Ах, ты, мой милый! - сказал кузнец

Норовистая лошадь

Бинокль был большой, черный, тяжелый и, видно, старый и побывавший в переделках — настоящий командирский полевой бинокль.

Он остался в хозяйстве бабы Клани от покойного мужа, а муж ее Степан командовал разведротой на войне и в этот бинокль на вражеские позиции смотрел, планы фашистов разгадывал...

Бинокль после смерти хозяина годы скучал на чердаке в каком-то ящике, о нем все забыли, потому что был он без надобности.

Баба Кланя долго бинокль искала — и в сарае, и в амбаре, и в кладовке! — пока до чердака не добралась, да и там повозиться, пошарить пришлось...

Спустилась вниз она с трофеем, но в каком виде — пыль на ней, паутина, солома и перья в волосах!..

И теперь баба Кланя не расставалась с биноклем.

Она, как разведчик, пряталась то за ставней, если была в доме, то за кустом или за деревом, то возле забора лежала, скрючившись, и все рассматривала это “чудище”, как она про себя назвала Парамона.

Всё наблюдала и соображала, какую выгоду можно извлечь для себя из знакомства и общения с этим странным и страшным существом.

Находит же какую-то выгоду старик-кузнец, иначе почему он его кормит и в баньке своей устроил?.. Наверно, это все не так просто? Наверное, задумал что-то? Хоть старик и “пустодом”, но и у него должна же быть какая-то корысть...

Не верила баба Кланя в бескорыстие. Каждый по себе судит!

А Парамон никакой слежки за собой не замечал — у него было столько интересных занятий, они с Алешей так дружно все делали...

Сову Матвеевну кормили...

Родники, которые ручей питали ключевой водой, от затянувшего ила чистили... Работа эта была не трудная, только босым ногам было очень холодно и руки мерзли — вода в ручье была студёная...

Миллион занятий у них было, всего и не перечислишь!

А еще были приятные беседы с дедом, Парамон очень его рассказы любил...

А еще у Парамона были тайные свидания с Луной... Они играли и смеялись, и иногда она качала его на серебряном луче над землей...

Редко, конечно, но и со Звездами надо было поговорить, мало ли какие вопросы возникают. А Звезды к нему очень по-доброму относились, и не возражали, когда он им вопросы задавал или сообщал что-нибудь...

В голову не приходило Парамону, что кто-то за ним все время следит!

Первый раз баба Кланя огородами близко подползла и в бинокль смотрела, как они родник чистят.

Баба Кланя всё-всё у Парамона рассмотрела — и усики-антенны, и круглые большие глаза, и большущее ухо... А рука была какая сильная и длинная! А колесо!... Ох, батюшки!..

Когда бабе Клане становилось вдруг очень страшно, она переворачивала бинокль другим концом, и Парамон сразу словно отскакивал, далеко-далеко. А если это “чудище заморское” (так она Парамона называла) далеко, то оно уже вроде и не такое страшное.

Баба Кланя снова набиралась духу и опять переворачивала бинокль, Парамон вырастал в великана, и она снова могла каждое перышко рассматривать...

Четвёртый родничок надо бы бревнышками обложить, что-то вроде сруба сделать. Без кузнеца тут им не обойтись, и Парамон и Алеша побежали за ним...

А баба Кланя поспешила, прячась за кустами, вслед за ними — подсматривать и подслушивать.

Но старику-кузнецу было в этот раз не до помощи роднику. Он так волновался, что даже забыл свою утреннюю песню пропеть.

А дело было в том, что ему должны были привести подковать лошадь.

На Центральной усадьбе, где была прекрасная современная кузница, никто не сумел с этой лошадью справиться. Только подходили к ней, как она начинала лягаться и кусаться — кому-то ногу разбила, двоих за плечи укусила до крови...

И били её, и привязывали, и в станок ее загоняли, но лошадь была горячая, сильная, веревки и ремни рвала, станок разломала.

У тамошних конюха и кузнецов руки опустились:

— Чтоб тебя разорвало! Вот возьмем топор — и по башке! — орали они, а лошадь скалила крепкие зубы и норовила достать кого-нибудь из обидчиков и грубиянов.

Вдруг самого молоденького кузнеца осенило:

— Давайте Савелия Яковлевича позовем! Он любого коня мог подковать. Пошепчет чего-то, поколдует, травку какую-то поднесет — и конь, как вкопанный, стоит...

— Когда это было! — не согласились с ним. — Он тогда молодой был, а теперь, что он может! Старик!..

И все-таки ничего не оставалось делать: не может же некованая лошадь служить людям. Отправили к старику гонца.

Но старик-кузнец на Центральную усадьбу приехать отказался:

— В моей кузне тут всё привычное. И уголь нужный, и инструмент мой. А у вас несподручно мне работать. Если я вам нужен — приводите коня ко мне.

И вот теперь он с утра уже был в кузнице. Станок, куда лошадь заводить для ковки, поправил, уголь раздробил, всё приготовил, что понадобится, если подкову подправить или нужный гвоздь выковать, и чтоб быстро огонь развести в горне... Приготовил инструменты, какие надо, — ждал...

— Вот, Парамон, и я понадобился! — с гордостью сказал. — А то совсем уже меня со счетов списали! Ну, и мастера нынче пошли — уже с лошадкой сговориться не могут!..

Он стоял, а рядом с ним Парамон и Алеша, и все они на дорогу смотрели.

Дед объяснял им, как важно мастерством владеть. Недаром, говорил он, пословица есть: ”Можно все кузни обойти, а уйти некованым”. Это о плохих мастерах говорится!

Баба Дуня шла Алешу забрать и послать его коровку Актрису попасти и наткнулась на бабу Кланю:

— Что с тобой, Кланя? Согнулась в три погибели... Ай, болит что? — встревожилась баба Дуня, обнаружив ее под кустами у заборчика.

— Малину смотрю, созрела почти малина! — ответила баба Кланя, а перед этим ловко успела бинокль под фартук спрятать. — Архаровцы мои приедут, так малинкой побалуются, — объяснила она и пошла к своему дому.

Алёша очень хотел посмотреть, как куют лошадей, но баба Дуня строго сказала, что он — помощник и должен присмотреть за Актрисой, пока она за хлебом на Центральную усадьбу сходит.

Парамон пообещал сбегать за ним, когда лошадь ковать будут, и Алеша, нехотя, но ушел пасти корову.

Солнышко грело-припекало. Белым пухом сияла одуванчиковая поляна...

Дед и Парамон ждали.

— Я лошадей еще никогда не видел, — сказал Парамон.

Лошадь привезли на машине. Грузовик рычал и плевался синим дымом, и Парамон сразу спрятался под лукошко. Через щелки в плетенке Парамон видел, как свели по доскам лошадь с машины, с горем пополам подтащили ее к станку, привязали повод.

Рыжий конюх, дурашливо посмеиваясь, сказал:

— Ну, Савелий Яковлевич, не ударь в грязь лицом! — не верил он, что у кузнеца что-нибудь получится.

Старик-кузнец не торопился. Он стоял поодаль и смотрел на лошадь. Что он хотел увидеть? Что понять? Парамон знал, что просто так он время тянуть не будет.

Парамону лошадь очень понравилась, она была такая высокая, тонконогая, шея у нее была лебединая, грива шелковая... Только глаза ее Парамону не понравились, они кровью налились и так зло косились на людей.

— Ладная кобылка, — после молчания сказал кузнец. — Как зовут её?

Рыжий кузнец захохотал:

— Шоколадкой назвали. Нашли имячко! Её бы Фурией назвать или — Ведьмой!

— Имя подходящее, — сказал старик, — шерсть у нее, как шоколад, — он подошел к лошади, хотел погладить.

Только руку протянул — Шоколадка щёлк пастью, чуть-чуть не укусила. Рыжий конюх опять захохотал.

Парамон задумался, как деду подсказать, что лошадка всех людей терпеть не может именно из-за рыжего?

Парамон громко зачирикал под лукошком, деду сообщил всё, что надо, но себя-то выдал.

Молодой кузнец всё до этого молчал, а тут удивился:

— Что за живность у вас под лукошком? — и хотел посмотреть.

— Не трожь, — спокойно дед сказал. — А вы все уезжайте, лошадь мне оставьте, ее не ковать — её лечить надо. Ты по ногам ее палкой бил? — обратился он к рыжему конюху.

— Ты что, спятил!? — озлился тот.

— Врешь! Бил! И колено так ушиб ей, что нога не гнется и болит. Она от боли безумеет, — и к молодому кузнецу обратился: — Вы ей ногу согнуть пытаетесь, а она защищается!

Парамон быстро-быстро Шоколадке пересказал то, что дед говорил.

— Да что у тебя там чирикает? — рыжий конюх к лукошку подошел.

— Отойди! — властно прикрикнул на него старик-кузнец и опять к лошади руку протянул.

И — о чудо! — лошадь и погладить себя дала и даже мордой ему в руку ткнулась, коротко заржала, словно пожаловалась.

— Ну, Савелий Яковлевич! — восхитился молодой кузнец.

— Учись, пока я жив, — сказал кузнец. — А то, как по железу бить научился, так и думаешь, что уже мастер. В нашем деле, знаешь, сколько тайн! Ну, так вот, неделю я лошадку лечить буду. Через неделю приедешь, поможешь мне её подковать, — говорил старик с молодым кузнецом, а рыжего конюха не замечал, словно и не было его здесь.

— И не подумаю оставлять эту дуру здесь, — рассердился рыжий. — Что я начальству скажу?

— А начальству скажешь, — резко повернулся к нему кузнец, — что тебя к лошадям на пушечный выстрел подпускать нельзя! Вон и на боках следы побоев!..

Долго препирался со стариком рыжий. Почти силой усадил его в машину молодой кузнец.

Уехали. С грохотом, с пылью, с бензиновым облаком.

Старик нос сморщил, чихнул:

— Цивилизация! — и что-то еще непонятное произнес.

Парамон из-под лукошка выскочил, к Шоколадке подбежал, лошадь тихо фыркнула...

— Дед, — взволновался Парамон. — а она пить хочет, её никто с утра не поил.

— Вот варвары! — возмутился кузнец. — Завтра же съезжу на Центральную усадьбу! Опозорю рыжего перед всем народом!

— А что, дед, плохих людей больше, чем хороших? — спросил Парамон. — Вот и соловьи людей не любят...

— Как тебе сказать, — взял старик лошадь за повод и повел ее к ручью, — кто думает, что плохих больше, а я думаю — хороших больше... Пойдем, милая, пойдем, — ласково он Шоколадку уговаривал и вел ее осторожно, старался, чтоб лишней боли ей не причинить.

У Парамоновой баньки был зеленый лужок с высокой травой, ручей рядом...

— Вот, милая, — сказал старик-кузнец лошади, — попей и попасись тут. Парамон за тобой присмотрит.

— За мной присматривать не надо, — сказала Шоколадка. — Просто с Парамоном мне веселее.

Парамон уселся на пороге своей баньки, грелся на солнышке.

Одуванчик Ванюша тоже грелся на солнце, Сова Матвеевна, нарисованная в правом верхнем углу двери, дремала. Лошадка Шоколадка траву щипала. Благодать!

И никто из них не догадывался, что на чердаке баба Кланя через слуховое окошко опять в бинокль за ними наблюдала и злые замыслы лелеяла!..

Вдруг зафырчало, затрещало, бензинным духом снова пахнуло.

— Ветеринар приехал, — тихим ржанием сообщила лошадь.

Парамон этого слова не знал, поэтому не понял.

— Доктор, что лошадей и коров лечит, — объяснила Шоколадка.

К баньке кто-то шел. Парамон спрятался в бузинный куст

— Ужас! Настоящий кошмар! — услышал Парамон голос ветеринара, осматривающего лошадь.

Вдруг кто-то неожиданно клюнул Парамона в ухо:

— Опять птенцов пугаешь! — шепотом сердито сказал ему Соловей Соловеевич Соловейчик, — А говорил — больше не будешь!

Парамон прошептал извинение и аккуратно, почти ползком из куста выбрался и за угол баньки спрятался, только свое большое ухо выставил: интересно же, о чём доктор с кузнецом говорят.

— Я не возражаю, — сказал лошадиный доктор. — Лечи ее, мне же хлопот меньше.

— Вылечу, подкую, а уж потом верну, — сказал кузнец. — Только этого негодяя рыжего от лошадей уберите! А то я жалобу прямо в Организацию Объединенных Наций накатаю на всех вас!

— Ну, хватил, Савелий Яковлевич! — засмеялся лошадиный доктор, — Мы и так выгоним этого рыжего варвара! Это же надо — такую хорошую лошадку испортить!

Старик-кузнец в Парамоновой баньке распарил овсяную солому и принялся компресс ладить на больной ноге Шоколадки.

Парамон смотрел, когда надо было что-то поддержать, помогал, спрашивал:

— Так, дед?

— Правильно, внучек, добрая твоя душа!..

Только старик компресс делать закончил, присел отдохнуть...

И вдруг с грохотом, с отчаянным криком из слухового окна чердака вывалилась баба Кланя.

Не удержала равновесия, слишком далеко из окна высунулась в своем шпионском рвении.

Хорошо, что она свалилась на стожок сена, приготовленный для козы Марьи, а не то быть бы большей беде.

Старик-кузнец кинулся на ее крик и стоны:

— Да как же это тебя угораздило!? — помог ей встать, довел до крылечка, ногу осмотрел — ничего страшного, просто ушиб. — Чего же ты туда полезла?

— Хотела посмотреть, не течет ли крыша опять? Через неделю мои приезжают, а вдруг дожди пойдут, — солгала баба Кланя.

— А бинокль у тебя зачем?

— Да на чердаке валялся, я подумала — зачем тут он?

Старик-кузнец ей, конечно, не поверил, он сразу видел, когда люди лгут, но ему и в голову не пришло, что она за Парамоном наблюдает.

Кузнец был умный, но доверчивый и простодушный, и он подумал, что баба Кланя бинокль вытащила, чтоб продать и своим “архаровцам” гостинцев купить. И он ее пожалел.

— Не продавай бинокль, все-таки память от Степана, хороший был мужик, я тебе денег ссужу на гостинцы для внуков. Ну, а если продавать решишь, то мне продай, а то жаль — в чужие руки уйдет, а я Степана буду вспоминать... Мы хорошо с ним дружили!

— Оба такие же пустодомы! — проворчала баба Кланя. — Ударь один об один — и звон один! Ладно, если продавать буду — тебе только, — сказала она, довольная, что старик ни о чём не догадался.

Хитрый черный кот Василий злобно бил по крыльцу хвостом и лукаво щурился — он-то знал точно, зачем бабе Клане бинокль, все ее мысли он знал, и одобрял, и радовался — не поздоровится Парамону!