Я уйду с рассветом

XVIII

— Подготовь детей. Нам пора уходить. — Чтобы не напугать малышей, я старался говорить ровным тоном, хотя и задыхался после пробежки.

Шарлотта посмотрела на меня округлившимися глазами:

— Что произошло?

Я взглянул на сидевших вокруг нее ребятишек. Напряжение и страх, все же прозвучавшие в моем голосе, отразились на их лицах.

— Выйдем на минутку.

Шарлотта отложила шитье и последовала за мной.

— Что-то не так, Рис? — Она отряхнула грязь, налипшую на мою рубашку. — Ты ранен?

— Немцы всего в нескольких километрах отсюда.

Она вскинула голову и заглянула мне в глаза:

— В северной долине?

— Так и есть. Человек тридцать, стоят лагерем на дальнем конце ущелья.

— Они тебя видели?

— Нет. Те, которых видел я сам, — нет. Но на высотах могут быть выставлены часовые.

— То есть, возможно, они знают о нас?

— Да. Держу пари, что они отступают и просто пытаются как-то спрятаться и избежать столкновения с авангардом. Но их слишком много. А с детьми на руках…

— Нет, рисковать мы не вправе. — Наморщив лоб, Шарлотта вглядывалась в северную долину. — Ты собери рюкзаки, а я займусь детьми.

Пока Шарлотта надевала на детей плащики и завязывала им шарфы, они беспокойно жались поближе к Отто. В воздухе еще стояла утренняя прохлада. Ничего, как только мы начнем восхождение, они согреются. Шарлотта сняла свои ботинки-оксфорды и переобулась в сапоги с шерстяными носками, которые привезла из Парижа.

У нас имелись шесть матрасов и восемь одеял, инструменты, которые я захватил из сарая, оружие и боеприпасы солдат — из аббатства, аптечка первой помощи — из скорой. Еды нам должно хватить на неделю. В самый маленький рюкзак я засунул одеяла и аптечку, постаравшись не перегружать его, так как нести этот рюкзак предстояло старшему из детей. Продукты, припасы, оружие и матрасы я поровну распределил между двумя другими рюкзаками.

Шарлотта завернула Симону в одеяло и помогла ей забраться в рюкзак. Когда я пристроил его у себя за спиной, моя подруга подняла другой рюкзак и, накинув лямки мне на плечи, уложила его поверх первого, с ребенком.

— Ей удобно?

Я подтянул внешний груз, закрепив его на бедрах. Он опустился довольно низко, но не настолько, чтобы вывести меня из равновесия. Мне приходилось носить овец и потяжелее.

Шарлотта заговорила с девочкой, и из-за спины до меня донеслось приглушенное «Да».

Из одеяла мы соорудили переноску и закрепили ее так, чтобы Шарлотта несла Анну-Мари спереди. Я связал концы вокруг талии — под попкой ребенка — и на спине молодой женщины, между лопаток. На виду осталась только прильнувшая к груди Шарлотты пушистая макушка полугодовалой девчушки.

Я поднял последний рюкзак и поддерживал его, пока Шарлотта прилаживала и подтягивала лямки. Она подвигалась, покрутила плечами, пристраивая груз.

— Ты справишься с обоими? Я могу…

Она дотронулась до моей руки:

— Справлюсь.

Я вгляделся в ее лицо. В неярком свете глаза Шарлотты казались темно-серыми. Она посмотрела на меня:

— Пошли отсюда.

Запрятанная среди деревьев машина не бросалась в глаза, да и в любом случае была выведена из строя. Мы оба добавили на пояс по второй кобуре с дополнительным пистолетом и патронами.

Я показал на дальний край подковы, которой выстроились скалы:

— Идите на юг, к тому хребту. Я вас догоню.

Шарлотта кивнула и свистнула, подзывая Отто. Пудель побежал впереди, а дети зашагали за женщиной. Гуго остановился и побежал ко мне, но Шарлотта поймала его за руку и, спокойно разговаривая, повела прочь.

Я следил за ними, пока они не скрылись под пологом леса. Потом нашел укромное местечко среди деревьев за хижиной, присел и стал ждать.

Шарлотту с детьми я нагнал, когда они углубились в ущелье.

— За нами никто не идет?

— Нет, но костры разводить не будем.

Мы продолжили путь, уходя все дальше и выше в горы. Я занял место Шарлотты, а она замыкала цепочку.

Вести группу детей — все равно что пасти овец: они быстро уплотняются и идут друг за дружкой след в след. Главное — не давать им останавливаться, и следить, чтобы не сбились с маршрута. При наличии обученной собаки это было вопросом взаимопонимания и терпения. Отто не обладал такой выучкой, как мои Бесс и Бракен, однако отлично справлялся.

До выступа мы дошли к середине дня. Там устроили привал, чтобы дети могли отдохнуть перед подъемом. Симона ехала в рюкзаке, не издавая ни звука и не шевелясь. Когда мы с Шарлоттой сняли рюкзак, оказалось, что девочка крепко спит.

Пока я наполнял четыре наши фляжки водой, Шарлотта раздала детям еду. Сама она, взяв лишь персик, заглянула за выступ, чтобы рассмотреть крутое дно расселины, которое лестницей шло вверх, в горы.

— Подъем длинный?

— Несколько километров. Путь очень опасный, будем двигаться осторожно и не спеша. Мы справимся.

Неожиданно Шарлотта улыбнулась мне. И ее улыбка была подобна лучу солнца, прорвавшемуся сквозь серый утренний туман.

— Я верю, что ты со всем справишься, Рис.

Я усмехнулся:

— Никогда не помешает толковый помощник рядом.

Ее лицо смягчилось, щеки порозовели.

— Я рада, что в Париже наши пути пересеклись.

— И всего-то несколько дней назад.

— А кажется, что целая жизнь пролетела.

— Так и есть.

Перекусив, дети сняли плащики, и мы, скрутив их в рулоны, завязали концы наискосок у ребят на груди. Симона забралась в свой рюкзак, и, как только все грузы были надеты и закреплены, мы двинулись дальше.

Детям подъем давался с трудом, так что мы часто останавливались передохнуть. Избежать разодранных ладошек и синяков на ногах не удалось. Однако никто не жаловался, и медленно, но верно мы поднимались все выше и выше.

Отто оказался лучшей нянькой, чем мы с Шарлоттой. Стоило кому-нибудь из детей отстать или чьему-то подбородку затрястись из-за разбитой коленки, он был тут как тут: лизал и тыкался мордой. Пудель лучше справлялся с ролью сиделки, чем боевого пса. И дети, и он бесконечно наслаждались обществом друг друга.

Вертикальный подъем склона начинался с ровной площадки — прочного и гладкого каменного плато метра четыре в глубину и два — в ширину.

Я осмотрел участок, который мы должны были пройти, и перевел взгляд на небо. Солнце садилось на горизонте, свет уходил. Мне припомнился голый пейзаж, ожидавший нас на вершине хребта. До наступления ночи нам не удастся добраться туда. Холодало, ветер усиливался. Если мы закончим восхождение сегодня, то нам придется провести ночь на склоне, не защищенном от стихии.

Я нагнулся и одного за другим поднял всех детишек на площадку. Потом настала очередь Шарлотты. Мы сцепили руки, и я задержал взгляд на собственных пальцах, обхвативших ее хрупкое запястье.

— Останемся на ночевку тут.

Она удивленно распахнула глаза. Потом, ухватившись за мой рукав, посмотрела вниз, на крутой подъем, который мы только что преодолели.

— Надеюсь, никто не ходит во сне.

— Будем сторожить по очереди. Чтобы к нам не подошли незаметно и никто из детей не приблизился к краю площадки.

Она кивнула. Лицо у нее раскраснелось так же, как и у детей, а у меня спина взопрела под рюкзаком. Шарлотта скинула со спины груз и передала малютку старшей девочке, а затем помогла мне освободиться от двух рюкзаков. Симона улыбалась, пока я доставал ее из импровизированной люльки.

Стоило нам перестать двигаться, как нас буквально сковал холод. Мы раскатали плащики и помогли детям одеться, пока они окончательно не замерзли. Я расстелил матрасы подальше от края пропасти, Шарлотта распределила пайки. Проголодавшиеся дети набросились на еду, а потом все, не исключая пуделя, попросили добавки.

Я дозировал питье, чтобы потом не пришлось растапливать снег или пить озерную воду. Каждый получил по чашке воды. Отто напился из моей пригоршни и поспешил проверить, не осталось ли после ребят каких-нибудь недоеденных крошек.

Здесь, на большой высоте, в месте схождения горных хребтов, темнело довольно быстро. Мы не опасались ветра, но даже под укрытием скал воздух был свежим, почти зябким.

У детей слипались глаза, Шарлотта подавила зевок. Я заявил, что дежурю первым. Она так устала, что не пыталась спорить.

В ширину и в длину площадки вполне хватало, чтобы все улеглись бок о бок. Шарлотта устроилась с краю, создав своим телом барьер. Отто растянулся в ногах у детей. Благодаря Шарлотте он заполучил одеяло. Гуго снова перелег, положив на пуделя голову, но на этот раз она осталась под покровом одеял.

— Ты разбудишь меня, чтобы самому успеть немного поспать?

Шарлотта свернулась калачиком лицом ко мне и подложила руки под щеку. Я сидел, прислонившись к стене ущелья.

— Хорошо. Отдыхай. Я тебя разбужу.

Она закрыла глаза и вздохнула:

— Ты ведь не дашь мне свалиться вниз?

Я улыбнулся: она лежала метрах в двух от края.

— Ну конечно.

Губы у нее зашевелились. Я наблюдал, как ее тело постепенно переходит в состояние глубокого сна, как расслабляется лицо.

Темнота сгущалась, становилось все холоднее. Я запахнул тулуп — тот самый, из овчины, который надевал зимой, когда мои холмы покрывались снегом и ветер пробирал до костей. Я прикрыл лицо отворотом, и мне померещилось, что запах родного очага притаился между шерстинок.

Я просунул кисти рук под мышки и, откинувшись к стенке, принялся смотреть на звезды, сиявшие на черном покрывале ночного неба. Время шло, и зрелище, которое я наблюдал, становилось не менее впечатляющим, чем то, что я видел у себя дома. Я разыскал яркую Капеллу, а потом и всех остальных из созвездия Возничего.[77]

— Dadi, покажи мне еще раз, где пастух на небе.

Я пригнулся к Оуэну, положив одну руку ему на плечо, а второй указывая на созвездие.

— Вон там. Видишь? — Я обрисовал пальцем силуэт, по которому располагались основные звезды.

— Я хочу, чтобы он держал овец, а не коз.

Я усмехнулся:

— Тогда допустим, что у него на руках ягнята, а не козлята.

Он помолчал.

— Dadi, а когда у мамы будут детки, ты сможешь нас всех удержать?

Я подхватил его на руки.

— Смогу, machgen i. Вам всем всегда хватит места у меня на руках.

Улыбаясь воспоминаниям, я оглядел своих подопечных. Шарлотта с детьми крепко спали. Когда подул сильный ветер, я прикрыл их плотными шерстяными одеялами с головой. Даже Отто не пошевелился.

Зная, что Шарлотте не понравится, если позволить ей проспать всю ночь, я разбудил ее за пару часов до рассвета, положив руку ей на плечо. Она зарылась поглубже под одеяла перед тем, как повернуться на спину и со вздохом распрямиться.

— Твоя очередь, — прошептал я, чтобы не потревожить детей.

Она села, потерла ладонями лицо и достала из кармана пальто шарф.

— Все в порядке?

— Так и есть. Ночь тиха и прекрасна.

Мы поменялись местами, и я устроился в тепле, оставшемся после ее тела. Она заняла мое место и, замотав шею шарфом, приняла ту же позу: спрятала пальцы под мышками и обратила голову к небу.

Я думал, что не засну, но ошибся. Когда с первыми лучами света я пробудился, небо было цвета кровоподтека, а все вокруг окутали серые тени.

Дети просыпались с неохотой, малышка расплакалась. В утренней тишине крики девчушки звучали оглушающе, и Шарлотта поспешила ее успокоить. Пока она меняла Анне-Мари подгузник, та плакала все громче. Я не сводил глаз с ущелья.

Но как только девочка оказалась сухой, плач прекратился. Шарлотта взяла Анну-Мари на руки, похлопывая ее по спинке, и подняла на меня встревоженный взгляд:

— Ты заметил кого-нибудь?

— Нет. Но это не значит, что плача никто не услышал.

Она накормила детей и пуделя, а я тем временем собрал постели и одеяла. Как только самые младшие заняли свои места в рюкзаке и переноске, мы приступили к опасному подъему.

— Вперед! — скомандовал я псу. — Я пойду за тобой.

Он начал взбираться по крутому склону, я осторожно следовал за ним. По небу румянцем разливался рассвет. В густой тени было все еще зябко. Несмотря на тусклый свет, фонарь зажигать не пришлось.

— Шарлотта, скажи детям, чтобы шли за мной след в след.

Полукилометровый подъем был тяжелым. Трое старших детей справились с моей помощью. Когда мы достигли амфитеатра, там дул сильный ветер. Я отвел ребят подальше от края, затем снял с себя рюкзаки и положил их на землю. Симона спала в своем мешке. Я проверил, как она там, и малышка высунула головку наружу, но тут же юркнула обратно в теплый кокон — ветер хлестнул ее по щекам.

— Сидите тут. Я пошел за остальными.

Старшая девочка кивнула и обхватила руками шею Отто. Дети уселись около рюкзаков с подветренной стороны, но это их почти не спасало.

Я спустился за Шарлоттой и другими детьми. Они с трудом преодолевали путь. Шарлотте приходилось поднимать на следующий выступ каждого в отдельности.

— Далеко еще?

Я нагнулся и подхватил ребенка, которому она помогала.

— Дальше я понесу их сам.

Я четырежды поднимался ко временной стоянке на вершине, перенося детей по одному на спине и оставляя их с Отто и другими ребятами ждать, пока я принесу следующего.

Последним был Гуго. Когда он, улыбаясь, протянул ко мне руки, я улыбнулся в ответ:

— Это мы с тобой уже делали, cariad.

Шарлотта поднималась вслед за мной. Услышав за спиной шорох скатившихся камней, я оглянулся. Она стояла, крепко прижимая к себе переноску с Анной-Мари.

Я тоже остановился:

— Ты поранилась?

— Нет, всего лишь оступилась.

До вершины хребта мы добрались без каких-либо неприятностей и отдохнули там, прежде чем продолжить путь. Мы шли по хребту на север, потом повернули на восток.

Ветер был настоящей пыткой: завывая над горами, он трепал волосы и одежду. Я шел, опустив голову: от ветра у меня слезились глаза.

Вскоре над пиками поднялось солнце, а к тому времени, когда мы достигли вершины, картина вокруг сильно изменилась. Зелени больше не было. Землю усеивали камни, кое-где виднелись буро-коричневатые растения. Островки снега превратились в лужи талой воды. Здесь начиналась зона тундры.

Но и у тундры есть свое незабываемое очарование. Растения, прилипшие к горным трещинам, были одновременно и живучими, и хрупкими. Жизнь продолжалась даже здесь, в безжалостной голой глуши.

Я остановился и посмотрел назад. Дети жались друг к другу, опустив головы и цепляясь за шерсть пуделя. Волосы Шарлотты растрепались, и пряди разлетались, словно ленты. Крича, чтобы быть услышанным, я указал на пик, высившийся над нами:

— Белая Лошадь!

Мы шли по тундре гуськом, склонившись, навстречу ветру, который толкал нас назад. Здесь, на высоте, ветер свирепствовал, но я надеялся, что, как только мы перейдем через гору, склоны обеспечат нам защиту от его неистовых порывов.

К середине дня мы были уже на леднике под вершиной Белой Лошади. Солнце подтопило снежный покров ледника, превратив его в кашу. Прикрывая глаза от слепящего света, я осматривал горные вершины.

— Сюда!

И я повел свое маленькое стадо вверх по каменистому склону, примыкавшему к леднику. Мы оказались на южной стороне вершины. Но я рассчитывал, что, если нам удастся срезать через ледник по диагонали, мы попадем на северную сторону пика — в место поблизости от озера, отмеченного на карте.

Мы шли по хребту, пока не уперлись в поля слежавшегося снега и льда. Я присел, чтобы снять поклажу, и Симона, закутанная в одеяльце, выползла из своего убежища. Шарлотта встала рядом со мной на колени.

— Сумеем здесь пройти? — От ветра ее лицо побелело, а щеки, кончик носа и губы покраснели и облупились.

— Надо будет подготовиться. Мы… — Меня отвлек лай Отто. Обернувшись, я увидел, как Гуго пробует вступить на снежный пласт. — Нет!

Но было слишком поздно. Тонкая корка размякшего снега лопнула под тяжестью ребенка. Он грохнулся на живот, ударившись об лед подбородком, и заскользил вниз. Я выдернул ледоруб, привязанный к моему рюкзаку, и, оттолкнув Шарлотту, бросился за мальчиком.

Ускоряясь, Гуго катился вниз по хребту, оставляя за собой кровавый след. Я не мог за ним угнаться. Он падал все ниже и ниже по крутому участку склона, начинавшегося за вершиной. Ребенок летел молча, но ужас на его лице был громче любого вопля.

Я бросился на наст вслед за ним. Поскольку я был гораздо тяжелее, то и скользил быстрее — и через несколько секунд настиг его. Перехватив протянутую детскую ручонку, я изо всех сил вонзил ледоруб в наст.

Острие впилось в ледник, и мы с резким толчком затормозили, отчего я перевернулся на спину, чуть не выпустив рукоятку ледоруба.

— Все уже хорошо, cariad. Все хорошо, — повторял я, задыхаясь. — Я поймал тебя, поймал.

Отто бросился вслед за нами и теперь лаял, стоя рядом у края ледника. Продолжая держаться за ледоруб, как за якорь, я принялся пробивать пятками снег и лед, чтобы не сорваться, когда буду садиться.

Шарлотта догнала собаку.

— Господи, Рис!

— Стой там! — закричал я. Пудель ступил на лед, но лапы у него расползлись, и он вернулся обратно на твердую землю. — Не пускай Отто за нами!

Шарлотта присела рядом с псом, ухватившись за него.

— Держись за меня, Гуго. Просто держись. — Мальчик обнял меня за шею и обвил ноги вокруг моих бедер, уткнувшись мокрым лицом в горло.

Упираясь в ямку, которую выскреб в насте, я вытащил ледоруб, нагнулся и вбил его на метр в сторону. Затем вытянул ногу и выбил пяткой сапога новую лунку. Я подвинулся, не выпуская из рук ледоруба, и закрепился на новом углублении, после чего вырвал ледоруб из наста и вонзил его дальше, продвигаясь ближе к краю каменистого участка хребта. Чтобы пересечь ледяной наст, мне пришлось повторить этот трюк несколько раз.

Шарлотта и пес бросились нас вытаскивать: пудель вцепился зубами мне в рукав, а женщина схватила за воротник. Они и вытянули нас на безопасное место.

Тяжело дыша, я перевернулся набок.

— Ты ранен? У тебя кровь.

Покачав головой, я поднялся и сел. Отто обнюхивал мою шею и уши, тыкался в Гуго, оба они поскуливали от избытка чувств. Мне пришлось отдирать мальчика от груди. По его лицу текли слезы, из рассеченного подбородка капала кровь.

— Все уже в порядке, cariad bach. — Я ощупал его голову, руки-ноги. — Все прошло, все.

Шарлотта стащила с себя шарф и обмотала им голову Гуго. Когда она заматывала его открытую рану, то шептала что-то по-французски, успокаивая ребенка, но голос у нее дрожал. Она взяла ледоруб и отколола кусок льда, чтобы засунуть его в складки шарфа.

— Это остановит кровь. — Заметив, как я поморщился, подвигав правым плечом, она спросила: — Ты уверен, что не ушибся?

— Просто болит. Как там остальные дети?

— Все хорошо.

Я посмотрел вверх: мы пролетели не меньше ста метров.

— Ну и как же нам тут перебраться?

Я перевел взгляд на вырубки, которые сделал во льду:

— У меня есть идея.

Мы вернулись на вершину хребта. Вытащив кошки и привязав их к сапогам, я заткнул за пояс ледоруб и прихватил топор — им рубить лед даже лучше.

Шарлотта обвязала меня веревкой.

— Не хочу, чтобы все повторилось.

— Если я поскользнусь и ты не сможешь меня удержать, отпускай.

Не ответив, она сжала челюсти и ухватилась за веревку.

Я шел по леднику, металлические штыри кошек впивались в снег и лед. Веревка у меня на поясе вдруг туго натянулась, и, оглянувшись, я увидел, что Шарлотта обвязала другой конец вокруг своей талии и широко расставила ноги, упираясь что есть сил.

— Расслабь хватку! Все хорошо!

По мере того как я спускался, Шарлотта постепенно вытравливала веревку. С каждым шагом я вырубал топором ямку для ноги. Процесс шел медленно. Ледник протянулся метров на двести, ямки для ног должны были располагаться так, чтобы дети смогли в них попасть.

К тому времени как я достиг хребта к северу от пика Белой Лошади, солнце начало склоняться к западу. После пути, который я проделал сгорбившись, спина болела, а уши и пальцы застыли на ветру.

Я разогнулся, выпрямляя спину, потирая руки и до боли в легких вдыхая чистейший воздух. На мгновение показалось, что я стою на вершине мира, распростершегося у моих ног, и существуем в нем только я да ветер. И не было ни прошлого, ни будущего. Было только здесь и сейчас. В этой пустыне, закрыв глаза, я дышал глубоко и свободно.

А потом я открыл глаза и обернулся. Вдалеке маленькими фигурками маячили Шарлотта, Отто и дети. Я помахал им, показывая, что добрался до цели.

Веревка кончилась, и ее конец болтался позади меня. Наматывая ее на локоть, я смотрел на восток. «Смотри на воду». Вот она, как и написал Оуэн: чистейшая сине-зеленая водяная гладь озера, блистающая на солнце.