согласились взять нас с собой. Мы разделимся с ними перед тем, как они повернут на восток, а оттуда до Парижа останется один день пути — на северо-запад. Дальше можно найти машину до побережья. Если придется, я угоню лодку и переплыву через Ла-Манш на веслах. Никогда не думал, что до этого дойдет. Но, в конце концов, разве я предполагал, что мне придется проехать всю Францию в грузовике скорой помощи и перейти через заснеженные Альпы.

Я не собирался возвращаться домой без сына. Это угнетало меня, пока я двое суток бродил по улицам Лиона. Я сам не понимал, чего ищу. Найти его тело не представлялось возможным. Северин не знала, где их держали, помнила только, что там было темно и холодно.

На второй день поисков я встретил знакомого:

— Полковник.

Американец изучал меня несколько мгновений, а потом вспомнил:

— Вы приехали на скорой из Парижа. Помогали нам в госпитале.

— Рис Гравенор. — Я взглянул на дюжину солдат, стоявших у него за спиной. Все в полной боевой готовности. — В городе еще остались немцы?

— Мы обшарили каждый закоулок, но говорят, что где-то еще постреливают.

— Можно мне пойти с вами?

Брови полковника удивленно вздернулись.

— Я ищу сына, — продолжил я. — Его держали в гестапо здесь, в Лионе.

Взгляд у американца был проницательным и оценивающим.

— Идите с нами, Гравенор, — сказал он после минутного размышления. — Я слышал, что Мясник и другие отступают к Брюйеру.

Я пристроился к его отряду.

— Мясник?

— Его фамилия Барбье, он возглавлял гестапо здесь, в Лионе. По слухам, прозвище Мясник он получил вполне заслуженно…

Тем временем мы достигли района, от которого после бомбежек остались одни руины. В нужном нам здании, похоже, раньше была школа.

— По нашим данным, он отступает, — продолжал полковник. — Но поступили сведения о какой-то активности тут, на развалинах их штаба. — Полковник махнул рукой, дав своим подчиненным команду выступать вперед. — Ждите здесь, — бросил он мне.

Солдаты рассыпались в цепь и прочесывали район настолько тщательно и согласованно, что сразу стало понятно: они выполняют подобную задачу не в первый раз. Я наблюдал, как они удалились в недра разрушенного здания.

Прошло несколько долгих минут, прежде чем раздался пронзительный свист. Полковник махал мне рукой. Лицо у него было мрачным:

— Мы кое-что нашли.

Он повел меня вниз по осыпающейся лестнице. В подвале обнаружилась тяжелая металлическая дверь. За ней, согнувшись в три погибели, стоял молодой солдат, его рвало.

Полковник сжал его плечо.

— Фрицы, мать их! — выругался юнец, вытирая рот тыльной стороной ладони.

— Пойди наверх, подыши, сынок. — Полковник посмотрел на меня: — Надеюсь, вашего мальчика там нет.

Чтобы войти в тесный тайный проход, пришлось пригнуть голову. И в то же мгновение меня сразила сильнейшая вонь.

Я чуть не задохнулся, пока выбирался из-под груды разлагающихся тел солдат, брошенных на месте гибели. От того, кто висел у меня на закорках, воняло так же, хотя он был еще жив. Пока жив.

Я слышал собственное дыхание и чувствовал омерзительный запах, который пропитал все вокруг. Артур застонал, и тут я услышал их: они говорили по-немецки.

Подхватив Артура на руки, я рванул под ненадежный покров леса. Большинство деревьев скосило так же безжалостно, как и людей. Я надеялся, что нас прикроют вечерние сумерки.

Но в темноте я не заметил глубокой выбоины в земле. Когда почва ушла из-под ног, мне пришлось сжать зубы, чтобы не завопить. Мы кубарем скатились в яму, на нас посыпалась земля, наши руки-ноги перепутались.

Я выпустил Артура, и хотя мое падение смягчили тела, покрывавшие дно траншеи, оно буквально вышибло из меня дух. А от вони, исходившей от покойников, меня чуть не вывернуло наизнанку.

Где-то рядом стонал Артур. Я с усилием поднялся и побрел, наступая на трупы, к нему. Даже слабого света хватило, чтобы разглядеть ужас, написанный на его лице. Он хрипел, я приподнял его и прислонил к своей груди. Ноги у него запутались, так как пуля, засевшая в позвоночнике, сделала его конечности бесполезными.

— Это… совсем не то… — он задыхался, — приключение, которое ты мне обещал…

Я вцепился в лохмотья, оставшиеся от его формы, и прижался лбом к его лбу.

— Прости меня. Мне не следовало уговаривать тебя ехать со мной.

Он беззвучно усмехнулся.

— Но… если это было… приключение, я не мог отпустить тебя… одного.

Я с трудом сдержал рыдание, поднимавшееся из груди.

— Тихо, тихо. Я слышу, как они ходят по лесу.

— Рис…

Я отпрянул и посмотрел на него.

— Не отдавай… меня… им. Покончи с этим… сейчас.

— Нет, Артур, нет. Не проси меня об этом.

Из уголка его рта текла кровь.

— Прошу…

Я уставился на него. Его нежное лицо сплошь покрыли морщины. Я так хорошо знал это лицо, прямо как свое. Они с сестрой были очень похожи. Мы с Артуром все делали вместе, мы родились с разницей в несколько дней и дружили с детства. Я всегда был ведущим, а он следовал за мной. Всегда.

Даже в этом аду.

Дрожащей рукой я достал нож из ботинка. Его лицо расплывалось у меня перед глазами.

— Женись… на моей сестре… когда… вернешься… домой, — с трудом выдохнул он.

— Я и так собираюсь, — пообещал я.

— Уже… братья.

— Братья. Навсегда. — Мое горло сдавил ком. — Теперь закрой глаза.

— Спаси…

Лезвие вошло между ребер прямо ему в сердце и прервало его на полуслове. Он испустил последний вздох, и его голова упала мне на плечо.

Я вытащил нож и, обхватив Артура обеими руками, прижал к себе. Так я и сидел, раскачиваясь взад-вперед. Меня колотило мелкой дрожью. Грудь ходила ходуном, словно кузнечные мехи. Окопная вонь забила глотку и глубоко впиталась в кожу. Когда она наполнила меня до краев, я закинул голову и завыл, изрыгая проклятия в черное небо.

— Здесь тупик. — Я сморгнул, вернувшись в реальный мир. Полковник указывал направо. — Похоже, эти помещения использовали под склады и спальни. Остальные… Идите сюда.

В тоннелях стоял дух страдания, страха и боли. По мере того, как мы продвигались по подземным переходам, эта вонь усиливалась.

Я дышал ртом, медленно и неглубоко, но все равно чувствовал вкус отчаяния. Я концентрировался на каждом шаге, не сводя глаз со спины полковника, шедшего впереди. Таким образом я старался отвлечься от сжимавшихся вокруг меня стен. Оуэн мог быть тут, а я ни за что не оставлю его гнить в этом жутком месте.

Первое помещение, в которое мы вошли, напоминало контору — непримечательная комната со столом и четырьмя стульями. Один из стульев стоял посередине. Его перевернули, привязали к нему обнаженную девушку и превратили ее в месиво из плоти и костей. Со спины, ягодиц и бедер жертвы была содрана кожа.

— Святые угодники! — выдохнул я и бросился к ней.

Но полковник остановил меня, взяв за плечо:

— Она мертва, Гравенор. Они все мертвы.

Так и было. Все тридцать узников, содержавшихся в полутора десятках камер вдоль длинного узкого коридора, были мертвы. Замученные до состояния искореженных бесформенных груд. Каждого прикончили выстрелом в голову. Мужчины и женщины, молодые и пожилые… Самой юной девушке было не больше пятнадцати, и ей пришлось столько перетерпеть, пока смерть не избавила ее от мучений. Солдат рвало в тоннеле.

— Сэр? — Голос раздался из самой последней комнаты в коридоре. — Вы должны это увидеть.

В центре этого помещения, чуть просторнее прочих, стоял стол, залитый засохшей кровью. На полу лежал распростертый мужчина с черной кровавой кашей вместо лица. Вокруг размозженного черепа валялись обломки стула. На нем была униформа вермахта.

«Он разорвал путы, — прошептала Северин. — И забил охранника до смерти стулом. В нем проснулась дикая ярость, и другие охранники не могли оттащить его…»

Я потер лоб и сжал переносицу. Меня неотступно преследовали эти кровавые пятна на полу.

«Они пристрелили его. Охранники. Они убили моего Оуэна. Нашего Оуэна».

— Я думаю, что мой сын был здесь. Но его нет среди мертвых.

Полковник не спросил меня, откуда я это знаю. Он вывел нас наружу. У всех были напряженные и осунувшиеся лица.

— Передохните, господа, — сказал полковник. — А потом мы вернемся и заберем тела бедолаг.

— Благодарю вас, полковник.

Он обернулся ко мне:

— Мне жаль, что мы не обнаружили вашего сына, но я рад, что его не оказалось в том аду. Удачи вам, Гравенор.

— И вам, сэр.

Полковник глубоко вздохнул и обратился к своим солдатам:

— Пошли, ребята. В таком месте никого нельзя оставлять.

Я брел по улицам города, будучи не в состоянии избавиться от воспоминаний о смердящей комнатенке с залитыми кровью столом и полом. О пустых глазницах и изуродованных телах. О запахе ужаса, который там творился. Меня пошатнуло, и я свернул в переулок, где прислонился к шершавой и прохладной каменной стене. Я давился и кашлял, но завязанный в узел желудок не желал расслабиться и вывернуть содержимое на мостовую.

Я уткнулся в стену лбом. Во мне бушевал гнев. Нестерпимо тянуло ударить кулаком по камню, но кончилось бы это переломом руки, чего я никак не мог себе позволить при данных обстоятельствах. Я закрыл глаза и стал дышать. Гнев постепенно утих, перейдя в оцепенение. Я поймал себя на том, что мне не хватает рядом Шарлотты, ее прохладной ладони на моем плече.

Я выпрямился, заставив себя стоять ровно, и пустился в обратный путь, к больнице. В коридоре около палаты Северин мне встретилась медсестра:

— Вы только что разминулись с другим мужчиной, месье.

Я не сразу понял ее, но как только до меня дошел смысл слов, настороженно обернулся:

— С каким таким другим мужчиной?

Тон моего голоса заставил ее остановиться, она наморщила лоб:

— С тем самым, который привез сюда пациентку несколько дней назад.

Северин не помнила, как она попала в больницу. Я пытался расспросить медперсонал, но никто ничего не знал. Я глянул в пустой коридор.

— Так он был здесь?

— Да. Справлялся о состоянии девушки.

— Я бы хотел поблагодарить его.

И узнать, где он нашел Северин. Это помогло бы мне с поисками.

— Я сказала ему об этом, но он не пожелал остаться.

— Как он выглядел?

Она развела руками:

— Обычно. Не высокий, но и не низкий. Не толстый и не худой. Извините, но я не запомнила никаких особых примет.

Отмахнувшись от извинений, я почесал в затылке.

— Припоминаю лишь его фетровую шляпу. Черную — потому-то я и обратила на нее внимание. — Медсестра произнесла это скептически, видимо, считая черный цвет неуместным. Но я не понял, почему.

Огромными шагами я пролетел коридор и лестницу. Выбежав на улицу, сначала посмотрел на север. Не увидев черной шляпы, взглянул в противоположную сторону и успел заметить, как одетый во все черное мужчина поворачивает на восток.

Я поспешил за ним, перейдя на бег. Завернув за угол, я увидел его и принялся кричать. Однако, повнимательнее приглядевшись к нему, замолчал.

Как и сказала медсестра, он был среднего роста и среднего телосложения. Кроме шляпы, ничто не выделяло его из толпы. Он не прогуливался, но и не спешил, шел размеренным шагом, но при этом целенаправленно, явно зная, куда идет. Мужчина снял шляпу и нес ее, прижимая к боку. Через несколько метров он незаметно, не сбавляя скорости, бросил головной убор на землю.

Я следовал за ним. Помня, что из-за высокого роста виден в любой толпе, я оставался на приличном расстоянии от мужчины, и если и поглядывал на него, то только изредка и невзначай. Он продолжал двигаться на восток, прочь от реки, в том направлении, откуда я пришел.

Толпа рассеялась, я держался поодаль, а когда он остановился, чтобы поговорить с какой-то женщиной, нырнул в подъезд. Женщина была настолько исхудавшей, что платье висело на ней как простыня, сохнущая на бельевой веревке. Больше я ничего не разглядел.

Я прошел за ними квартал — примерно около километра. А потом мужчина завел женщину в какой-то магазинчик, заброшенный и разграбленный. Присмотревшись, я обнаружил на втором этаже окна. Там могла находиться какая-нибудь контора. Или квартиры. Я сразу вспомнил лавочку с красным навесом в Париже на рю Паве. Мне показалось, что это было так давно…

На улице перед зданием никого не было, на верхнем этаже тоже никакого движения не наблюдалось. Я просунул руку под рубашку, достал из боковой кобуры люгер и убедился, что он полностью заряжен. Не сводя глаз с окон, я перешел на другую сторону улицы. По обеим сторонам от магазинчика стояли дома повыше. Мне некогда было выяснять, есть ли в здании черный ход.

Я осмотрел дверь и, поняв, что она не заперта, вошел. Внутри витали запахи затхлости и пыли. Прикрыв за собой дверь, я присел на корточки, ожидая, когда глаза привыкнут к темноте. Все было тихо. Постепенно тени обретали форму — оказалось, что это перевернутые полки. Я выпрямился и, крадучись, пошел вдоль стены. Под ногами хрустело стекло.

Услышав движение, точнее скрип шагов, я замер. Наверху кто-то ходил. Я уставился на потолок, напрягая слух. Оттуда доносились тихие неразборчивые голоса.

А потом раздались крики.