Змей Севера

Глава 23

Паво на мгновение замер, тяжело дыша. Его руки кровоточили и были покрыты серой пылью, а шея обгорела на солнце. Он смерил взглядом вершину горы — зубчатый известняковый гребень футах в пятидесяти над ним. Казалось, за последний час он ни на дюйм не приблизился к цели. Его взгляд зацепился за одинокого горного козла, стоявшего у пика: животное жевало кустарник, глядя на него с презрением. Паво закрыл глаза и прижался лбом к скале.

— Паво, давай же, нам давно пора было повернуть назад! — прохрипел снизу Сура. — Солнце садится.

Они выдвинулись от подножия этой горы — которая поначалу казалась лишь скромной возвышенностью в гряде Гемских гор — еще в полдень, и с тех пор сомнения не раз посещали Паво. Но снова с другой стороны горы донесся лязг железа, сопровождаемый криками и гомоном готского сброда. Над скалистым известняковым пиком в оранжевое небо поднимался дым костров.

— Пусть садится! — выплюнул он в ответ, прогоняя сомнения. — Я теперь не поверну назад; они прямо за этим гребнем.

— И что? — сухо ответил друг, нервно поглядывая в сторону шума. — Нам нужно вернуться, поднять легионы по тревоге. Если нас убьют, легионы так и не узнают, где находится лагерь!

Паво извернулся, на лице его застыло скверное выражение.

— Тогда слезай вниз, скачи обратно и доложи, что Паво ведет себя как упрямый сукин сын. Но я не уйду, пока не найду ее.

Сура застонал и провел ладонями по лицу.

— Фелицию? Слушай, Паво, я с тобой, я тоже хочу, чтобы она была в безопасности. Но ты правда думаешь, что у нас есть хоть один шанс из тысячи вызволить её из орды, которая поджидает за этим хребтом?

Паво молча выдержал умоляющий взгляд Суры. Затем вытащил кинжал, зажал лезвие в зубах, повернулся к скале и полез дальше вверх.

Сзади раздался стон.

— Помедленнее, а?

Он обернулся и увидел, как Сура, хмурясь, карабкается следом.

— Не могу же я бросить тебя, чтобы тебя насадили на вертел, верно? — проворчал Сура.

Приятели продолжили восхождение.

Они ненадолго остановились перевести дух, когда наконец достигли вершины горы. Здесь их встретил желанный, резкий ветер с востока, взъерошивший светлые локоны Суры и остудивший коротко остриженную голову Паво. После короткого отдыха они прокрались к большой груде известняковых камней, присели за ней и осторожно выглянули поверх.

Долина внизу кишмя кишела готами.

Солдаты носили охапки длинных мечей, композитных луков и доспехов, складывая их в высокие кучи, пока другие чистили боевых коней. Это до жути напоминало римский лагерь — за исключением того, что готских воинов было гораздо больше. Посреди всего этого сновали семьи: варили похлебку, заплетали косы, штопали и чистили одежду. Паво поморщился, увидев, как одна готская женщина стирает груду одеяний в бочке с водой, а дети дергают её за подол, требуя поиграть с ними; это было слишком похоже на ту рыжеволосую римлянку у ручья возле Ад Салицес, которую он видел вчера. Многим невинным суждено погибнуть в том, что грядет.

Тут локоть ткнул его в ребра.

— Готов поспорить, ты захочешь начать поиски оттуда, — мрачно прорычал Сура.

Паво проследил за вытянутым пальцем Суры; готский лагерь был настолько огромен, что перехлестывал через серо-зеленые столпы гор в следующую долину, где кучку изможденных, грязных римских пленников гнали через равнину к группе фургонов. Сердце его замерло, когда он увидел лысого коренастого мужчину, владельца повозок, передающего увесистый кошель готам, которые конвоировали несчастных.

— Работорговцы! Римляне! Покупают своих же, пока империя рушится вокруг них! — выдохнул Сура. — У них совсем нет стыда?

Паво прикусил нижнюю губу: в памяти всплыло горькое воспоминание детства; тот день на невольничьем рынке в Константинополе, когда его самого выставляли напоказ перед знатью и сенаторами, словно кусок мяса, прежде чем тот жирный развратник Тарквитий купил его. От одной мысли, что Фелиция может попасть к какому-нибудь похотливому, жестокому хозяину, сердце обожгло огнем.

Сура хлопнул его по плечу, вырывая из мыслей.

— Часовые! Ложись!

Паво пригнулся, затем выглянул из-за груды камней и увидел готских копьеносцев, расставленных вдоль узких высоких горных троп, опоясывающих лагерь. Они стояли по двое через каждые несколько сотен футов, и одна высокая широкоплечая пара приближалась к их укрытию. Паво оценил их красные кожаные туники и конические шлемы, сузив глаза, когда заметил, как шлемы затеняют их лица.

— Так, если они пойдут с этой стороны насыпи, они окажутся вне поля зрения остальных часовых, и мы сможем их снять. Если пойдут с другой — ждем.

Сура кивнул, сжимая пальцами рукоять кинжала.

Пара часовых подошла ближе, перешучиваясь на своем резком наречии. Паво приготовился к прыжку, как кошка. Но часовые свернули от груды камней, оставаясь на виду у своих. Он подавил проклятие и вонзил ногти в ладони. Взглянул на Суру, затем на садящееся солнце. Сомнения опутали мысли.

Внезапно воздух пронзило нетерпеливое фырканье горного козла. Паво затаил дыхание; болтовня двух готов резко оборвалась. Послышались отрывистые слова, пропитанные подозрительностью. Затем шаги захрустели по пыли по обе стороны от камней, и стало слышно поверхностное дыхание часовых. Паво посмотрел на Суру, они кивнули друг другу, и каждый занял позицию у края каменной груды.

Двое часовых прошли мимо груды камней, широко раскрыв глаза и выставив копья, вглядываясь вниз по склону горы. Один рассмеялся, указывая на козла, и заметно расслабился.

— Ужин! — проревел он.

Но взгляд другого гота был прикован к кобыле и мерину, привязанным далеко внизу.

— Римляне? — произнес он, озираясь в поисках исчезнувших всадников.

Паво бросился на него, обхватив рукой за шею. Они повалились на землю, сцепившись в яростной схватке. Паво нанес точный прямой удар в скулу гота; голова мужчины с глухим стуком ударилась об острый камень, и он затих. Затем Паво развернулся к Суре, который боролся с другим готом; каждый из них пытался завладеть кинжалом Суры. Увидев, что Паво спешит на помощь, гот направил лезвие к горлу легионера. Но Сура резко дернул головой в сторону и ударил противника лбом. Тот пошатнулся, выронив кинжал. Сура поймал оружие за лезвие, перехватил за рукоять и вонзил в сердце гота.

Тяжело дыша, Сура вытер клинок о траву.

Паво осмотрел убитых, затем глянул влево и вправо. Сердце бешено колотилось: он увидел еще двух часовых всего в нескольких сотнях футов. Он присыпал пролитую кровь серой пылью — в сумерках пятна стали незаметны, — но трупы упрямо лежали перед ним. Он огляделся; ниже по склону, рядом с тем назойливым козлом, выступ известняка давал слабый шанс избежать обнаружения.

Он наклонился и взвалил одного гота себе на плечо.

— Бери другого, — прохрипел он Суре.

Пока свет угасал в горной долине, Фелиция смотрела, как отъезжает очередная повозка с рабами. Она была набита римлянами: знатью, вольноотпущенниками — теперь все они стали рабами. Она одернула грязный и обтрепанный подол платья и посмотрела на двоих, стоявших перед ней в очереди: юного парня и симпатичную римлянку. Значит, следующей будет она, решила Фелиция. До наступления темноты придет еще одна повозка, и ее увезут. И все же ее мало волновало будущее. Воспоминания последних недель занимали все ее мысли, а в груди все еще саднило и было пусто от рыданий. Она отправилась мстить за убийство брата. Вместо этого она потеряла всё.

Всё.

Она бежала с равнины Маркианополя, когда стало ясно, что город падет. Ее лошадка была маленькой, но быстрой — этого хватило, чтобы оторваться от горстки готских конных лучников, преследовавших ее часть пути. Поднявшись на гребень и выехав на равнину к северу от города, она заметила вереницу из тысяч римских граждан — беженцев из Дуросторума и всех северных городов. Они направлялись к деревянному мосту через реку Бели Лом, но озирались по сторонам, словно ища лидера. Затем всадник на вороном жеребце вырвался из-за гребня со стороны города и занял место во главе колонны. Граждане приветствовали его криками. Это был посол, Сальвиан — добрый друг Паво.

Мужчина тут же мужественно принялся организовывать колонну, имея в помощниках лишь горстку легионеров-разведчиков, писцов и глашатаев. Надежда заплясала в ее сердце, когда она поспешила присоединиться к исходу. Но затем она придержала коня, увидев, что Сальвиан остановил этот сброд посреди широкой равнины, далеко от моста. Кровь застыла в жилах от ужаса, когда готские всадники появились из ниоткуда и окружили беженцев. Она едва могла смотреть, как Сальвиан шагнул к главному всаднику, но нахмурилась, когда посол молча поднял руку и выставил один палец. Он подержал его мгновение, а затем резко опустил вниз. Как только он это сделал, петля готской кавалерии захлопнулась. Она отвернулась, когда клинки начали свою работу и раздались крики. Развернув коня, чтобы бежать с равнины, она замерла, не в силах вздохнуть: Сальвиан остался стоять на месте, невредимый, наблюдая за бойней. Затем он достал из сумки пропитанный кровью темно-зеленый плащ, накинул его на плечи, поднял капюшон, взял длинный меч и присоединился к резне вместе с готами.

Оцепенев, она умчалась с равнины во весь опор и остановилась, только когда лошадь выбилась из сил. Она спряталась в пещере в предгорьях, опасаясь многочисленных столбов дыма повсюду и далекого гула битвы, который, казалось, плясал на весеннем ветру. В первую ночь она поймала и освежевала кролика, зажарила его на маленьком костре, жадно съела и запила водой из ручья. На следующее утро она уже собиралась ехать в Адрианополь, чтобы найти отца, когда мимо ее укрытия прогрохотала группа готских кавалеристов, радостно ревущих; на наконечниках их копий, словно трофеи, были насажены отрубленные римские головы. Так она пряталась еще два дня. На третий день хаос, царивший на землях, казалось, немного утих. Она вскочила в седло и ехала без остановки, пока не показался Адрианополь.

Его гордый силуэт с куполами и мраморными колоннами царил над зеленой равниной, и сердце ее возликовало при виде того, что город цел. Но что-то было не так, поняла она. Толстые, возвышающиеся стены были лишены обычного многочисленного гарнизона. Виднелась лишь горстка интерсиз. А потом она почувствовала запах: едкую вонь горелой плоти. Сердце замедлило бег, когда она приблизилась к воротам, и группа лимитанов поспешила наверх, чтобы окликнуть её.

— Я ищу отца, — сказала она, — он приехал сюда из Дуросторума, спасаясь от набегов с готов.

Изможденное выражение покорности на лице старшего солдата сказало Фелиции всё еще до того, как он произнес слова подтверждения. Ее впустили в город, где следы разрушения были еще свежи, как и огромная куча пепла на месте погребального костра.

— Да, трактирщик с северного лимеса? Он был храбрым человеком — пытался остановить беспорядки, — сказал легионер-лимитан, положив утешающую руку ей на плечо, — но готы и римская толпа были безжалостны.

И она ушла из города, оцепенев до глубины души. Она села на лошадь и поехала бесцельным аллюром, не замечая времени, жары и холода, голода и жажды, глядя сквозь горизонт. Она почти не заметила группу готских всадников, круживших вокруг нее, пока они не сдернули её с седла и не связали запястья веревкой.

— Еще одна римская сука — за нее дадут несколько монет! — пошутил всадник со своими товарищами.

Полный боли вопль вернул её в настоящее; очередь рабов снова сократилась. Она подняла глаза и увидела, как симпатичную римлянку за волосы оттаскивают от начала шеренги; её протесты умолкли, когда работорговец сжал кулак и ударил её в челюсть. Фелиция ничего не чувствовала.

Отец мертв, Паво наверняка убит, ее мир разорван в клочья вторжением — сердце устало болеть. Она смотрела в землю перед собой, вызывая в памяти лица отца и Курция. Она едва вздрогнула, когда подошел гот и разрезал кинжалом веревку, связывавшую её запястье с запястьем юного римлянина. Молодой человек гневно запротестовал; от страха его голос срывался.

— Ты нужен, — прорычал гот. Затем, глядя на ухоженные ногти мужчины, ухмыльнулся. — Пора учиться сгребать навоз!

Пока перепуганного юношу уводили как пса, Фелиция осознала, что за эти дни не проронила ни слова и не пыталась вырваться из пут. Когда она услышала приближение следующей повозки с рабами, чьи колеса скрежетали по щебню, она просто шагнула вперед.

— Отберите тех, из кого выйдут хорошие шлюхи! — крикнул работорговец своим помощникам с сильным греческим акцентом. Готы разразились хором смеха.

У Фелиции даже не было сил презирать этого человека. Она протянула запястья, готовая к тому, что ее увезут, глядя в землю сквозь пелену застывших слез.

Вдруг чья-то рука схватила её за запястье.

— Постой, с этой мы сначала немного повеселимся, — пробормотал хриплый голос, перерезая веревки, связывавшие её с остальными.

В мгновение ока её протащили мимо повозки с рабами, обратно через море палаток и трещащих костров, к южному краю лагеря. Она нахмурилась и посмотрела на пару, которая тащила её: они были в красных кожаных туниках и конических шлемах — копьеносцы. Внезапно искра страха вспыхнула в её сердце, и она уперлась.

— Куда вы меня тащите? — выплюнула она, испытывая отвращение от дрожи в собственном голосе.

Эти двое просто волокли её вперед.

И тут она почувствовала: старый огонь забурлил в венах — приятное чувство. Она рванула веревку на себя и лягнула ногой ближайшего конвоира в зад.

— Я сказала — куда вы меня тащите?

Готы вокруг разразились хохотом, и, наконец, парочка замедлила шаг, обернувшись к ней. Мороз прошел по коже, когда она увидела их затененные лица. Сердце пропустило удар, дыхание перехватило. Паво, Сура! — одними губами произнесла она.

— Тихо, — произнес Паво тем самым наигранным хриплым тоном, слегка опустив голову, чтобы край готского шлема скрыл его темные глаза в тени.

Она быстро кивнула и уставилась в землю.

— Хороша шлюшка, а? Чего ты ей там шепнул? — радостно крикнул один из готов, прикладываясь к бурдюку с вином.

Фелиция украдкой взглянула вверх: Паво коротко кивнул мужчине, пока Сура озирался по сторонам, проверяя, кто на них смотрит. Из них двоих Сура вполне мог сойти за гота, но Паво с его темным лицом и хищным носом-клювом явно выдавал в себе римлянина. И действительно, несколько воинов неподалеку уже хмурились, вглядываясь в его черты. Она отчаянно огляделась в поисках чего-нибудь, хоть чего-нибудь, что могло бы их отвлечь. Взгляд упал на бронзовую булавку, скрепляющую её изодранное платье. Отец подарил её, и она прошептала ему молитву, выдергивая булавку из ткани. Платье упало на землю, оставив её в одной короткой льняной тунике, едва прикрывающей ягодицы.

— Мое платье! — захныкала она.

Хмурые взгляды готов тут же исчезли, сменившись сальными ухмылками, прикипевшими к полным обнаженным бедрам Фелиции.

Работает безотказно, — усмехнулась она про себя.

Она поняла, что они достигли края готского лагеря, увидев перед собой каменную насыпь на гребне горы. Паво и Сура переглянулись, и троица двинулась на подъем. Но хотя Паво и Сура продолжали карабкаться, увлекая её за собой, спину вдруг обожгло странным жаром.

Кто-то следил за ними.

Она обернулась, обводя взглядом море воинов и их семей, снующих в свете факелов, занятых своими делами. И вдруг взгляд её зацепился за одну фигуру, словно туника за гвоздь.

Тот, кого теперь звали Драга — темная тварь, убившая римских беженцев на равнине у реки Бели Лом, — стоял посреди готов, закутанный в темно-зеленый плащ с откинутым капюшоном. Он смотрел прямо на них, и блики костра плясали в его глазах.

Губы его кривились в жуткой полуулыбке.

В центре темной палатки сенатор Тарквитий коснулся пальцем потрескавшихся волдырей на губах; цепи звякнули при движении. Затем он оттянул складки туники, безвольно висевшей на теле. Он с горечью подумал, что не был таким худым с детских лет. Недели на объедках, которые приносил Драга, иссушили жировые валики, оставив на их месте обвисшую пустую кожу. Может, было бы лучше, если бы его убили в Маркианополе, гадал он. Эта мысль придавала ему толику достоинства. Странное чувство после стольких лет безнравственности.

Приглушенный смех готского воина снаружи заставил его вздрогнуть. Это напомнило ему, насколько он потерян — здесь, посреди моря палаток и армии, готовой снести всё римское на своем пути. Он посмотрел на цепи на запястьях, и сердце сжалось от смеси горечи и жалости к себе.

Затем он сжал челюсти, снова прокручивая в голове цепь событий, что мучила его каждое мгновение в этой палатке, и лицо человека, который вел его в каждом поступке, словно бродячего пса.

Сальвиан… Драга… Змей. Протеже, который на самом деле был кукловодом.

Он искал хоть какое-то оправдание, чтобы заглушить стыд от того, что его так легко одурачили, но не находил ничего. Вдруг снаружи послышался девичий голос.

— Мое платье! — взвизгнула она.

Уши Тарквития навострились: он узнал этот греческий акцент. Радуясь возможности отвлечься, он на четвереньках подполз к пологу палатки, насколько позволяли цепи. Просунув нос и глаза в щель, он сощурился в сумерках. Там, у подножия горы, двое готских солдат вели рыжеволосую девушку к склону. Но шагах в тридцати от них он увидел его: фигура в зеленом плаще скользила между палатками, словно призрак, следуя за троицей. Без капюшона, с густыми песочными усами и рассыпанными волосами того же цвета, Драга выглядел как любой другой гот. Если не считать холодных зеленых глаз — в них было что-то нечеловеческое.

Тарквитий наблюдал со смесью интереса и ужаса, как Змей осторожно держится на расстоянии, положив одну руку на эфес меча, а другую держа наготове, словно собираясь выстрелить в воздух и поднять тревогу. Но что-то его останавливало.

Двое солдат и девушка скрылись на горной тропе, а Драга остался стоять, провожая их взглядом. Затем он резко развернулся, и его глаза впились в палатку и грязное, осунувшееся лицо Тарквития.

Тарквитий взвизгнул, как побитый пес, и пополз обратно вглубь палатки. Слыша приближающиеся шаги, он бормотал что-то себе под нос, крепко зажмурившись и молясь, чтобы темнота скрыла его. Шкура полога откинулась, ворвался поток свежего воздуха, и прямо над ухом прошипел голос Змея. Тарквитий чувствовал его дыхание на своей коже, но отказывался открывать глаза.

— Кажется, ты мне всё-таки пригодишься, сенатор.

Костры и факелы озаряли сумерки, словно рой светлячков, рассыпанный по римскому лагерю. Внутри загона для лошадей Паво помог Фелиции спешиться, пока Сура скармливал охапку сена своему коню.

— Он видел нас, клянусь! — повторила Фелиция.

— Зачем ему позволять нам сбежать? — ответил Паво, гладя её по волосам, чтобы успокоить. Потому что он ведет игру, потому что он всё еще контролирует ситуацию. Паво вздрогнул и отогнал назойливое сомнение прочь.

Фелиция покачала головой.

— Я никогда не видела человека настолько… одержимого. Он пойдет на всё, Паво, на всё что угодно. Я видела, как он расправился с теми горожанами. Он был беспощаден…

— Забудь о нем, — сказал он, отчаянно пытаясь выбросить образ Драги из собственной головы. — Ты здесь, ты в безопасности.

Она отстранилась от него, голос её сорвался.

— Я одна, Паво. Кроме тебя, у меня никого нет. — Она подавила рыдание.

Увидев это, Сура понимающе кивнул Паво и увел лошадей к кормушке, оставив их наедине.

Паво снова повернулся к ней, сердце щемило от боли.

— Твой отец с радостью отдал бы жизнь, лишь бы с тобой ничего не случилось, Фелиция.

— А теперь и он, и Курций — лишь воспоминания, — прохрипела она.

Он снова прижал её к себе.

— У тебя есть я, Фелиция. Я не успокоюсь, пока ты не будешь в безопасности, вдали от этой войны.

Она подняла на него взгляд; глаза покраснели, лицо блестело от слез.

— Я не могу отомстить за смерть отца, но убийца моего брата разгуливает на свободе, в стенах этого лагеря.

Сердце Паво упало.

— Мне плевать, что со мной будет, — продолжила она, и губы её искривились, обнажая стиснутые зубы. — Я должна отомстить, чтобы дух Курция обрел покой. Авит должен заплатить!

Он схватил её за плечи и встряхнул.

— Фелиция! — рявкнул он.

Глаза её расширились от шока, словно этот тон вывел её из транса.

Паво пригвоздил её взглядом.

— Ты видела мощь готской армии? Когда они пойдут на нас войной, — когда Драга решит, что время пришло, проскрипел голос сомнения в его голове, — тогда каждый, каждый в этом лагере окажется во власти их мечей. С новой луной, — он обвел рукой римский лагерь, — каждая душа в этих стенах может стать падалью.

Она кивнула.

— Некоторые это заслужат.

Паво вздохнул.

— Тогда позволь грядущей битве решить, кому жить, а кому умереть, прошу тебя! Сделай это ради меня?

Она закрыла глаза и сглотнула подступающие слезы. Время словно замерло. Наконец она кивнула.

Паво почувствовал, как сладкое облегчение разливается по венам.

— Ты поступаешь правильно, — твердо сказал он. — А теперь, ради Митры, умоляю, уезжай отсюда сегодня же, в Константинополь. Всё, что к югу от лагеря — твердыня империи, ты не встретишь готов. — Он вложил свой кошель ей в руку. — Здесь достаточно монет, чтобы снять комнату; иди к Вибию, хозяину доходного дома у ворот Сатурна. Он порядочный человек… ну, лучше многих.

Она глубоко вздохнула, успокаиваясь, и поморгала, смахивая слезы.

— Значит, в конце концов, я должна все бросить и позволить готам свершить месть за меня? — криво усмехнулась она, принимая кошель. Но затем, наконец, кивнула. — Да, наверное, отец и Курций хотели бы этого.

— Я знаю, что хотели бы, Фелиция. Я не знал Курция, но твой отец, бывало, смотрел на меня взглядом, острым как зазубренный клинок. — Он замолчал, покачал головой и вскинул бровь. — Ты была для него всем. — Он перехватил поводья гнедого жеребца и вывел животное из конюшни. — А теперь скачи; скачи и не останавливайся.

Она посмотрела ему в глаза.

— Узнай для меня правду, Паво, умоляю тебя.

Он кивнул.

Она обняла его за плечи, он обхватил ладонями её талию, и их губы слились. Несмотря на её измученный вид, запах Фелиции для Паво по-прежнему был сладок, как мед, а растрепанные янтарные локоны казались шелком, щекоча его обнаженные руки. Наконец они отстранились друг от друга.

— Теперь скачи, — настоял он, помогая ей сесть в седло. — Когда все это закончится, я приду за тобой.

Она посмотрела на него с тоской. Он сглотнул тяжелый ком в горле.

Вдруг на её лице проступила полуулыбка, пробиваясь сквозь печаль. Впервые за долгое время она выглядела точь-в-точь как та озорная, беззаботная девчонка, в которую он влюбился.

— Чертовски на это надеюсь, — подмигнула она, подавляя рыдание, — иначе тебе не поздоровится.

С этими словами она пустила коня в галоп, прочь через римский лагерь, к Южным воротам.

Паво смотрел, как янтарные волосы пляшут у неё за спиной, и понял, что её улыбка была заразительной.

Затем, когда стук копыт жеребца стих, он услышал отрывистые команды офицеров и лязг железа; судя по тому, что они с Сурой видели в готском лагере и готовности врага к битве, по всему римскому лагерю при свете факелов шли дополнительные боевые тренировки и отработка строя. Улыбка исчезла с его лица.

Каждая душа в этих стенах готовилась встретить гнев Змея.

Стояла глухая ночь, но разум Паво не знал покоя. Он поднялся с койки, чтобы отпить из бурдюка, затем направился к выходу. На мгновение он задержался, оглядывая палатку и бросая завистливый взгляд на храпящих солдат — в отсутствие Кводрата Сура храпел громче всех, — а затем выскользнул в ночь. До рассвета оставалось недолго, понял он, глядя на растущую луну. Воздух был свеж, вовсю стрекотали сверчки. Он дышал глубоко и медленно: вдох через нос, задержка дыхания на счет четыре, выдох через рот — в надежде, что это упражнение утихомирит вихрь тревоги в голове. И это помогло, но лишь на миг, пока он не вспомнил, что этой технике его научил Драга. Он отогнал мысль с тихим рычанием.

Он увидел здоровяка Зосиму, Феликса и Кводрата, сидевших у костра; троица негромко беседовала, рассеянно поджаривая хлеб на огне. Сон явно избегал и их.

— Не спится, солдат? — раздался из тени знакомый голос.

Паво обернулся и увидел Галла. Трибун стоял, глядя на луну. Его осунувшееся лицо было наполовину освещено, а рука сжимала маленького деревянного идола Митры.

— Ни на миг, командир.

Галл сухо усмехнулся и перевел взгляд с луны на Паво.

— Не припомню, чтобы я вообще спал, когда опасность была так близко.

Паво молча кивнул, вспоминая слухи, ходившие среди легионеров. Говорили, что Галл спал редко — независимо от наличия опасности, — мучимый кошмарами, от которых просыпался с криком, зовя какую-то женщину. Он подумал о своем собственном повторяющемся мучительном сне об отце и утраченной истине, которая наверняка была погребена вместе с пеплом сенатора Тарквития в руинах Маркианополя. У каждого свои беды, понял он, но одна была общей для них обоих.

— Тебя все еще мучает мысль о нем, верно? Сальвиан, Драга, Змей, — спросил Галл, словно придя к тому же выводу.

Паво кивнул.

— Да, мучает, и мне стыдно. Когда-то я считал, что разбираюсь в людях.

Галл повернулся к нему с печалью в глазах.

— Эта тварь одурачила нас всех, Паво. И не только легионы; похоже, он годами пировал и вел дела с лучшими людьми империи, и все они видели лишь харизматичного человека и прекрасного оратора, — он фыркнул. — Траян говорит, некоторые сенаторы, посещавшие лагерь в последние недели, готовы божиться, что он был истинным римским патриотом.

— Что ж, возможно, я найду в душе место для жалости к ним — либо когда все это закончится, либо когда буду гулять по Элизиуму, — пробормотал Паво.

Галл вскинул бровь.

— Вижу, год в строю высушил твою душу до дна.

— Так точно, — ответил Паво, потирая пальцем медальон-фалеру и думая о седом Крито, — еще один закаленный ветеран с печальной историей.

Галл кивнул в сторону костра, где Зосима как раз был на середине байки о том, как застукал брата жены за романтическим вечером с козой.

— Я буду рад, что они в одном строю со мной, когда начнется.

Паво посмотрел на легионеров-ветеранов, ухмыляясь, пока грязные подробности лились из уст Зосимы. Глаза огромного центуриона вылезли из орбит, язык высунулся, пока он делал характерные движения бедрами, обхватив воображаемую козу. Кводрат покатывался со смеху, а Феликс морщился.

— Они были как вы с Сурой, когда я впервые служил с ними: безрассудные, слишком рьяные, казалось, никогда не бывают счастливы, если не вляпаются в неприятности. — Галл на мгновение замялся. — Так что я благодарю Митру, что вы двое тоже будете на моей стороне.

Паво повернулся к нему, в груди закипели эмоции.

— А я благодарю его, что вы поведете нас, командир, — ответил он после паузы. Галл вскинул бровь, но Паво был уверен, что в тенях разглядел намек на улыбку на губах трибуна.

— Впрочем, я пришел сюда, чтобы найти тебя.

— Командир?

— Тебе может быть интересно узнать, что вскоре после твоего возвращения из разведки в лагерь прибыл беженец, — продолжил Галл. — Он утверждает, что его отпустили готы. — Лицо Галла окаменело. — Сенатор Тарквитий вернулся к нам, Паво.

У Паво все внутри оборвалось.

— Он жив?

— Должно быть, он присосался к сиське самой Фортуны; похоже, он либо умеет обманывать смерть… либо все еще замешан во всем этом.

Взгляд Паво заметался по земле. При всех грехах Тарквития новость о его выживании была для Паво сладким бальзамом. Ключ к загадке его отца все-таки не потерян. Он поднял глаза на Галла.

— Но он был… он в сговоре с Драгой и Иво, я уверен. Это он передал поддельный свиток, это он впустил Змея в Маркианополь.

Галл кивнул.

— В этом не осталось сомнений. Против него гора улик; остатки гарнизона Сардики утверждают, что он пытался подкупить их, чтобы они бросили оборону города. А свиток, который он послал Атанариху, раскрывает, что он планировал после этого. От него разит предательством. Вот почему прямо сейчас, пока мы говорим, он в цепях.

— Значит, его казнят? — нахмурился Паво.

— Уверяю тебя, казнят. Но не сейчас. — Галл посмотрел на него, изучая глаза Паво, затем взглянул на фалеру. — Я попросил об отсрочке казни; полагаю, у вас с ним есть незаконченное дело?

Сердце Паво забилось сильнее.

— Есть.

Галл кивнул ему.

— Тогда закончи это дело сегодня ночью. Чему быть, того не миновать.

Паво кивнул, кровь загрохотала в венах.

— Слушаюсь, командир!

Паво прокрался через скопление палаток контуберниев, затем пригнулся, достигнув центра лагеря. Палатку впереди, в двух шагах от принципии, охраняли двое легионеров. Внутри он найдет Тарквития. «И ублюдок заслуживает всего, что получит», — твердо решил Паво, стиснув зубы и сжимая пальцы на рукояти спаты.

Он глубоко вздохнул, сунул спату под тунику, выпрямился во весь рост и направился к палатке.

— Аве, — неуверенно приветствовал он двух легионеров, скрытых тенью.

Тот, что был меньше ростом, шагнул вперед. Это был опцион Авит — всё, как и устроил Галл.

— Аве, Паво, — ответил Авит, когда свет упал на его каменное лицо.

Паво заметил в глазах невысокого опциона ту же усталую печаль, что видел у Галла всего несколько мгновений назад, и подумал, не стала ли эта тревога повальной в лагере. Разница была лишь в том, что Паво был почти уверен: он знает, чем именно встревожен Авит. Слова Фелиции зазвенели в голове. «Узнай правду ради меня, Паво, умоляю тебя». Но сейчас было не время поднимать эту тему.

Он кивнул Авиту.

— Галл сказал, ты будешь меня ждать?

— Да, — ответил Авит и кивнул легионеру с округлившимися глазами, стоявшему в карауле вместе с ним. — Ностер, иди к северным воротам и жди у сторожевой башни.

— Командир? — нахмурившись, переспросил Ностер.

— Это приказ, — ровно ответил Авит.

Когда молодой легионер поплелся прочь, Паво кивнул Авиту и собрался нырнуть в палатку. Но опцион схватил его за бицепс, удерживая на месте.

Паво нахмурился; сердце бешено колотилось, пока они смотрели друг другу в глаза.

— Ты хороший парень, Паво, — сказал он, и глаза его увлажнились. — Помни: то, что ты сделаешь там сегодня ночью, останется с тобой навсегда.

Взгляд Паво скользнул к пологу палатки, затем вернулся к Авиту. Он медленно и молча кивнул. После этого Авит разжал руку и пошел вслед за Ностером к северным воротам.

Паво повернулся к палатке и вошел. Внутри было тепло, тихо и темно. На скамье в дальнем конце сидела фигура. В полумраке Паво увидел изможденную, осунувшуюся карикатуру на человека, который когда-то был его господином.

Тарквитий был погружен в бормочущий монолог, взгляд его блуждал где-то далеко.

— Я обедал в Императорском дворце. Я давал советы императору в военных и гражданских делах. — Он свел большой и указательный пальцы. — Я держал судьбу империи в своих руках, как насекомое. Но всё же он меня переиграл. Этот человек — демон!

Паво встал перед сенатором и вытащил спату из-под туники. Сенатор поднял голову, словно очнувшись от глубокого сна.

— Паво? — тихо произнес Тарквитий. Затем его взгляд упал на спату, и глаза полезли на лоб. — Паво! — взвизгнул он.

Паво зажал рот сенатора ладонью, а свободной рукой занес меч над головой. Он впился взглядом в перепуганные глаза Тарквития, а затем с силой опустил клинок.

Повисла тишина, а затем разрубленные цепи соскользнули со скамьи. Тарквитий поднял руки, разинув рот.

— Ты освободил меня?

— Иронично, не правда ли? — усмехнулся Паво. — Но не вздумай ничего выкинуть: я вырежу твое сердце, если не будешь делать в точности то, что я скажу. А теперь иди за мной!

Паво вытолкал истощенную фигуру из палатки. Подгоняя его острием спаты, он повел сенатора к северной стене лагеря, выбирая путь в тени между палатками. Они остановились на темном пятачке у частокола. Паво огляделся: ближайшие сторожевые башни их не видели. Идеально, решил он.

— А теперь, — сказал Паво, собираясь с духом и расправляя плечи, — расскажи мне об отце.

Глаза Тарквития расширились, и он с сожалением покачал головой; дряблая кожа на щеках затряслась.

— Если я скажу, я умру.

Паво приставил спату к шее сенатора, готовый нанести удар.

— Ты точно умрешь, если не скажешь — от моего клинка здесь и сейчас или через несколько дней, когда тебя казнят за предательство.

— Значит, мне суждено умереть… — пробормотал он, взгляд его снова стал отсутствующим.

— Нет, есть другой выход. — Паво трижды хлопнул в ладоши. Из темноты появился Сура с каменным лицом. Он подвел к ним каурого мерина под уздцы, а затем снова исчез, оставив животное.

Пока сенатор в замешательстве морщил лоб, Паво продолжил:

— Страже доложили, что сегодня ночью лагерь покинет одинокий всадник. — Он протянул поводья Тарквитию. — Скажи мне, и будешь жить.

Лицо Тарквития исказила паника.

— Но Сальвиан… Драга поклялся, что убьет меня, если я расскажу тебе. Он все видит, все слышит… — Сенатор, выпучив глаза, стрелял взглядом по сторонам.

Дыхание Паво стало коротким и прерывистым; эти слова провернулись в сердце, как кинжал.

— Змей играл тобой, так же как играл мной… так же как он вел всю империю и все готские племена к этому моменту, словно гладиаторов на смертельный поединок. — Он сжал спату обеими руками и впился в сенатора мрачным взглядом. — А теперь отвечай: ты хочешь умереть?

Тарквитий огляделся вокруг, затем уставился в землю. Плечи его поникли.

— Я откусил кусок больше, чем мог прожевать в последние месяцы. — Затем он посмотрел на Паво. — Тебе интересно знать, что я презираю себя, парень? Интересно? — Голос его срывался.

В это мгновение Паво почувствовал укол жалости к этому человеку, но тут же ожесточился.

— За все годы, что я провел в твоем подвале для рабов, я видел человека, отравленного политическими амбициями, лишенного милосердия или сочувствия. Человека, который упивался мучениями своих рабов. Не говори мне о раскаянии, сенатор. Говори об отце!

Взгляд Тарквития затуманился, и он кивнул.

Сердце Паво бешено заколотилось.

— В тот день на невольничьем рынке, когда я купил тебя. Ты помнишь старуху, которая пристала ко мне?

Паво кивнул, сузив глаза. Он никогда не забывал седовласую старую женщину, похожую на призрака, которая дала ему фалеру. Он прижал руку к медальону.

— Она предсказала, что если я причиню тебе хоть какой-то вред, со мной случатся ужасные вещи. — Он покачал головой, дрожа. — Но я не причинил тебе вреда, — заявил он, выпятив челюсть в знак вызова. — Да, жизнь твоя была тяжелой, но я ни разу не поднял на тебя руку.

— Нет, ты предоставил это своему надсмотрщику-быку, — выплюнул Паво, тыча острием спаты в шею Тарквития. — А теперь, что с моим отцом?

Тарквитий взглянул на фалеру.

— Ответ в твоих руках, Паво. — Он взглянул на восточный горизонт. — Она сказала, что разрушение Безабде не было бессмысленной бойней. Да, стены были разрушены, и кровь лилась, пока улицы не окрасились в красный. Но она сказала, что в песках востока… — Слова сенатора затихли, на лбу залегла морщина, когда он всмотрелся поверх плеча Паво, за северный частокол. Затем его челюсть отвисла.

— Сенатор? — нахмурился Паво.

Ночной воздух прорезал свист, за которым последовал тошнотворный глухой удар. Лицо Паво тут же обдало горячей кровью. Он пошатнулся назад, моргая, а глаза Тарквития вылезли из орбит: изо рта торчала стрела, древко все еще дрожало. На одно биение сердца Тарквитий в ужасе уставился на Паво. Затем глаза сенатора закатились, и он рухнул на землю, конечности дернулись в конвульсиях.

— Нет! — выдохнул Паво, роняя меч, падая на колени и переворачивая сенатора на спину. Но жизнь покинула его.

Паво вскочил на ноги и обвел взглядом северный частокол. Казалось, там никого нет.

Но тут в темноте тени колыхнулись. Паво увидел фигуру, сидящую на краю частокола, словно хищная птица. Затем фигура спрыгнула со своего насеста.

Паво бросился к стене и запрыгнул наверх. Снаружи фигура вскочила в седло готского скакуна, держа лук в руке. Паво впился взглядом в темно-зеленый плащ с капюшоном и тень там, где должно было быть лицо. Все его тело затряслось, когда луч лунного света выхватил леденящую полуулыбку Драги, прежде чем Змей развернулся, чтобы ускакать в ночь.

Раздались тревожные крики — часовые заметили убегающего всадника.

Рой мыслей гудел в голове Паво, становясь всё громче, пока ему не показалось, что череп сейчас расколется. Затем одна мысль вырвалась вперед.

Убить его!

Кровь Паво вскипела, он запрыгнул на мерина и заорал:

— Н-но!

Часовые у ворот наконец смягчились и открыли створки, когда Паво сообщил, что сенатор убит и убийца находится за стенами. Лицо опциона Авита посерело, когда он услышал слова Паво. Но у Паво не было времени на объяснения. Он вылетел из форта галопом во тьму ночи, прижавшись к седлу и стиснув зубы. Он преследовал Змея много миль, пока зеленый плащ уходил за гребень холма, через широкую равнину, мимо ив и к первым отрогам гор.

Он добрался до подножия ближайшего холма, прежде чем понял, что на нем только туника и нет оружия. «Тогда я вырву ему глотку голыми руками», — поклялся он, видя, как плащ исчезает за вершиной холма. Он ударил пятками мерина, молясь, чтобы тот выдержал темп.

Он взлетел на гребень и замер. Предгорья впереди были пусты и безжизненны, Драги нигде не было видно. Паво соскользнул с седла и рухнул на колени, ударив кулаком в землю, сдерживая готовые прорваться рыдания, пока фалера давила на шею свинцовой тяжестью.

— Тебе уже пора знать, что я всегда буду на шаг впереди тебя, римлянин, — произнес голос. — Я таюсь в каждой тени, я слышу каждую твою мысль.

Кровь застыла в жилах Паво, когда он поднял взгляд. Драга выступил из темноты под лунный свет.

Ярость вскипела в венах, и с ревом он бросился вперед. Но земля перед ним взорвалась глухими ударами стрел, и он застыл. Из темноты выступил отряд отборных лучников; следующие стрелы уже легли на тетивы, на этот раз нацеленные ему в грудь. Иво стоял рядом с ними; лунный свет поблескивал в молочном бельме его выбитого глаза.

Драга склонил голову набок с выражением искреннего участия.

— Ты, кажется, расстроен убийством Тарквития? Сенатор должен был умереть. Это был лишь вопрос времени.

— Он собирался рассказать мне всё! — прошипел Паво, но лицо его вытянулось, когда он увидел самодовольную ухмылку Драги. — Ты знал, ведь так? Ты знал, что его казнят, если он вернется в римский лагерь. Ты знал, что я попытаюсь его спасти. Ты хотел, чтобы он умер, когда правда уже срывалась с его губ!

Драга кивнул.

— У тебя острый ум, но тебе нужно было преподать урок. Так же как твоя империя убила моего отца, я убью каждого римлянина на своем пути. И так же как ты забрал свою женщину из моего лагеря, я вырвал правду из твоих рук. Усвой этот урок хорошенько, легионер.

Глаза Драги сверкнули, и он поднял руку с вытянутым пальцем.

— А теперь пришло время вершить мою судьбу.

И он опустил палец.

Двадцать лучников тут же вложили в луки стрелы, пропитанные смолой, а один из них поднес факел, поджигая снаряды. Они прицелились в небо и выстрелили; Паво смотрел, как огненные росчерки пронзают темно-синий небосвод. Земля под ногами дрогнула, и пляшущий свет огня озарил ближайшие холмы к северу.

Паво знал, что надвигается из-за этих холмов; готская орда была на марше и достигнет римского лагеря на рассвете. И все же он подавил страх. Он заговорил твердо, не сводя глаз с Драги.

— В эти последние недели я гадал: неужели твое сердце почернело до основания? Ты многому меня научил; твои добрые советы сослужили мне хорошую службу. Но главный урок, боюсь, ты так и не усвоил сам. — Паво ткнул пальцем в землю. — Множество твоих людей погибнет завтра, чтобы ты мог получить свою месть, — твердо произнес Паво, — но ты не видишь, что их кровь будет на твоих руках, не так ли?

Холмы озарились жизнью, когда первые волны готской армии перевалили через гребни: стена факелов, блеск шлемов, наконечников копий и доспехов. Затем склоны по обе стороны наводнила конница. Гораздо более многочисленная, чем римские силы. Лицо Драги исказила холодная ухмылка, когда лучники наложили новые стрелы и прицелились в Паво.

— Кровопролитие начала твоя империя давным-давно, легионер. С тех самых пор, как они убили моего отца и вонзили клинок мне в плечо. Теперь твой род пожнет то, что посеял в тот день, и предназначение Змея свершится. Племена едины. Завоевание империи начинается!

Паво напрягся, оглядывая лучников в ожидании приказа. Двадцать наконечников вот-вот вонзятся в его незащищенное тело. Тогда, возможно, он встретит отца в загробном мире.

Но Драга указал пальцем на каурого мерина Паво, словно хозяин, прогоняющий пса.

— Скачи, легионер, возвращайся к своим легионам. Я дарю тебе это как прощальный подарок: один последний рассвет, чтобы примириться со своими богами.

Паво попятился, затем вскарабкался в седло. Он развернул коня, но взгляд его был прикован к Драге, который сжал кулак и презрительно бросил:

— Завтра к сумеркам твоя армия станет падалью, и мы пойдем по вашим трупам, а голова Траяна украсит наше знамя, когда мы двинемся на юг. На Константинополь!

Иво поднял длинный меч, ударил им о щит и издал клич. Как один, готская армия взревела в унисон.

Сердце Паво колотилось как молот. Он пустил коня в разворот и помчался бешеным галопом обратно к римскому лагерю, а позади в воздухе звенел холодный смех Драги.

Авит отхлебнул прокисшего разбавленного вина, внимательно вглядываясь в северный горизонт. Затем снова посмотрел через горлышко бурдюка.

— Разглядели что-нибудь, командир? — прощебетал молодой легионер Ностер.

Авит метнул в него злобный взгляд.

— Да что с тобой такое? Смотри на север и придержи язык.

Ностер тут же стер улыбку с лица и погрузился в нервное молчание.

Авит сощурился и вздохнул; время для желчи прошло. Он надеялся, что, быть может, парень, Паво, не убьет сенатора сегодня ночью. Но потом парня видели убегающим из лагеря, оставившим после себя переполох, когда обнаружили тело сенатора. Похоже, любой человек способен на темные дела.

— На, выпей, — он протянул бурдюк юнцу. — Я не хотел на тебя рычать.

— Спасибо, — кивнул Ностер, осторожно делая глоток. — Вы боитесь готов — что они придут за нами сегодня?

Авит покачал головой с кривой усмешкой; в голове снова замелькали образы прошлого, каждый из которых разъедал душу.

— В последние дни, парень, я больше боялся, что они за нами не придут. — Авит взглянул на юнца.

Лицо Ностера сморщилось от непонимания.

— Эх, не обращай внимания на мою сентиментальную болтовню. — Авит забрал бурдюк обратно. Он собрался сделать глоток, когда что-то привлекло его внимание на северном гребне. Всадник приближался на большой скорости.

Авит подался вперед. Это был Паво. «Хороший парень, — подумал он, — ты поступаешь правильно. Не бежишь от своих проблем».

Но тут Авит заметил оранжевое зарево на северном горизонте, позади Паво.

— Рассвет приходит с востока, не так ли? — спросил он Ностера, чей взгляд тоже был прикован к свечению.

— Когда я проверял в последний раз, так и было, — ответил Ностер, сглотнув.

Затем Авит услышал далекие крики Паво, увидел его широко раскрытые от ужаса глаза, нахмуренный лоб, машущие руки. Он отбросил бурдюк и вытянул шею, свесившись со сторожевой башни. Теперь он слышал это с севера: далекий гул, лязг железа и грохот копыт.

Когда Паво подлетел к северным воротам, его крик стал разборчивым:

— Готы идут!

Ностер судорожно схватился за букцину, а у Авита отвисла челюсть.

— Паво! Что, во имя Аида, ты там натворил?

Букцины запели тревожные ноты, и лагерь мгновенно наполнился движением, едва рассвет коснулся земли. Легионеры высыпали из палаток, гася костры, хватая шлемы, доспехи и оружие. Лучники спешили к стрельбищу, хватая колчаны. Конюхи бросали щетки и ведра, лихорадочно привязывая седла к лошадям. Конные офицеры направляли своих лошадей сквозь этот организованный хаос, выкрикивая приказы, подбадривая людей словами.

В центре квадрата палаток XI-го Клавдиева легиона Паво торопливо натягивал кольчугу поверх льняной туники, затем обернул пояс с мечом вокруг талии и нахлобучил шлем-интерсизу. Нет времени чистить, нет времени проверять. Готы были на марше.

— Моли Митру, чтобы мы смогли перехватить их на равнине, — пробормотал Сура, поднимая щит и копье и вращая головой, чтобы снять напряжение в шее.

Паво посмотрел на друга, чьи глаза все еще слипались со сна.

— Их число выросло, пока они были в горах, — прошептал он, стараясь не посеять панику среди моря новобранцев, готовившихся неподалеку.

— Отлично, у меня свои счеты с этими ублюдками, — сказал Сура, пожав плечами, едва скрывая нервный тик на щеке. — Чем больше, тем лучше!

Рекруты, стоявшие поблизости, нервно хихикнули.

Мимо прошагал центурион Кводрат; рядом, как всегда, шел опцион Авит.

— Вот так, щенки! — проревел Кводрат. — Готовьте клинки, проверьте каждый дротик. Сколько вы у меня в строю, недели? А вы, пожалуй, лучшая свора недомерков, какой я когда-либо командовал!

Рекруты притихли, пока у одного из них не заурчало в животе, словно в прочищаемой сточной канаве.

Кводрат изобразил притворное возмущение.

— Ради Митры, солдат! Набьешь брюхо сухарями на марше! — Тут он сжал кулак, и нижняя губа его искривилась. — А когда мы отправим этих выродков прямиком в Аид, будем пировать фазанами и финиками в гаруме!

Рекруты разразились одобрительными криками.

Паво ухмыльнулся своему центуриону, когда огромный галл подошел ближе.

— Рад выступить с вами сегодня, командир.

Кводрат пригладил усы.

— Да, я бы тоже хотел, чтобы ты был со мной. Но сегодня ты с центурионом Зосимой.

— Командир? — нахмурился Паво.

— Он попросил тебя и, — Кводрат повернулся и кивнул на Суру с намеком на злую ухмылку, — этого безумного ублюдка.

— Зачем? — спросил Сура, перестав хмуриться.

— Как всегда: нам нужно укрепить центурии ветеранами.

Сура и Паво непонимающе переглянулись.

Кводрат сверкнул на них глазами.

— Это значит вами двумя!

Паво посмотрел на Суру, тот вытаращился в ответ.

Затем Паво вскинул свой ало-золотой щит и копье одной рукой, а другой отсалютовал.

— Да пребудет с вами Митра там, в поле, командир.

Затем он отсалютовал и Авиту. На мгновение их взгляды встретились. Он вспомнил последние слова Фелиции: «Узнай правду, Паво, умоляю тебя».

Он придвинулся к ветерану, собираясь задать вопрос.

Но Авит заговорил первым.

— Я знал, что у тебя рука не поднимется убить сенатора, Паво. Ты хороший парень. — Его голос звучал торжественно, почти скорбно.

— Именно поэтому я должен спросить вас, командир. — Паво собрался с духом и наклонился к уху опциона. — До меня дошли мрачные слухи, что вы… были из спекулаторес. Это правда?

Лицо Авита помрачнело, взгляд стал отрешенным. Наконец он ответил:

— Я долго ждал разговора с кем-нибудь, Паво. Но сперва пусть этот день принесет то, что должно. А потом мы поговорим.

Паво пожал Авиту предплечье; они обменялись твердыми кивками.

С этими словами они расстались, и Паво побежал вслед за Сурой сквозь строящиеся порядки. Вокруг них готовые к бою центурии потоком выливались из северных ворот лагеря. Снаружи они строились перед подъемом, ведущим к равнине и Ад Салицес — Городу у Ив. Траян объезжал их верхом, пока они выходили из лагеря, призывая держать дистанцию в сто футов между когортами и разворачивать широкий фронт.

Тут Паво и Сура услышали хриплые команды Зосимы, перекрывающие лязг железа и топот сапог. Чуть впереди огромный фракиец выстраивал свою центурию, готовясь присоединиться к исходу.

— Командир! — гаркнул Паво. — Прибыли для несения службы.

Зосима повернулся к нему; его челюсть, подобная наковальне, выдвинулась вперед, когда он ухмыльнулся, словно палач, получивший новых подопытных.

— А, ну наконец-то, черт побери!

— В какой ряд, командир? — спросил Сура, оглядывая центурию, которая постепенно сворачивалась в железный квадрат, обнесенный стеной ало-золотых щитов и крытый гребнями шлемов-интерсиз и наконечниками копий. Но на лицах всех людей в этом квадрате читался нескрываемый страх новобранцев.

— Первый ряд, возглавляешь первую колонну.

Сура поднял брови.

— Но разве там не место тессерария?

— Да, именно, — второе лицо после опциона, — ответил Зосима с сардонической улыбкой. — А ты догадливый засранец, да?

Сура бросил недоверчивый взгляд на Паво и занял свое место на правом фланге переднего ряда квадрата. Он не стал терять времени и рявкнул на свою колонну, требуя сомкнуть строй.

Паво посмотрел на Зосиму.

— А я?

Лицо Зосимы стало серьезным, он выдержал взгляд Паво.

— Прямо здесь, опцион. Я так никем и не заменил Павла с тех пор, как эти выродки перерезали ему горло в Дардоре.

Сердце Паво забилось чаще, по коже пробежала дрожь гордости, недоверия и… той самой старой ледяной струйки страха. Сможет ли он вести этих людей как заместитель Зосимы? Они необстрелянные, молодые, а от этой битвы зависит так много.

— Вы уверены, что я готов, командир? — прошептал он, нахмурившись.

Верхняя губа Зосимы брезгливо дернулась, и он наклонился к уху Паво.

— Выбей эту чушь из башки, парень. Думаешь, я был готов? Я чуть тунику не обгадил, когда меня сделали центурионом. Галл повысил меня, дав лишь один совет: веди так, как хотел бы, чтобы вели тебя. И Галл поддержал твое повышение.

Паво взглянул поверх плеча центуриона в центр лагеря XI-го Клавдиева легиона, где стоял Галл. Трибун с ледяным спокойствием осматривал строящийся легион. Затем он перевел взгляд на Паво и едва заметно кивнул. Мысли Паво закружились. Он посмотрел в глаза Зосиме.

— Но, командир, когда Лупицин поставил меня во главе вексилляции, я едва справился…

Зосима оборвал его, схватив за плечи.

— Знаешь, что стало решающим — для меня и для Галла?

Паво нахмурился, качая головой.

— Крито. Когда мы были в лощине, вскоре после того, как ты обрушил мост через Бели Лом. Он пошел к Галлу и порекомендовал тебя. Сказал, что ты один из лучших солдат, с кем ему доводилось маршировать. — Зосима выдержал его ошеломленный взгляд несколько ударов сердца, затем отступил и рявкнул центурии: — Приготовиться к выдвижению!

По коже Паво пробежали мурашки; он смотрел на пустое место, где только что стоял Зосима. Крито; ветеран, который так долго смотрел на него как на нечищеный отхожий ров; воплощение его собственной неуверенности. Что-то изменилось в этом человеке за последние недели перед гибелью. Возможно, потеря семьи в Маркианополе; возможно, осознание того, что все они в одной лодке после той отчаянной стычки у моста. Какой бы ни была причина, это открытие разлилось медом по венам Паво. Неуверенность утекла прочь, как песок в часах, оставив лишь гордость. Фалера подпрыгивала на груди в такт ударам сердца.

Он повернулся к центурии, набрал полную грудь воздуха, выхватил спату и ударил ею о умбон щита.

— Вы слышали центуриона. Собраться, выше голову и… шагом марш!