Змей Севера

Глава 2

— Нет, — прорычал Паво, — возьми меня за руку!

Он напряг каждую жилу в руке, кончики пальцев дрожали, зависнув всего в дюймах от руки Отца. Дюны вокруг мерцали в белом жару безмятежной, но бесконечной пустыни. Фигуру перед ним едва можно было узнать: это был не тот могучий легионер, на которого Паво смотрел снизу вверх в детстве. Этот человек был изможден, волосы — жесткие и редкие, кожа в глубоких морщинах, черты лица усталые. Но самым ужасным было то, что глаз не было — остались лишь пустые, прижженные глазницы. Но это все еще был Отец, и сейчас, стоя всего в нескольких шагах от него на гребне дюны, Паво больше всего на свете хотел обнять его снова.

— Прошу, возьми меня за руку! — закричал Паво, но его собственный голос прозвучал глухо и слабо.

Именно в этот момент все и начиналось. Сначала померкло солнце, затем дюны стали болезненно-серыми, а потом начался рев. Сначала — словно рык львиного прайда, затем — как крик тысячи титанов; пустынный ветер поглотил их, и неподвижные дюны вздыбились свирепой стеной жалящего песка. Паво боролся с желанием моргнуть, пока раскаленные песчинки секли глазные яблоки, но все было тщетно; силуэт Отца таял в буре. Лишь когда он почти исчез, он поднял руку навстречу Паво. Но было слишком поздно.

— Нет!

Паво резко сел на койке, покрытый потом; постель промокла насквозь, несмотря на зимнюю стужу в бараке. Он видел облачко пара от своего дыхания в тусклом луче лунного света, пробивавшемся сквозь щель в ставнях наверху. Вокруг крепким сном спали измотанные люди его контуберния: центурион Кводрат, опцион Авит, Сура и четверо новобранцев — Ностер, Неро, Секст и Руф. Он вздохнул, раздосадованный тем, что кошмар приснился ему второй раз за ночь. Тут он заметил, что рука его дрожит, сжимая бронзовую фалеру. Он снял кожаный ремешок с шеи и осмотрел медальон в лунном свете. Мысли унесли его в тот день на невольничьем рынке Константинополя, много лет назад, когда эта вещь впервые попала к нему.

Затем воспоминания поползли к годам рабства и унижений, что последовали за этим. Эхо криков рабов в подвале виллы сенатора Тарквития отравило его настроение, и холод быстро пробрался сквозь кожу до самых костей.

Он тряхнул головой, отгоняя мрачные мысли. Потянувшись к столбику кровати, он отвязал лоскут алого шелка, который подарила ему Фелиция. Он поднес его к носу; ткань все еще хранила аромат ее духов. Это очистило разум от тревог, вызвав мимолетные образы ее в манящей позе, которые наконец растворились в блаженном сне. Но стоило ему захрапеть, как всего через несколько мгновений форт огласил вой букцин — римские трубы трубили утренний подъем и перекличку.

Глаза Паво распахнулись; белки налились кровью. Он застонал и сел.

— Кровавый Митра, да заткнитесь вы, — простонал Авит с койки напротив. Затем он посмотрел вниз на Кводрата, лежащего на нижней койке. — Впрочем, грохота от них меньше, чем от твоей задницы, — хохотнул он. Когда Кводрат высунул голову и одарил его суровым взглядом, Авит неохотно добавил: —…господин.

— Погодите, — прохрипел Сура с койки над Паво. Сев и дрожа, все еще кутаясь в одеяло, он приоткрыл ставню рядом с собой. — Еще даже не рассвело — что происходит?

Паво поднял глаза на друга, нахмурившись, а затем лица обоих вытянулись в усталом осознании.

— Лупицин! — простонали они хором.

Небо было все еще черным как смоль, факелы на внутренних стенах крепости чадили и трещали. Паво чувствовал себя так, словно кошмар продолжался наяву: замерзший, с урчащим животом, уставший до невозможности. «Все еще в лучшей форме, чем некоторые из новобранцев», — сухо подумал он, слыша, как те стучат зубами и топают сапогами, пытаясь согреться. Позади легионеров выстроилась горстка ауксилариев, представлявшая собой жалкое зрелище: шлем был лишь у каждого третьего, а щитов и того меньше. В тылу собралась турма эквитов и явно недовольные федераты. Затем две центурии комитатов Лупицина заняли свои места; их доспехи резко контрастировали с экипировкой лимитанов. Паво подавил смешок: тревожно малое количество «усиленного» XI-го Клавдиева легиона — менее пятисот человек — было поднято среди ночи царственной задницей по имени комес Лупицин. Смесь недоверия и ярости на лицах ветеранов в первом ряду требовала объяснений.

— Клянусь Митрой, у меня полно работы, — фыркнул Лупицин, вышагивая перед строем в своих безупречных парадных доспехах, с прямой как палка спиной, — но я еще сделаю из вас легион!

Его всадники, сидевшие в седлах всего в нескольких шагах, свысока взирали на собравшихся легионеров; на их губах играли ухмылки от остроумия командира. Посреди них стоял грязный, растрепанный и тяжело дышащий готский крестьянин. Его распущенные волосы свалялись от пота и грязи, голая грудь лоснилась, а штаны с ромбовидным узором были порваны и испачканы.

— Итак, самые острые умы среди вас, возможно, заметили, что рассвет еще не наступил. — Он сделал паузу, обводя взглядом ряды, словно придавая вес своим словам. — Но я поднял вас по веской причине. Пока вы спали, в землях Фритигерна вспыхнул еще один инцидент — в Истрите, маленькой деревушке возле Карпат и границы с территорией Атанариха.

Коллективный стон, вырвавшийся из строя, тут же захлебнулся под тяжелым взглядом Лупицина.

— На место будет отправлена полусотня…

— Разрешите обратиться, господин! — рявкнул Кводрат, не дав комесу закончить.

Лупицин прожег центуриона взглядом.

— Ох, надеюсь, это того стоит, центурион.

— Считая ваши две центурии, в этих четырех стенах осталось менее пятисот человек. Остальная часть легиона рассеяна, как мякина, на вражеском берегу Данубия. Никто не знает, что стало с теми вексилляциями, господин.

У Паво мурашки побежали по шее, когда он услышал слова огромного центуриона, почти в точности отражавшие его собственные мысли. Мыслит как командир — от этого на душе стало на мгновение теплее.

— А теперь, — продолжил Кводрат, — если здесь что-то случится, если готы начнут полномасштабную атаку на мост, то пара сотен бойцов сможет сдерживать их лишь столько, чтобы дать нам время на раздумья. Но если мы продолжим отправлять вексилляции…

— Достаточно, центурион, — оборвал галла Лупицин.

— Но, господин, перед тем как трибун Галл отправился на задание, он оставил рекомендательные приказы: вексилляции нужно отозвать, вернуть под контроль — даже с риском разозлить Фритигерна. Вы ведь наверняка видите смысл в…

— Я вижу смысл лишь в том, чтобы центурион подчинялся вышестоящему офицеру! — огрызнулся Лупицин, перехватив свою трость и занеся ее для удара; она замерла всего в дюймах от лица Кводрата.

Боковым зрением Паво увидел, как губы Кводрата задрожали — не от страха, а от с трудом сдерживаемой ярости. «Дело может принять скверный оборот», — с ужасом подумал он.

Но, к счастью, Лупицин опустил трость и вернул лицу привычное высокомерное выражение, глядя на Кводрата сверху вниз.

— Пожалуй, такой трусливой позиции и стоит ожидать от вас… лимитаны! — Он выплюнул последнее слово, словно гнилую ягоду.

— Так, может, мне стоит освободить центуриона Кводрата от этой вексилляции? — задумчиво протянул Лупицин, и самодовольная ухмылка расплылась по его лицу. — Возможно, здесь нужен игрушечный командир. Да, кажется, я припоминаю одного из младших пехотинцев, который возомнил себя героем.

Усталый разум Паво внезапно прояснился, а внутренности скрутило узлом, когда он увидел, как взгляд Лупицина скользит по первому ряду. И, конечно же, этот взгляд остановился на нем.

— Легионер Паво, — радостно произнес он. — Ты возглавишь полсотню. — Комес небрежно махнул пальцем в сторону четырех ближайших контуберниев комитатов и еще двух, состоящих из местных новобранцев XI-го легиона. — Выбор заместителя оставляю за тобой. Хочу, чтобы к тому времени, как солнце коснется горизонта, вы были построены: в полной походной выкладке и с пайками на две недели.

С этими словами Лупицин повернулся к остальной части легиона и выкрикнул приказ о введении двойных караулов.

Кровь в жилах Паво превратилась в ледяную воду. Он взглянул на розовеющую полоску горизонта, затем повернулся к сорока восьми солдатам, выстроившимся перед ним. Новобранцы выглядели насмерть перепуганными, а ветераны из центурий Лупицина хмуро смотрели на него с нескрываемым отвращением. Дыхание перехватило, язык распух во рту, словно тесто. Он открыл рот, чтобы заговорить, но тут же закрыл его, бросив взгляд на комеса. Лупицин ухмыльнулся, заметив его нерешительность. Паво закрыл глаза и подумал о Галле: что сказал бы железный трибун, чтобы сплотить своих людей морозным утром перед предательским маршем в чужие земли?

— Ну же, ну же! Мне снова нужно найти кого-то, кто подержит тебя за ручку? — резко прервал ход его мыслей Лупицин.

Вздрогнув, Паво повернулся к людям и заорал дрожащим голосом:

— Чего уставились? Вы слышали комеса: собирайте снаряжение и живо назад. Выдвигаемся до рассвета!

Его слова повисли в воздухе, и сердце упало, когда он увидел, как лица новобранцев побелели от страха еще сильнее, а глаза хмурых ветеранов сузились с еще большим презрением.

— Чертов сопляк указывает мужикам, что делать, — пробормотал один из ветеранов стоящему рядом легионеру.

Это был Крито, высоченный легионер с ввалившимися глазами из комитатов Лупицина — тот самый, что злорадно наблюдал, как Паво унижали у моста накануне. Крито презрительно ухмыльнулся Паво — свет факелов подчеркнул глубокие оспины на его щеках — прежде чем развернуться и быстрым шагом направиться к казармам.

Паво остался стоять в одиночестве, чувствуя, как холод пробирает до костей. Затем он осознал, что нужно выбрать заместителя, и поднял голову, ища взглядом Суру. Его друг уже сам шел к нему.

— Я прикрою тебе спину, как обычно? — предложил Сура.

— Да, и я буду этому рад. — Паво выдавил улыбку, несмотря на страх, бурлящий в животе.

Пока Сура вел отряд в бараки, Паво повернулся к Лупицину и его всадникам.

— Каков инструктаж, господин? — обратился он к комесу, бросая суровый солдатский взгляд через плечо Лупицина в сторону горизонта.

— Инструктаж состоит из двух частей, — ответил Лупицин, кивнув на грязного гота-бродягу. — Первая часть вполне ожидаема. Истрита, деревня этого человека, находится в центре какого-то противостояния между мятежными готами и теми, кто верен Фритигерну. Он говорит, что уже пролито много крови, и прольется еще больше. — Лупицин хлопнул его по плечу с высокомерной улыбкой. — Впрочем, я знаю, ты справишься; в конце концов, ты же один из героев Боспорской миссии.

Паво не смог сдержать хмурого взгляда, посмотрев на комеса.

— Господин, я не знаю, почему вы настаиваете на…

Но Лупицин перебил его:

— А теперь вторая часть инструктажа — куда более важная, чем убийство кучки мятежных готов. С вами отправятся еще двое попутчиков.

Лупицин широким жестом указал на двери принципии. Там, в дверном проеме офицерских квартир в центре форта, стояли две фигуры: одна приземистая и тучная, другая высокая и атлетичная.

— Подойдите, послы, познакомьтесь с вашим проводником.

Две фигуры вышли вперед, и взгляд Паво приковало к ближайшей из них: коротышка, тучный и переваливающийся с боку на бок, словно раскормленный гусь, одетый в пурпурные одежды. Свет факелов озарил лысину, окаймленную редкими пучками серо-белых волос, затем маслянистую рябую кожу и тройной подбородок. Глаза-бусинки уставились на Паво, как у хищника.

Нет! У Паво внутри все оборвалось.

— А, — сенатор Тарквитий улыбнулся, словно акула. — Значит, судьба вновь сводит нас, Паво?

Сердце Паво бешено заколотилось; он не видел своего бывшего хозяина с того бурного окончания миссии на Боспоре. Ужас охватил его при мысли о том, какое двуличие и интриги привели этого человека в пограничный форт глубокой ночью. Он нахмурился, глядя на Лупицина.

— Что он здесь делает?

— Сенатор возглавит долгожданную посольскую миссию в Гуттиуду.

— Так это все-таки происходит? Вы собираетесь говорить с Атанарихом? — Мысли Паво неслись вскачь. Несмотря на весь его цинизм, эти мирные переговоры — если их провести правильно — могли стать ключом к перемирию с Атанарихом, пока не закончится персидская кампания и люди не вернутся с востока. И все же возглавлять их будет самое мерзкое создание, которое он когда-либо знал.

— Именно так, — самодовольно ответил Тарквитий.

Затем высокий, поджарый мужчина, стоявший рядом с Тарквитием, шагнул в круг света.

— Мы сделаем все возможное, чтобы заключить прочный мир.

Все взгляды обратились к нему.

Паво увидел, что выражение его лица было серьезным, в отличие от лица Тарквития. Черты резкие, скулы острые как лезвия, зеленые глаза внимательные; тонкие морщинки в уголках глаз выдавали возраст. В его каштановых волосах пробивалась седина, пряди падали на лоб в старом римском стиле. Он был одет в тунику восточного покроя с длинными рукавами и высоким воротником, синие шерстяные штаны были заправлены в коричневые кожаные сапоги для верховой езды, а через плечо висела набитая пеньковая сумка.

— Посол Сальвиан, — представил его Тарквитий, — мой протеже.

«Бедняга», — подумал Паво.

— Сенатор, посол, Паво возглавит ваш эскорт, — сказал Лупицин, затем повернулся к Паво, морща нос. — Паво, ты будешь сопровождать посольскую группу до перекрестка у Водинскомбы. Это, сколько, дней десять пути отсюда?

В воображении Паво возникла карта Гуттиуды и местность между фортом и скалистой лощиной, отмечавшей границу между землями Фритигерна и Атанариха.

— Восемь дней ускоренным маршем, господин, — ровно ответил он, чувствуя, как взгляд Тарквития ползает по его коже.

— Очень хорошо. Но скорость марша менее важна, чем гарантия того, что посольская группа не пострадает любой ценой, понятно?

— Что будет, когда мы достигнем перекрестка, господин? — спросил Паво.

— Там сенатор и посол встретятся с… — он сделал паузу, словно учуял дурной запах, — трибуном Галлом и его отрядом. Я отправил всадника во весь опор, чтобы связаться с Галлом и его людьми и перенаправить их в Водинскомбу. Когда вы встретитесь, трибун сопроводит посольскую группу в Дардарус.

От этой мысли на душе у Паво потеплело: именно Галл должен был вести послов в Дардарус, цитадель Атанариха. Он жалел лишь о том, что не сможет пойти с ними.

— А моя полусотня, господин? Мы должны ждать в Водинскомбе возвращения трибуна и послов?

Лупицин вздохнул.

— Разве мои приказы были недостаточно ясны для тебя, солдат? Поспешите в Водинскомбу. Затем, как только встретитесь с ними, веди свою полусотню в Истриту… а думать предоставь настоящим офицерам и знати.

Паво подавил желание фыркнуть в ответ на эту очередную высокомерную тираду. Вместо этого он отсалютовал, уставился на горизонт, вложил всю злость в легкие и проревел во всю мочь:

— Есть, господин!

Лупицин и Тарквитий вздрогнули от его крика, прежде чем выправить осанку. Посол Сальвиан едва скрыл ухмылку.

Этот человек сразу понравился Паво.

Ворота крепости с лязгом захлопнулись, и полусотня направилась к понтонному мосту. Они шли ускоренным маршем, по двое в ряд; Сальвиан ехал на белом мерине у левого фланга, а чуть позади, на несчастном черном жеребце, возвышалась грузная туша Тарквития. Они прошли сквозь пелену густого ледяного тумана, цеплявшегося за низину в предгорьях, а затем поднялись на чистую, покрытую инеем землю у тренировочного поля, сверкающую в лучах рассвета.

Дыхание Паво вырывалось облачками пара, губы и ноздри щипало от холода. Перед выходом из форта они остановились лишь затем, чтобы наспех закинуть в себя немного пшенной каши и запить ее ледяной водой. Пока остальные жадно глотали еду, Паво едва смог одолеть половину порции: живот сводило от тревоги. Мысли метались, дразня неуверенностью; ему представлялось, как полусотня и Тарквитий хмуро смотрят ему в спину — или, что еще хуже, смеются над ним.

Он взглянул на идущего рядом Суру; тот неизменно поддерживал его все время службы в легионе. На мгновение в животе затеплился проблеск оптимизма при мысли о трибуне Галле и примипиле Феликсе, марширующих бок о бок, как они сейчас.

Затем он бросил быстрый взгляд через плечо — не слишком долгий, чтобы не вызвать недоверия у своих людей. Даже мельком он успел заметить, что комитаты во главе полусотни маршируют отлично, держа строй и хороший темп; легионеры Лупицина были явно хорошо обученными солдатами. Но замыкала колонну горстка новобранцев XI-го легиона: их строй был рваным, кто-то отставал или выбивался из ряда, чего и следовало ожидать, учитывая, что за плечами у них было всего несколько недель легионерской жизни. Он вспомнил свои первые дни, когда ускоренный марш казался сущим пыткой. Дело было не столько в темпе, сколько в безжалостной выносливости, необходимой, чтобы поддерживать его по десять и более часов в день, особенно с полной выкладкой: корзина для земли, ручной топор, кирка и серп, плюс несколько бурдюков с водой, мех с кислым вином, свертки сухарей, просо и соленая баранина — все это оттягивало плечи. А еще кольчуга, впивающаяся в кожу, сапоги, натирающие лодыжки, и шлем, давящий на голову, не говоря уже об основе снаряжения легионера: спате, гасте и тяжелом щите.

Несмотря на это, он был уверен, что им нужна строгая команда, чтобы выровнять строй, но тут в мысли снова закрались сомнения: не сочтут ли они это чрезмерной жесткостью? Ведь они отошли от форта всего на четверть мили. «Нет, — твердо решил он, — идти строем жизненно важно для скорости миссии. И, возможно, для их выживания». Он сделает это ради своего и их блага.

— Плотнее строй! — проревел он, затем набрал воздуха и обернулся, чтобы закончить фразу: — Подтянитесь сзади!

Но прежде чем он успел договорить, голос из-за спины перебил его.

— Если думаешь, что умеешь маршировать лучше нас, то становись назад и тащи одну из этих штук, — проворчал Крито. Остальные ветераны поддержали его одобрительным ропотом.

Паво умолк, взглянув на ветеранов. Они были нагружены не только своим снаряжением и пайками, но и — за неимением вьючных мулов — тюками с козьими шкурами и кольями для палаток, что удваивало их ношу. Несмотря на это, они шли идеально в ногу и держали строй, а Крито, вероятно, был лучшим примером. Губы Паво дрогнули: он пытался придумать фразу, которая прояснила бы его приказ и не прозвучала бы заискивающе перед ветеранами. Но прошло слишком много времени, и момент был упущен.

Они подошли к предмостному укреплению. Четверо легионеров дежурили в каструме, еще двое слонялись у гигантской баллисты; все они топали ногами и дышали на руки, чтобы согреться. Паво замедлил шаг и отсалютовал, точно так же, как вчера это делала вексилляция.

— Вексилляция, проходим, — крикнул он часовым.

Те выпрямились и отсалютовали. Затем, увидев, что во главе не шагает ни центурион, ни настоящий офицер, они снова ссутулились.

— Еще одна вексилляция? В форте вообще кто-нибудь остался? — простонал один из них с ноткой тревоги в голосе.

Паво прошел мимо в молчании, но слышал, как люди в его колонне обмениваются жалобами на ситуацию. В этом шквале бормотания и шепота он был уверен, что слышал свое имя, произносимое язвительным тоном. Щеки обожгло стыдом. Он поднял глаза и увидел взгляд Тарквития, прикованный к нему: сенатор наслаждался неловкостью своего бывшего раба. Затем он посмотрел в сторону и увидел посла Сальвиана, наблюдавшего за ним с тем же серьезным выражением лица. «Наверное, в шоке от мямлящего мальчишки, которому поручили его охранять», — подумал Паво, снова уставившись в землю перед собой. Толчок локтем от Суры вырвал его из пучины самобичевания.

— Всадник! — крикнул его друг. Затем, бросив второй взгляд на мрачное лицо Паво, добавил: — Господин!

Паво вгляделся на запад. Там, залитый оранжевым светом восходящего солнца, мерцал город Дуросторум. Со стороны города приближался всадник в плаще с капюшоном, вздымая за собой шлейф пыли. Паво прищурился, глядя на приближающуюся фигуру, и теплое осознание разлилось в груди.

Фелиция.

Ее манеру езды невозможно было спутать — именно так он учил ее, и так учился сам весь последний год.

— Отставить, — крикнул он, услышав, как за спиной скрипнули рукояти мечей.

— Аве, — крикнула она, осаживая серую кобылу у головы колонны. Затем она откинула черный пеньковый капюшон, открыв молочно-белое нежное лицо, голубые глаза и рассыпавшиеся янтарные локоны.

— Фелиция, — произнес Паво, шагнув вперед и надеясь скрыть от полусотни свою нелепую улыбку. Она выглядела не только красивой, но и свежей. Не хватало только улыбки. — Я был в таверне трижды за последнюю неделю, и каждый раз тебя не было. А теперь я нахожу тебя здесь, скачущей галопом на рассвете возле форта?

— Ты говоришь как мой отец, — отмахнулась она.

Паво вздохнул.

— Когда я увижу тебя снова, по-нормальному?

— Когда вернешься из Гуттиуды, надо полагать, — ответила она деловито. Затем соскользнула с седла, встала рядом и взяла его за руки. Но смотрела она через его плечо, разглядывая полусотню и морща нос. — Так… остальная часть твоего контуберния — они не с тобой?

Он нахмурился. Какое ей дело до них? Он притянул ее чуть ближе, но она продолжала избегать его взгляда.

— Фелиция, в чем дело? — спросил он, хотя был уверен, что знает ответ.

С момента их знакомства в ней словно уживались две личности: одна — жизнерадостная юная девушка, другая — целеустремленная, отстраненная женщина, куда старше своих лет. Поначалу эти перемены настроения сбивали его с толку. Потом он заметил, что они происходили всякий раз, стоило упомянуть ее старшего брата, Курция, который когда-то служил в рядах XI-го Клавдиева легиона. Курций погиб на службе, и смерть его была окутана тайной и слухами. Паво мог понять ее скорбь, но не решимость и сталь, что появлялись в ней при обсуждении этой темы.

Она посмотрела на него.

— Паво, — улыбнулась она, но улыбка вышла невеселой, — надеюсь, когда мы поговорим снова, все это уже закончится.

С этими словами она прижалась губами к его губам.

Паво почувствовал, как ее слезы обожгли ему щеку, но когда открыл глаза, она уже отстранилась и направилась к своей кобыле. Девушка взлетела в седло, ударила кобылу пятками и крикнула: «Но!». И вот она снова превратилась во всадника в капюшоне, уменьшающегося в размерах по мере того, как скакала галопом обратно к Дуросторуму. Взгляд Паво был прикован к ее следу, мысли путались.

— Э-э… Паво? — прошептал Сура рядом с ним.

Паво моргнул, затем резко повернулся к полусотне. На лицах ветеранов застыло грязное недовольство. Тарквитий с преувеличенным вниманием разглядывал свои ногти и нарочито громко откашлялся.

— Дрючит нас за строй, а сам останавливается потрепаться с девкой, — проворчал один ветеран, пихнув Крито локтем.

Легионер с ввалившимися глазами лишь сверлил Паво взглядом, а затем выдал свою фирменную презрительную усмешку, когда Паво попытался встретиться с ним глазами.

Шея Паво вспыхнула. Он сглотнул, пытаясь вернуть самообладание, и высунул язык, чтобы смочить пересохшие губы. Ворчание ветеранов нарастало, некоторые расслабились, нарушая походную стойку и строй, покачивая головами. Сура озабоченно нахмурился, и Паво был уверен в тот момент, что лучше всего было бы передать командование другу. Но тут посол Сальвиан посмотрел на него с искренним выражением лица, а затем едва заметно кивнул, и уголок его рта тронула тень улыбки.

Это был пустяк, но в то же время — целый мир, капля поддержки в его море отчаяния. Он расправил плечи, выпятил грудь, придал лицу жесткость и набрал полные легкие воздуха.

— Я давал команду разойтись? В строй, живо! — взревел он.

Люди на мгновение заколебались, и сердце Паво, казалось, замерло. Но, наконец, они подтянулись, восстанавливая походный строй, хотя и продолжали ворчать. Он резко развернулся лицом вперед и, зная, что они больше не видят его лица, выдохнул с огромным облегчением.

Они двинулись в путь; сапоги загрохотали по бревнам понтонного моста. Он заметил, что Сальвиан поравнялся с ним, и отрывисто кивнул послу в знак благодарности.

«Пятьдесят два человека, — подумал он, глядя на Суру и Сальвиана, — и лишь двое из них поссали бы на меня, если бы я горел».