Я уйду с рассветом

XVII

Анри

К моему приезду фасад военно-медицинского училища уже лежал в руинах. Я пробрался через разбомбленные развалины, спустился по разрушенной лестнице и разыскал вход в тайные тоннели.

Меня тут же остановили двое, прижав к стенке, и, пока я держал руки воздетыми, подвергли быстрому обыску.

— Я прибыл к гауптштурмфюреру. — Какое же это облегчение — наконец заговорить по-немецки! Патрульные прислушались. — Я служу в Sonderstab Bildende Kunst.[73]

Солдаты провели меня по лабиринту переходов и тайных комнат. Один из них постучался в дверь и отдал честь, когда ему открыли.

С представшим передо мной человеком я уже встречался в сорок третьем. Он воплощал все то, чего не должно было произойти с национал-социалистической партией. Я с первого взгляда невзлюбил его и уверен, что взаимно.

— Генрих Ягер, какой приятный сюрприз! — воскликнул он, широким жестом приглашая меня войти в комнату. — Присоединяйтесь к нам.

Его улыбка вызвала у меня подозрения, и причину их я понял сразу, как только вошел. В нос мне ударили металлический запах крови и аммиак мочи. Я почувствовал приступ тошноты. А взглянув на Клауса, увидел, как его губы искривились в ухмылке.

Появилось острое желание стереть ухмылку с его лица одним ударом. Еще незрелый юнец, преисполненный чувства собственной важности, он лопался от ощущения власти и наслаждался возможностью причинять боль другим. Это было видно по вздутию на его штанах: он явно возбуждался, наблюдая, как Франсуа Андре по прозвищу Кривая Рожа[74] избивает девушку шипованным ядром, прикрепленным к дубинке. В процессе того, как Кривая Рожа наносил удар за ударом, его искореженное лицо оставалось неподвижным.

Я с отвращением отвернулся, мне пришлось сдержать эмоции, когда у девушки хрустнул позвоночник. Она была настолько ослаблена пытками, что больше не кричала. Лишь застонала в агонии и умолкла, потеряв сознание.

От удовольствия Клаус засмеялся, как ребенок.

— Достаточно, Франсуа.

Когда Кривая Рожа покидал помещение, его лицо казалось перекошенным сильнее, чем всегда.

Я заставил себя улыбнуться Клаусу и, наклонив голову, произнес:

— Отличная работа, гауптштурмфюрер.

— Разумеется. Не хотите выпить?

— Нет.

Остановившись, чтобы провести рукой по истерзанной кровоточащей плоти девушки, он подошел к столу и налил в стакан янтарной жидкости. На декантере остался кровавый след.

— Скучаю по нашему пиву. Но вы-то предпочитаете вино, не так ли?

— У меня лучшие в стране виноградники.

— Когда вся эта заваруха закончится, я, возможно, навещу вас и попробую вашего вина.

— Почту за честь, — улыбнулся я, хотя воображал, как прикончу Клауса прямо посреди виноградника. Надо сделать это бескровно. Вовсе не хочется отведать его вкус в урожае следующего года.

— Итак, что привело вас сюда?

— Я ищу человека, которого, как я полагаю, вы арестовали.

— А что заставляет вас так думать?

Следовало действовать осторожно. По тону голоса я понимал, что Клаус не прочь сыграть в одну из своих зловещих игр.

— Мастерство, с которым была проведена операция в Бальм-ле-Гротт, говорит о том, что за ней стояли именно вы.

Он выпятил грудь:

— Вы имеете в виду англичанина.

— Он из Уэльса.

Гауптштурмфюрер пожал плечами:

— Оба у нас: он и его жена.

Я постарался скрыть удивление: не подозревал, что парень женат.

— У меня есть должок перед ними.

— Так это личное? Вы просите об одолжении?

Я не мог подкрепить просьбу приказом, поэтому изобразил покорную мину:

— Да.

Клаус почесал подбородок.

— Это создаст определенные неудобства. Мне нужно получить от него кое-какую информацию. — Его слишком увлекали сами пытки, чтобы заботиться о получении ответов от несчастных. Девушка, привязанная к опрокинутому стулу, застонала. — Я слышал, что ваша коллекция живописи не хуже, чем у Геринга.

Слухи соответствовали действительности — во всяком случае, соответствовали раньше, — но я меньше всего хотел ему в этом признаться. А что осталось от моей коллекции теперь, я и сам не представлял.

— У Геринга восхитительное собрание, — сказал я. — Сомневаюсь, что с ним что-то может сравниться.

— Я хочу получить одну из тех картин Дега, что вы вывезли из Парижа. Одну из «Обнаженных». — Он наклонился и провел рукой по телу измученной девушки. Она отдернулась от него. — Нет, две. Я ведь вам двоих отдаю.

— Очень хорошо. Только они у меня дома. Я не смогу доставить вам картины немедленно.

Скорее сожгу полотна Дега, чем отдам ему в лапы.

Гауптштурмфюрер посмотрел мне в глаза:

— Может быть, в следующий раз оказавшись в Германии, я навещу вашу жену и заберу картины. Я слышал, в ваше отсутствие к ней заезжали гости. Еще один не помешает. Верно?

Улыбка у меня получилась натянутой — я с трудом расслабил челюсть.

— О, она — замечательная хозяйка.

Пожалуй, я его придушу. Обхвачу горло и буду смотреть, как его морда становится багровой, глаза наливаются кровью и жизнь уходит сквозь мои пальцы.

— Итак, решено. Подождите, пока я приведу их. И прошу вас, — протянул он мне свинцовую дубинку, — не отказывайте себе ни в чем.

Я принял дубинку, представляя, как размозжу его голову шипованным ядром.

— Вы так любезны, гауптштурмфюрер…

Когда он вышел, я отбросил дубинку и приблизился к девушке. Она заплакала.

— Тихо, мадмуазель.

— S’il vous plait, ne me blessez pas…[75] — Голос у нее надломился.

— Я и не собираюсь. — Я почти шептал, поглаживая ее волосы. Как если бы обращался к собаке. Она плакала, голова ее болталась в неестественном положении: Клаус и его идиоты привязали ее вверх ногами. Пряди касались пола, лежали в луже крови. Позвоночник у нее был сломан. Через рассеченную кожу виднелись обломки белой кости. — Тише, тише. Он больше не причинит тебе вреда.

Она издала содрогающийся вздох, рыдания сотрясали ей грудь:

— Merci,[76] месье.

— На здоровье, моя милая, — сказал я и сломал ей шею.

Звуки выстрелов испугали меня, я замер, проклиная свою глупость. Распахнув дверь, я протиснулся мимо охранников и бросился по тоннелю на крики. Конечно же, он убьет их, прежде чем передать мне.