Змей Севера

Глава 4

Походный лагерь был окутан тремя слоями: тьмой, ледяным туманом и густым лесом. Сидя на бревне в центре небольшого огороженного пространства, сенатор Тарквитий единолично занял одну сторону недавно разведенного костра. Он наблюдал, как легионеры наводят последние штрихи в лагере, прибивая палатки к земле и укрепляя частокол по периметру.

Он вздохнул; живот его заурчал, когда он снова взглянул на отборный кусок козлятины, шкварчащий в огне.

— Ну же, давай скорее! — пробормотал он и украдкой поднял глаза, беспокоясь, как бы кто из легионеров не заметил его обильный паек.

«А что, если и заметят? Они всего лишь игральные кости в моих руках», — напомнил он себе с ухмылкой. Затем его взгляд остановился на Паво, их так называемом командире. «А вот этот — шулерская кость, уж точно», — размышлял он, разглядывая своего бывшего раба, который стоял одиноко и молчаливо, осматривая укрепления, пока остальные легионеры перешучивались.

Он снял мясо с огня и вонзил зубы в нежную мякоть; жир потек по его подбородкам. Да, этот мальчишка становится действительно ценным активом; его нужно только обуздать. Взгляд сенатора упал на бронзовую фалеру, висевшую на шее Паво. Эту вещь отдали мальчишке много лет назад, когда Тарквитий купил его на невольничьем рынке. Сморщенная старуха сунула предмет в руку Паво, а затем повернулась к Тарквитию и прошипела ему на ухо язвительное проклятие. Это пробрало его до костей, но в ее словах таился сверкающий самоцвет, драгоценная крупица информации, которая снова вернет Паво в его власть. Он ухмыльнулся. Да, пожалуй, пора…

— Ваш ум работает без передышки! — прощебетал голос.

Тарквитий прикусил язык, взвизгнул и поднял глаза: на него улыбался Сальвиан — с тем же открытым, альтруистичным выражением и полуулыбкой, которые он терпел последние полгода. Он едва скрыл недовольное ворчание, потеснившись, чтобы дать своему протеже сесть.

— Я размышляю во сне и обдумываю наяву, — сказал Тарквитий, а затем наклонился к протеже, тыльной стороной ладони вытирая жир с подбородка и округлив глаза. — И я всегда на много лиг впереди своих оппонентов.

Сальвиан кивнул, и глаза его забегали, словно ему открылась великая истина.

Тарквитий едва подавил смешок; этот человек прошел академии Константинополя и учился у лучших мыслителей, философов и стратегов. Да, он умен, подумал Тарквитий, но его разум слишком напоминает губку: так легко поддается влиянию, лишен той самой жизненной искры. «Хитрости нельзя научить», — ухмыльнулся он про себя. Как бы то ни было, из Сальвиана выйдет идеальная политическая болонка, под стать военной марионетке вроде Паво. Он снова ухмыльнулся.

Нет, дар хитрости достается лишь немногим избранным, утверждал он. Именно эта черта позволила Тарквитию подняться по политической лестнице. Этот взлет не обошелся без неудач и потери репутации — он содрогнулся, вспоминая темную интрижку со Святым Престолом, которая вышла из-под контроля. Но, как всегда, он оказался несокрушим — вплоть до сего момента, когда его сочли наиболее подходящим чиновником для встречи с самим могущественным Атанарихом. Что ж, размышлял он, он по крайней мере проявил проницательность и смелость, подкупив дукса Вергилия и приобретя себе место в этой миссии.

— Когда мы отправимся на запад, в Дардарус, — сказал Сальвиан, срезая кинжалом ломтики яблока, — какой подход нам следует избрать с нашими готскими коллегами?

Тарквитий нахмурился, рот его приоткрылся, волокнистое мясо свисало с зубов. Неужели этот выскочка смеет его допрашивать?

— Мы выберем тот подход, который я сочту нужным, посол. Вы смотрите и учитесь, и станете от этого мудрее.

Сальвиан медленно кивнул.

— И я ценю эту возможность, сенатор. Если я могу внести свой вклад — возможно, встречное предложение, которое, на первый взгляд, сыграет на руку Атанариху, чтобы сдвинуть дело с мертвой точки, — то я был бы счастлив отрепетировать это с вами?

Глаза Тарквития сузились. «Проклятье, а ведь звучит неплохо».

— Возможно, Сальвиан, возможно. Это не самый изощренный подход, но я буду иметь его в виду — как крайнее средство, — сказал он и снова вонзил зубы в козлятину.

Сальвиан учтиво кивнул и встал, чтобы отойти от костра. Тарквитий проводил его взглядом, затем снова уставился в огонь. Его лицо покраснело от жара, пока он обжирался мясом и обдумывал грядущее. Переговоры с Атанарихом были тем, чем были, и не более того. Фасад, скрывающий план, который состряпали он и готский юдекс. Власть легко обрести во времена кризиса, а он слишком долго жил на скудных пайках.

Пришло время породить кризис, о котором будут помнить очень, очень долго.

Паво поежился, в очередной раз осматривая деревянные колья, ров и вал походного лагеря. Затем он вгляделся в ледяную ночь; там могло быть что угодно, подумал он, щурясь и силясь разглядеть хоть что-то дальше чем в нескольких шагах от периметра. Вмещавший всего пятьдесят человек, лагерь был миниатюрой более защищенных аналогов, которые строили бы когорты и полные легионы. Так что, строго говоря, это был не совсем походный лагерь; да, он даст им драгоценное время в случае нападения, но приемлемо ли это? Он снова мучился вопросом, стоило ли настаивать на том, чтобы легионеры — усталые, голодные и замерзшие после третьего дня марша — перестраивали западную сторону. С другой стороны, размышлял он, почему бы и нет? Испортить отношения с этими солдатами еще сильнее было бы трудно.

— Ты неплохо устроился, мальчик, — раздался голос, заставивший его вздрогнуть.

Паво резко обернулся и увидел тучную фигуру Тарквития, закутанную в синий шерстяной плащ; глаза сенатора были широко раскрыты и цепки.

— Из раба в, кто ты там теперь, центурионы? И всего за год?

— Я не офицер, — настороженно ответил Паво; сенатор видел вопиющее неуважение, которое Крито и его дружки выказывали Паво на протяжении всего марша. — Я командую этой вексилляцией, но без официального звания.

— Значит, легионы пусты? — Глаза сенатора сузились, и он подался ближе. — Новобранцы, что прибывают, не могут восполнить нехватку людей, отправляемых в эти земли?

Паво пошатнулся от зловонного дыхания этого человека.

— Вы видели форт, горстку людей на стенах, нескольких человек у моста. Поддержание этого перемирия с Фритигерном оказывается столь же губительным, как и война с любым открыто враждебным соседом.

— Но сколько еще людей наберут с мезийских ферм — ты знаешь?

Паво заколебался; сенатор, интересующийся военными делами — не редкость, но у конкретно этого сенатора было темное прошлое, связанное с политическими интригами по обе стороны границы. Новых наборов до весны не планировалось, но он проглотил это знание и пожал плечами.

— Я всего лишь легионер, — сухо ответил он.

— А, — Тарквитий сверкнул короткой улыбкой, которая так и не коснулась его глаз, — понимаю.

Паво отвернулся, снова вглядываясь в туман, ожидая, когда сенатор уйдет. Но Тарквитий не сдвинулся с места.

— Ее слова изменили бы твою жизнь, Паво.

У Паво мороз пошел по коже, и глаза его заметались по лесу. «Ее»; это слово означало лишь одно между Паво и Тарквитием. Это был тот день, когда сенатор купил его на невольничьем рынке в Константинополе. Он вспомнил жару, вонь и чувство умирающей надежды в сердце. Затем он вспомнил скрюченную старуху, которая протолкалась сквозь толпу и вложила бронзовую фалеру ему в ладонь. В одно мгновение у него не было ничего, в следующее — у него снова появилась надежда. Была ли она безумной старухой или своего рода вестницей — это было так, словно с ним заговорил Отец. Словно ни смерть, ни тысячи миль между Константинополем и костями Отца в руинах Безабде не могли их разлучить. Он резко развернулся на месте.

— Что вы сказали?

— Ты ведь хочешь знать правду, не так ли? О фалере? — Глаза Тарквития блеснули.

— О моем отце… — одними губами произнес Паво в оцепенении. — Вы издеваетесь надо мной? Что вы можете рассказать мне о нем?

Тарквитий проигнорировал мольбу.

— Расскажи подробнее о лимитанах. Каков гарнизон в Сардике? Планирует ли Галл отправить туда подкрепление, чтобы усилить казармы?

— К Аиду Сардику — скажите, что вам известно! — выкрикнул он, и голос его сорвался.

— Возможно, — лицо Тарквития расплылось в гнусной ухмылке. — Но всему свое время. Сперва усвой: ты не смеешь утаивать от меня ничего, что я пожелаю узнать.

Паво нахмурился, в сердце закипала ненависть.

— Иначе, — лицо Тарквития скривилось в гримасе, и он постучал пальцем по виску, — правда так и останется здесь! — Тарквитий сверлил его взглядом целую вечность, затем повернулся и пошаркал к костру.

Кровь отхлынула от лица Паво, леденя кожу паникой, и он возненавидел себя за слова, сорвавшиеся с губ:

— В городе стоит половина когорты, еще одна центурия занимает малые укрепления и сторожевые башни у реки.

Тарквитий замедлил шаг и обернулся к Паво с тошнотворной улыбкой; глаза его блестели.

— Хорошо… хорошо. А теперь скажи, когда этот гарнизон должен вернуться в форт XI-го Клавдиева легиона?

Паво нахмурился и пожал плечами.

— Как только из местных легионов будет сформирован постоянный гарнизон?

— А вот это, — обреченно вздохнул Тарквитий, — никуда не годится. — Он вскинул брови и вперил в Паво взгляд, от которого внутри все перевернулось. — Если хочешь узнать, что скрыто здесь, — он снова постучал по виску, — ты выяснишь точный день смены гарнизона.

С этими словами Тарквитий развернулся и, топая, прошел мимо костра к своей палатке.

Мысли Паво метались, пока он смотрел вслед сенатору. Потом он оглянулся на костер, надеясь увидеть дружелюбное лицо. Но взгляд его упал на Крито; ветеран уставился в ответ, что-то бормоча своим прихлебателям, которые покосились на Паво и рассмеялись. Он отвернулся и снова уставился в темноту за частоколом, в туман; мысли его бурлили.

— Паво? — окликнул подошедший Сура, вгрызаясь в кусок едва размороженной соленой баранины. — Что он тебе сказал? — Сура нахмурился, бросив взгляд на палатку Тарквития.

Паво посмотрел на друга, и на душе стало чуточку легче.

— Обычная высокомерная болтовня — и я уверен, он снова роет себе яму.

Сура недоверчиво кивнул, заметив, что Паво теребит фалеру.

— И?

Паво посмотрел ему в глаза. Сура и Фелиция были единственными, кто знал всю историю того дня на невольничьем рынке. Он устало улыбнулся.

— И кое-что еще. Я пока точно не знаю что, но мне нужно сначала самому разобраться, прежде чем действовать.

Сура пожал плечами и кивнул.

— Тогда подумай об этом за едой, пусти тепло по жилам. Идем, — он кивнул в сторону костра.

Паво устало посмотрел на Суру.

— Не думаю, что мне там будут рады.

Его взгляд скользнул по ряду из шести палаток из козьих шкур и кучке ветеранов с новобранцами, сидевших так близко к огню, как только можно, не опалив одежду. Только посол Сальвиан стоял поодаль от пламени, казалось, черпая достаточно тепла из одолженного легионерского плаща.

— Да брось, — взмолился Сура. — Просто будь собой. Они слишком заняты тем, что глушат свой паек вина, чтобы тратить время на тебя.

Паво хотел было отказаться, но почувствовал, что край шлема примерзает к лбу, и сдался.

Когда он, шаркая, подошел к костру, грубый говор Крито и ветеранов стих, и все взгляды обратились к нему. Но, к его облегчению, новобранцы XI-го легиона раздвинулись, пропуская его, а один протянул свой бурдюк с вином. Паво дернулся было вперед, но заколебался и покачал головой.

— Нет, парни, пейте сами, я свою долю получу позже.

На душе потеплело от их благодарных кивков и улыбок, но тут же послышалось знакомое ворчание ветеранов.

— Ага, будто у тебя и так нет офицерского винного пайка, да? — рявкнул Крито.

Паво нахмурился и хотел было огрызнуться, но сдержался. В этой миссии он не был рядовым и не мог позволить себе перебранку с солдатами. Вместо этого он попытался разрядить обстановку. Он полез в свой сухарный мешок и неловко порылся там онемевшими пальцами, пока не нашел покрытый воском диск. Он потратил на этот сыр изрядную часть жалования и все ждал случая насладиться им. Он подошел к ветеранам и протянул круг.

— Вообще-то, вина у меня нет ни хрена, — произнес он спокойно, с кривой усмешкой. — Утром взял со склада три бурдюка, а там, оказалось, сплошная вода!

Он обвел взглядом ветеранов; те ответили каменными лицами. Один нарушил строй и хохотнул над неудачей Паво, но тут же умолк, получив острым локтем под ребра. Паво вздохнул.

— Слушайте, сыра хватит на всех — набьем брюхо как следует перед сном?

Несколько ветеранов облизнулись при этой мысли, и чей-то живот заурчал, подобно грому, но Крито заговорил первым.

— Такие, как ты, — он ткнул пальцем в Паво, — станут гибелью для армии и гибелью для империи.

Внезапно Паво почувствовал себя как на суде: все смотрели на него, и слышался только треск костра. Голоса в голове твердили, что нужно прикрикнуть на солдата за нарушение субординации, но язык словно распух и не слушался.

— Мальчишки, которые лизнули крови и возомнили себя героями, — продолжал Крито; свет костра снизу озарял его рябую кожу и ввалившиеся глаза. — Ты и половины не видел того, что видели мы, но лезешь вперед, когда твое место там, — он махнул пальцем в сторону новобранцев, — пока настоящие солдаты ведут дело.

Голова Паво шла кругом. Он уже проходил через все это и доказал свою состоятельность Зосиме, Феликсу, Кводрату, Авиту и, что важнее всего, Галлу. В той кошмарной кампании в Боспорском царстве он был на волосок от смерти чаще, чем мог вспомнить. «И тебе придется пройти через это снова, — понял он, — но на этот раз ты должен доказать им не то, что годен сражаться рядом, а то, что достоин вести их». В голове звучала тысяча голосов, каждый давал противоречивый совет, но он лишь устало вздохнул.

— Думай, что хочешь, — ровно произнес он. — Сегодня ночью — двойные караулы, — продолжил он. — Доедайте пайки и по палаткам. Я беру первую стражу. Крито, ты заступаешь со мной.

С этими словами он бросил круг сыра на землю к ногам Крито, развернулся и зашагал обратно к краю лагеря. Там он плотнее закутался в серый шерстяной плащ, чувствуя, как холод снова подступает к телу.

С соседней сосны ухнула одинокая сова, разбавляя случайный треск умирающего костра. Паво стоял на страже у западных ворот миниатюрного лагеря. Несмотря на изматывающий дневной переход, сон не шел; иней тонкой пленкой оседал на бровях и носу, а скромное тепло от маленькой жаровни у ног почти не ощущалось. Он снова покосился на Крито: огромный легионер стоял на часах у восточных ворот, и единственными звуками, которые он издавал, были случайный громоподобный выпуск газов или хриплая отрыжка.

Он коснулся рукой медальона-фалеры и перебрал в памяти слова Тарквития. Какую правду мог предложить ему этот толстый распутник? Судя по опыту, этот человек, вероятно, просто мучил его какой-то причудливой выдумкой, несомненно, рожденной в голове сенатора. Но тут внутренним взором он снова увидел сморщенное, испещренное морщинами лицо старухи и вздрогнул. Нет, ее слова, сказанные Тарквитию, были слишком реальны.

А что подумал бы о нем сейчас Отец? Насколько он помнил, отец никогда не был командиром солдат. Возможно, именно поэтому он сам так плохо подходил для этой роли. Он прикинул, сколько еще дней продлится эта пытка, и решил, что как только они вернутся в крепость, он объяснит все Лупицину и будет умолять оставить его рядовым. Затем он представил выражение лица этого гарцующего павлина и тут же возненавидел себя за слабость.

— Чертов идиот! — прошипел он себе под нос.

— Слишком уж ты строг к себе, не находишь? — раздался голос прямо у него за спиной.

Паво обернулся, округлив глаза. Перед ним стоял черный силуэт.

— Расслабься, — хохотнул незнакомец, поднимая пустые ладони и выходя в тусклый свет костра; стали видны пронзительные глаза, резкие черты лица и уголок рта, приподнятый в полуулыбке.

— Посол! — выпалил Паво с облегчением. — Никогда не подкрадывайтесь к легионеру.

Сальвиан вскинул бровь.

— Особенно когда у него выдался такой денек, как у тебя? И прошу, зови меня Сальвиан.

Паво нахмурился и напустил на себя серьезный, отстраненный вид — тот самый взгляд, что, казалось, был нормой для офицеров.

Сальвиан вздохнул и кивнул, в глазах его плясали искорки.

— Тебе крепко досталось за последние дни, Паво, просто живого места не оставили. Я слышал, как комес Лупицин кичился своими военными заслугами, а потом поливал грязью миссию в Боспорском царстве. А тут еще Крито пользуется любой возможностью, чтобы смешать тебя с грязью перед остальными бойцами.

В груди Паво полыхнуло. Значит, теперь и этот незнакомец решил над ним потешаться. Но прежде чем он успел огрызнуться, Сальвиан продолжил:

— И все же посмотри на себя: ты все еще на ногах, пока остальные спят, свалившись от усталости. Это многое говорит о тебе, парень. Ты отлично справился с давлением.

Паво замялся, обезоруженный этими словами.

— Я… я мог бы справиться лучше. Мне уже доводилось командовать парнями моложе меня, но никогда — ветеранами вроде этих, вроде Крито.

Сальвиан криво усмехнулся, ткнув большим пальцем через плечо и понизив голос, чтобы ветеран не услышал.

— Крито такой же, как и большинство ветеранов: простой рубака, подставлявший шею под бесчисленные вражеские мечи ради империи, которая относится к нему как к расходному материалу, — неудивительно, что он такая брюзгливая свинья.

Паво ухмыльнулся, вспомнив Зосиму и Кводрата — у обоих нрав был как у медведя с дикого похмелья. Затем он нахмурился; Зосима и Кводрат внушали уважение, несмотря на грубость, но Крито казался злобным до мозга костей, и это тревожило Паво. Казалось, нападки ветерана на его авторитет рождались из чистой ненависти, и ничего более.

— Когда он бросает мне вызов, я чувствую себя так, словно у меня веревка на шее, хочется проглотить собственные слова.

Сальвиан снова полуулыбнулся.

— О да. Неуверенность в себе — та еще зараза. Она и меня мучает — больше, чем я готов признать. Ты ведь из столицы, верно?

— Константинополь у меня в крови, — ответил Паво, нахмурившись. — А что?

— Ну, тогда ты знаешь, сколько там напыщенных ублюдков, которые называют это место своим домом, — напыщенных ублюдков, которые, кажется, родились с готовым ответом на любой вопрос. — Сальвиан ловко кивнул в сторону палатки, где спал Тарквитий.

Паво кивнул.

— Так вот, моя работа — говорить с ними: дебаты, переговоры, споры. Их голоса подобны боевым рогам, а глаза скребут мне душу, когда они пытаются перекричать меня. Мой разум кричит мне, что я неправ, и я просто хочу скрыться от их взглядов, сбежать от конфликта. Я чувствую ту же петлю на шее, что и ты. Но знаешь, что я делаю? Я просто выдерживаю их взгляд, нахожу тишину в своем разуме, позволяю себе переосмыслить свои решения, увидеть силу своих доводов. И уверенность всегда возвращается.

— Да, — пожал плечами Паво, вспоминая колотящееся сердце, дрожащие руки и пересохший рот, когда Крито и его прихлебатели смотрели на него с насмешкой, — но для этого нужно самообладание. Когда Крито сверлит меня взглядом, мне бы хоть имя свое вспомнить, не говоря уж о том, чтобы пересматривать доводы.

Сальвиан кивнул.

— Верно, нервы сдают, когда мы меньше всего этого хотим. Но с этим легко справиться, — пожал плечами посол. — Этому меня научил один старый сенатор прямо перед моими первым публичными дебатами: просто медленно вдохни через нос, — он показал, как это делается, — наполни воздухом легкие… пока живот не раздуется, затем задержи дыхание… и выдохни через рот, — он с шумом выпустил воздух. — Сердце успокоится, и разум очистится от шума в считанные мгновения.

Паво снова улыбнулся.

— Значит, спокойствие — это ключ?

— Чаще всего. Я сбился со счета, сколько раз я переигрывал краснолицего, брызжущего слюной оппонента в зале для дебатов. Но не пойми меня неправильно — бывают случаи, когда грубая сила — единственное решение, — продолжил Сальвиан, — просто используй ее экономно, когда придет время.

Паво нахмурился.

Сальвиан хохотнул, хлопнув его по плечу.

— Ах, я и мои советы. Слова слишком дешевы! Время и опыт принесут тебе все это. Достаточно сказать, парень, что я вижу в тебе задатки отличного командира.

С этими словами посол вздохнул, усадил свое гибкое тело у жаровни, порылся в пеньковой сумке и достал черствый ломоть хлеба. Он отломил кусок и предложил Паво.

Паво взял кусок и жевал, пока они болтали. За разговором ему показалось, что кусачий мороз немного отступил. Они обсуждали свои дома и время, проведенное в Константинополе. Сальвиан рассказывал о старой бабушке, жившей у Великого акведука, и о юности в столичных академиях. Затем он говорил о своих поездках на Запад и Восток, где вел переговоры и с франками, и с персами — и откуда привез те самые восточные туники с воротником.

В ответ Паво рассказал о своей службе в легионе; тон его был легким, когда он вспоминал хорошие моменты, разбавлявшие кровавые будни. Затем он заговорил о годах рабства. Поначалу он говорил настороженно, но быстро раскрылся, когда стало ясно, что Сальвиан уже догадался о его прошлом у сенатора Тарквития. К своему удивлению, Паво обнаружил, что слова льются сами собой, когда он пересказывал некоторые воспоминания из подвала для рабов Тарквития.

Сальвиан нахмурился, подытоживая свои мысли по этому поводу.

— Ни один человек не должен быть рабом другого; сама эта идея отвратительна. Иногда мне кажется, что империя видит себя рабовладельцем покоренного ею мира, извивающейся сущностью, которая может управлять жизнями и обрывать их по своему усмотрению. — Он поднял взгляд на Паво, сузив глаза. — Судя по тому, что ты рассказал о его обращении с тобой и другими рабами, Тарквитий — воплощение этого духа?

Паво кивнул, и они замолчали.

Была одна тема, которую он не затрагивал — тема, которая наверняка лишит его сна сегодня и еще много ночей подряд.

— А теперь расскажи мне о своей семье, — сказал Сальвиан, словно прочитав его мысли. — До тех дней, что ты провел в рабстве.

— Мать умерла, рожая меня, — сказал он; взгляд его стал отрешенным. — Отец был легионером. Жил как легионер и умер как легионер. Я скучаю по нему каждый день, — добавил он глухо.

Он потер пальцем бронзовую фалеру, затем посмотрел послу в глаза. Им предстояло путешествовать вместе всего несколько дней, так что, возможно, раскрыть немного больше о своем прошлом будет полезно для души, рассудил он.

— Эта вещь — все, что у меня осталось в память о нем… — он замолчал, глубоко вздохнул и рассказал Сальвиану о том дне на невольничьем рынке; о старухе, о фалере.

Обо всем.

— Видит Бог, — моргнул Сальвиан, когда Паво закончил. — Неудивительно, что ты так дорожишь этой вещью. — Затем он прищурился. — Но расскажи мне о нем. — Посол кивнул. — О твоем отце.

Паво колебался.

Но выражение лица Сальвиана было живым и искренним.

— Знаешь, говорят: говорить о мертвых — значит позволить им жить снова?

Паво улыбнулся в ответ, затем немного наклонился, чтобы поджарить кусок хлеба на жаровне.

— Что ж, на самом деле я мало что могу о нем сказать. Теперь он всего лишь воспоминание. Но когда я был мальчишкой… — Паво вздохнул, чувствуя, как сжимается горло, — …я жил ради тех дней, когда он приезжал домой в увольнение. Мы жили в Константинополе, понимаете, чуть ниже ворот Святого Эмилиана. Нашим домом была комната в многоквартирном доме; обычная осыпающаяся груда кирпичей и дерева; но для меня это было просто место, где я ждал его возвращения из похода. Потом мы гуляли каждый день, с самого рассвета. Я любил плескаться в теплых водах Пропонтиды, у южного берега за стенами. Потом мы ели, и не просто ели, — он понял, что улыбается. — Отец настаивал, чтобы мы тратили часть его жалования на лучшую еду, какую только можно найти. Один раз я запомнил особенно хорошо: фазан, ягнятина, финики в гаруме, медовый йогурт и черника, и все это запивали кувшином разбавленного вина.

Он посмотрел на кусочек хлеба в огне, ставший коричневым и хрустящим по краям, и усмехнулся.

— Я почти чувствую этот запах и вкус прямо сейчас.

Он повернулся к Сальвиану и с удивлением обнаружил, что посол все еще смотрит на него с неподдельной серьезностью, ловя каждое слово.

— Я слышу в твоем голосе, как сильно ты по нему скучаешь, — мягко произнес Сальвиан. — Значит, ты совсем один в этом мире?

Паво кивнул.

— Нет, есть Фелиция, женщина с моста. Мы с ней близки… временами.

— А, женщины, — хохотнул Сальвиан. — Понять их взгляд на вещи трудно даже в лучшие времена, Паво, но эта, безусловно, кажется более пылкой, чем большинство.

Паво криво усмехнулся, но тут же почувствовал укол вины, оглянувшись на одну из палаток.

— И Сура был мне как брат с тех пор, как я записался в легион. Есть и другие парни, костяк, которые служили в XI-м легионе еще до меня. Потом трибун Галл, — начал он, — вам, возможно, потребуется время, чтобы привыкнуть к нему при встрече. Несмотря на железную маску, которую он, кажется, носит не снимая, он хорошо меня наставлял, и я знаю, что где-то там у него есть сердце, но…

— Но никто не сравнится с твоим отцом? — закончил за него Сальвиан.

Паво смог лишь кивнуть, не в силах встретиться взглядом с послом; вместо этого он стал вглядываться в туман.

— Когда теряешь кого-то, порой память об этом человеке помогает пройти через невзгоды, — ровным голосом произнес Сальвиан. — Иногда это может определить всю твою жизнь.

Паво взглянул на него; посол смотрел на угасающие угли в жаровне, погруженный в какое-то воспоминание. Паво нахмурился. «У каждого человека своя история», — подумал он. Затем он вспомнил о Тарквитии и той правде, которой владел сенатор.

— Но есть кое-что еще, — начал он, внезапно испугавшись, что наскучит послу этим отступлением.

— Да? — подбодрил его Сальвиан.

Паво покачал головой.

— Уже поздно, и будет только холоднее. Вам стоит пойти в свою палатку и укутаться потеплее, пока мороз не ударил в полную силу.

В этот самый момент из ближайшей палатки раздался тройной залп громоподобного пердежа. Паво поморщился, поняв, что это палатка, которую должен был делить Сальвиан.

Сальвиан полуулыбнулся.

— Думаю, там я буду в большей опасности, чем здесь, благодарю покорно. Я и так никогда особо много не спал. Давай, расскажи, что у тебя на уме. Мы расстанемся через несколько дней, когда доберемся до Водинскомбы, так что какой вред в том, чтобы поделиться проблемами?

Паво пожал плечами.

— На самом деле, ничего особенного, хотя в этом и проблема — я не знаю, действительно ли это пустяк. Это сенатор Тарквитий, — он кивнул в сторону Сальвиана.

— А, да, мой наставник, — Сальвиан закатил глаза. — Я должен был догадаться, что он все еще беспокоит тебя. Скажи, что он натворил?

— У этого человека, похоже, нет ни капли стыда ни в одном из его дел. Но теперь он манит меня мыслью, что знает что-то, что-то о моем отце.

— Как такое возможно? — нахмурился Сальвиан, мысленно возвращаясь к их разговору. Затем он щелкнул пальцами, глаза его заблестели. — А! Старуха с рынка?

Паво кивнул и пожал плечами.

— И он не сказал тебе, что именно знает? — спросил Сальвиан.

Паво посмотрел на него с сардоническим выражением лица.

Сальвиан смущенно кивнул.

— Конечно, не сказал. Извини, продолжай.

— Он хочет, чтобы я предал свой легион. Если бы речь шла о какой-то мелкой растрате или чем-то подобном, я бы не так сильно беспокоился, но у него сомнительная репутация: во что бы он ни ввязывался, всегда проливается кровь. Так что у меня есть выбор: предать легион и узнать правду, которая ускользала от меня с детства, или сохранить честь и лишить себя этого драгоценного знания.

Они посидели молча с минуту, затем Сальвиан вздохнул.

— Не завидую я тебе, Паво. Но знай вот что: люди каждый день принимают трудные решения, и ценность их выбора становится ясна лишь тогда, когда наступают последствия. Ты не можешь видеть, что ждет впереди, так что не терзайся тем, к чему могут привести твои действия. Если выберешь верно — ты благословен; если выберешь плохо — станешь сильнее. Подумай, однако, вот о чем: ты провел всю жизнь, служа сначала рабовладельцу, а затем империи. Может быть, пришло время послужить самому себе?

Паво ухватился за это предложение. С этой каплей поддержки он больше не чувствовал той вины, что мучила его раньше при мысли о предложении сенатора. Затем он заметил, что Сальвиан погрузился в раздумья, кивая собственным словам. Паво вздохнул, улыбаясь.

— Спорим, вы думали, что услышите от меня беззаботную солдатскую болтовню?

Сальвиан вынырнул из транса, повернувшись к Паво с полуулыбкой.

— Да, парень. Атанарих по сравнению с тобой может оказаться просто котенком!

Паво усмехнулся.

Тут, с хрустом сапог по покрытой инеем земле, сзади подошел Крито и одарил Паво хмурым взглядом.

— Так, моя вахта окончена, господин! — Последнее слово он скорее выплюнул, чем произнес.

Сальвиан и Паво обернулись и увидели, как грубый легионер откинул полог палатки и прошипел внутрь двум новобранцам, лежащим ближе всего к входу:

— Так, смена пришла, а ну подъем!

Затем он пнул ногой внутрь палатки, вызвав высокий взвизг молодого солдата, которому досталось. Под хор ругательств и приглушенных извинений двое новобранцев, дрожа, вывалились в ночь.

— До утра, господин! — рявкнул Крито, глядя поверх плеча Паво.

Паво сурово кивнул Крито, обдумывая, не сказать ли ему пару ободряющих слов, но увидел застывшую на лице ветерана презрительную ухмылку.

— Разойтись, солдат! — рявкнул он.

Паво пошел с Сальвианом к палаткам.

— Поговорим завтра, — кивнул Сальвиан с полуулыбкой, — господин!

— До завтра, — улыбнулся Паво.

В полдень восьмого дня марша колонна Паво вырвалась из окутанного серебром леса на луга Гуттиуды. Туман рассеялся, небо было васильково-синим и чистым, а в неподвижном воздухе висела свежая зимняя прохлада. Высокая трава простиралась на мили вперед, покрытая инеем; пейзаж нарушали лишь крытые соломой готские фермы, верные Фритигерну, из труб которых валил дым. Водинскомба находилась всего в нескольких часах пути отсюда, а готская деревня Истрита — еще в полдне пути к северу, в обход гор.

Паво услышал, как Крито затянул песню во славу Митры, пробираясь через траву, затем к нему присоединились двое других. В настроении его полусотни наметился какой-то подъем, чувство единства. «Может, дело в том, что мы выбрались из гнетущего леса и теперь видим простор на мили вокруг», — размышлял он. Затем его взгляд упал на черно-серые зазубренные пики Карпат, окаймляющие горизонт на западе; возможно, они пели, чтобы скрыть тревогу. Как бы то ни было, это было благословенным облегчением по сравнению с началом марша.

— Что на них нашло? — спросил Сура шепотом, кивнув на поющих ветеранов. — Впервые вижу, чтобы Крито улыбался.

Паво кивнул, оглянувшись назад и видя, как краснеют щеки ветерана, с жаром выкрикивающего слова песни.

— Думаешь, на него можно положиться, если в Истрите будут проблемы? — спросил Сура. — У него репутация хорошего солдата, но… — Он умолк, со свистом втянув воздух сквозь зубы и покачав головой.

Паво уже собирался ответить, высказав свои опасения насчет старого легионера, но увидел, что Сальвиан поравнялся с ними на своем коне и прислушивается. Посол ничего не сказал, но бросил на Паво понимающий взгляд, и Паво не смог сдержать улыбки, вспомнив их беседы в последние ночи.

— Полагаю, надо отдать Крито должное за то, что он служил под началом Лупицина Митра знает сколько лет и не свернул этому человеку шею. Да, у него есть недостатки, но у кого их нет, а?

Сура вскинул бровь, затем ухмыльнулся, когда Сальвиан немного отстал.

— Я смотрю, посол забивает тебе голову красивыми фразами.

— Пустяки. Он просто пытается помочь, немного подбодрить меня.

— Сладко стелет, этот тип, — пожал плечами Сура, затем ухмыльнулся. — Просто надеюсь, он не на твою задницу нацелился.

Паво невольно хохотнул.

— Ты и сам за словом в карман не лезешь, да?

— Лучший оратор в Адрианополе, — иронично ответил Сура. — Я был глашатаем пару недель, знаешь ли, должен был носить и зачитывать сообщения гарнизону. — Затем он нахмурился, покачав головой. — А потом меня выгнали — и все из-за одного пролитого бурдюка вина… и сотни испорченных свитков.

Паво хохотнул и посмотрел другу в глаза.

— Я рад, что они это сделали; ведь теперь ты здесь, рядом со мной.

Сура хотел ответить, но просто хлопнул его по плечу.

— Всегда, — ухмыльнулся он, а затем повернулся, чтобы подбодрить остальных легионеров подхватить песню Крито.

Они шли дальше, пока дзынь-дзынь — звук молотка, ударяющего по гвоздю, — не привлек их внимание к одной готской усадьбе: рыжеволосый мужчина вместе с сыновьями ставил столб для забора возле крытого соломой хлева, а неподалеку за ними наблюдали блеющие козы и овцы.

Однако через некоторое время земля стала более бесплодной, поселения попадались все реже, а небо потускнело от сгущающихся серых туч. Паво вгляделся в тропу впереди. Она петляла среди редкой травы, а затем, казалось, исчезала в низине между двумя скалистыми возвышенностями, утыканными гниющими пнями.

И к этим пням были прикреплены зубчатые, тонкие фигуры.

Паво прищурился, пытаясь разглядеть, что это за формы, и лицо его окаменело: скелеты с широко раскинутыми руками, прибитые к стволам; на черепах застыли безжизненные ухмылки. «Готские воины», — понял он, судя по гниющей, ржавой одежде, свисавшей с костей. Это были либо жертвы Водину, либо предупреждение от Фритигерна и Атанариха любому воину, осмелившемуся перейти на вражескую территорию. Он заметил, что песня легионеров смолкла.

— Водинскомба? — напряженным голосом спросил Сура.

— Да, — ответил Паво, не сводя глаз со скелетов.

Вдруг у одного из гниющих стволов что-то шевельнулось; сердце Паво подпрыгнуло, и по рядам полусотни за спиной прокатилась волна тревоги. Но тут он увидел блеск шлема-интерсизы и кольчуги на фигуре. В тот же миг другой такой же силуэт вскарабкался на противоположный склон лощины, махая рукой. Сердце Паво запело при виде двух легионеров.

— Впереди, парни; трибун Галл и его люди ждут нас.

При этих словах новобранцы полусотни взревели от облегчения и одобрения, и даже некоторые из дружков Крито невольно присоединились к ним. Паво не смог сдержать смешка, когда один из них попытался замаскировать свой радостный вопль, симулируя приступ кашля.

Тропа становилась все более каменистой по мере того, как они спускались между двумя скалистыми выступами в лощину. Он повернулся к Суре.

— Проследи, чтобы парни в хвосте держали строй — не думаю, что они обрадуются разносу от Галла.

— Есть, — ответил Сура, отходя назад. — Предоставь это мне.

Пока Сура раздавал команды легионерам, рядом раздался другой голос.

— У тебя начинает получаться, — сказал Сальвиан, — и тебе это нравится, судя по выражению лица?

Паво скрыл улыбку.

— О, не сомневаюсь, что это лишь временно. Вряд ли я буду улыбаться, когда столкнусь с тысячей копий в Истрите.

Сальвиан рассмеялся.

— Офицерская маска; ты быстро учишься, Паво.

Паво искренне кивнул ему, затем улыбнулся.

— И не позволяй никаким неудачам пошатнуть твою веру в себя, парень, — продолжил Сальвиан уже тише, чтобы слышал только Паво. — Помни, у тебя есть все, что нужно. Лупицин отправил тебя сюда, потому что думает, что ты провалишься, и хочет, чтобы ты доказал его правоту. Знаешь почему?

Паво вздохнул.

— Потому что он меня ненавидит?

Сальвиан покачал головой.

— Он даже не знает тебя, парень. Нет, это потому, что он ненавидит самого себя. Он знает, что сам потерпел бы неудачу, окажись он здесь молодым юнцом во главе группы седых ветеранов. Я, может, и не человек меча, но я много слышал о командирах империи на пирах и переговорах, где бывал. Ранний послужной список Лупицина — не повод для гордости; он поджал хвост и сбежал с поля боя при первой же стычке с готами. Ходили рассказы о том, как он использовал своих людей как живой щит, посылая когорты на смерть, чтобы спасти свою шкуру. Разумеется, ничего не было доказано. Но ты видишь эту личину тирана, которую он носит сегодня, — теперь это его щит. Не знаю, что сделало его таким, Паво, но что-то в юности, должно быть, пропитало его душу уксусом и извратило мотивы.

Паво поднял взгляд на посла. Он кивнул, затем снова посмотрел вперед, остро ощущая странное чувство в животе: жалость к Лупицину.

Сальвиан вздохнул.

— Впрочем, раз уж заговорили о таких личностях, мне лучше отстать и поехать рядом с моим наставником.

Паво признательно кивнул.

— Вы хороший человек, посол. Надеюсь, мы еще встретимся. Но будьте осторожны с сенатором; за всей его неуклюжестью и пустословием скрывается змея.

Лицо Сальвиана оставалось серьезным.

— Одна из многих, парень, одна из многих.

С этими словами он натянул поводья и отстал, переместившись в хвост колонны.

Паво снова остался один во главе отряда и позволил себе еще раз улыбнуться. «Еще одним драгоценным другом в этом мире стало больше», — подумал он. Вдруг знакомый голос прорезал воздух:

— Аве!

Паво поднял глаза; лощина пестрела знакомыми лицами из XI-го Клавдиева легиона. Легионеры в кольчугах сидели на внутренних склонах низины. Они побросали шлемы, копья и щиты и жадно поглощали галеты, солонину и сыр. Один из них, размером с быка, шагнул вперед; кривая ухмылка пролегла между его челюстью, похожей на наковальню, и расплющенным носом.

— Митра! Должно быть, дела совсем плохи, раз они прислали тебя, — поддел Зосима, протягивая руку.

Паво сжал предплечье гиганта.

— Кто-то может сказать, что нас прислали спасать ваши шкуры, — отшутился он.

— Ты и задницу-то себе подтереть не сможешь, солдат, — крикнул другой голос.

Феликс, примипил с раздвоенной бородкой, бросил на Паво суровый взгляд, а затем сверкнул ехидной улыбкой.

Затем они расступились, открывая трибуна Галла.

Паво даже не подумал протянуть руку; вместо этого он ударил обеими ногами в каменистую землю, выпрямился и вскинул руку в салюте.

— Вексилляция прибыла согласно инструкциям встречи, господин!

Он смотрел чуть поверх плеча Галла, но чувствовал, как изможденное, с волчьими чертами лицо изучает его и его полусотню. В свои первые дни в качестве новобранца он часто принимал этот взгляд за ненависть, но со временем понял: таков уж этот человек. Галл не любил шуток, не проявлял эмоций. Внутри билось доброе сердце, но снаружи он был чистым железом.

— Легионер, — произнес Галл, оглядывая полусотню за спиной Паво, — или мне называть тебя… Опцион? Или центурион?

— «Легионер» вполне подойдет, господин, это всего лишь неформальная вексилляция. Как вы, вероятно, догадались, в форте людей не хватает сильнее, чем когда-либо.

— Тогда тебе лучше поспешить обратно, как только вы сдадите эту посольскую группу… — Слова Галла замедлились, когда он посмотрел через плечо Паво, разглядывая две фигуры верхом, неспешно въезжающие вместе с остальной колонной Паво. — Во имя Митры, нет! Тарквитий?

Паво смог лишь кивнуть.

— Для меня это тоже стало шоком, господин, уж поверьте.

— Мы снова встретились, Галл, — произнес Тарквитий своим обычным приторным тоном.

— Слишком скоро, — пробормотал Галл в ответ.

— Прошу прощения? — нахмурился Тарквитий.

— И как раз вовремя! — на этот раз Галл произнес отчетливо. Затем он повернулся, чтобы рассмотреть Сальвиана, сузив глаза и поджав губы. — А вы кто?

Паво знал этот взгляд — тот самый, которым Галл одарил его при их первой встрече, почти год назад, когда Паво лежал в тюрьме форта. Этот взгляд источал недоверие и, казалось, прожигал душу насквозь. В этот момент Паво захотел рассказать Галлу о добром сердце и натуре Сальвиана, но знал, что доверие Галла нужно заслужить. Заслужить тяжелым трудом.

Тарквитий вмешался прежде, чем Сальвиан успел ответить.

— Посол Сальвиан обучался у лучших умов столицы, постигал искусство риторики, философии и дипломатии. Сейчас он завершает свое обучение под моим наставничеством.

— Несчастный ублюдок! — услышал Паво, как Зосима пробормотал себе под нос.

При этих словах Тарквитий метнул в огромного центуриона ледяной взгляд. Но, прежде чем кто-либо еще успел заговорить, Сальвиан соскользнул с седла и встал перед Галлом.

— Трибун Галл, — отсалютовал он, — посол Сальвиан. Вид вашей колонны согревает мне сердце. Я опасался, что гонец не сможет отыскать вас среди этих бескрайних равнин и холмов.

Паво наблюдал, как Галл изучает искреннее лицо и простую одежду Сальвиана. Выражение лица трибуна на мгновение смягчилось, но тут же вновь стало суровым.

— Всадник замерз и истекал кровью, — произнес Галл, — он гнал коня как кентавр, чтобы найти нас; вам следует иметь больше веры, посол. И точно так же я знал, что люди моего легиона доставят вас к нам в целости и сохранности.

Сальвиан искренне кивнул.

— Они хорошо шли, потому что ими хорошо командовали.

Грудь Паво распирало от гордости, и ему стоило огромных усилий не показать этого.

— Да, — задумчиво произнес Галл, потирая подбородок и разглядывая Сальвиана, — поистине мастер риторики…

Сальвиан наклонился чуть ближе к Галлу и, криво ухмыльнувшись, едва заметно кивнул в сторону сенатора.

— Это его слова, не мои. Я ценю некоторые поучения моей бабушки куда выше, чем бесконечный поток словесных нечистот, извергаемый напыщенными тогами в столице.

Паво видел, что взгляд Галла оставался твердым как кремень. Но затем, на одно мгновение, уголки губ трибуна дрогнули в слабой улыбке. У Паво ушло добрых полгода, чтобы добиться от этого человека подобной реакции.

— Что это было? — прокаркал Тарквитий, подавшись вперед в седле.

— Так! — крикнул Галл, делая вид, что не слышит сенатора. — Нам нужно успокоить готского юдекса, и он находится менее чем в полдня пути отсюда. Мы выступаем немедленно. Затем Паво и его людям нужно поспешить обратно в форт. — Он резко повернулся к Паво и Суре. — Но будьте настороже, ибо всадники мятежников рыщут по этим землям.

Слова поправки уже подступили к горлу Паво, но он вовремя сдержал их — опыт научил его, что перебивать офицера, особенно этого, — чистое безумие. Затем, когда двести сорок легионеров под громогласные приказы Феликса перестроились в походную колонну, Паво бочком приблизился к Галлу.

— Господин, мы не возвращаемся в форт, — сказал он, когда трибун уже собирался сесть на своего буланого жеребца.

Галл замер, положив руку на седло.

— Скажи мне, что это шутка, солдат.

Паво заставил себя выдержать взгляд трибуна.

— Хотел бы я, чтобы это было так, господин. Очередные беспорядки к северу отсюда, у гор. Истрита.

— Мятежники?

— Да. Кводрат настаивал, что мы должны следовать вашим предварительным приказам и затаиться, пока у нас не будет больше людей, но…

Галл поднял руку, останавливая его.

— Но Лупицину виднее.

Паво кивнул.

Галл покачал головой, взглядом прослеживая покрытые инеем камни под ногами. Затем он посмотрел на Паво своим пронзительным ледяным взором.

— Все эти вексилляции, разбросанные здесь, вдалеке от дома… — Он поднял глаза на горизонт. — Иди в деревню, разберись с этим бардаком, а потом возвращайтесь в форт, Паво. Но, клянусь Митрой, делай это быстро. Ибо я боюсь, что в траве притаилась змея, и здесь, — его лицо помрачнело, когда он окинул взглядом равнину за спиной Паво, — мы у нее под прицелом.