Ах, ты, мой милый! - сказал кузнец

Одуванчики

Проснулся Парамон от громкой брани, одним глазом он приник к петле на вороте рубашки, как в щелочку заглянул: бранила кузнеца незнакомая старуха, очевидно, это была баба Кланя. Она бранилась, а старик её ещё и подзадоривал: ”Давай, давай! Режь твою правду-матку!”

Мало что понял Парамон из этой брани. Понял только, что обижала она старика разными словами, да ещё понял, что требовала все одуванчики во дворе кузнеца выполоть, а то они, как враги, с его двора к ней на грядки, как разведчики, по-пластунски ползли и ползли.

— Да ты посмотри, как у меня здесь красиво, — растолковывал ей кузнец. — А потом... Первейший закон жизни — беречь и лелеять каждую былинку, в каждой травке весь Космос видеть!...

— Ты что, издеваешься? Сорняки бережешь?! Или в самом деле дурачина? — закричала баба Кланя. — Лодырь! Художник от слова “худо”!

Парамон решил, что пришла пора вступиться за деда. Он высунулся из-за ворота рубахи, сердито взглянул на злую бабу Кланю и сказал:

— Сама дурачина! — и погрозил ей кулачком.

Баба Кланя замерла, потом взвизгнула и побежала прочь, крестясь на ходу.

— Не хулигань! — сказал строго старик-кузнец.

— Больше не буду, — слукавил Парамон и спросил: — А мы уже пришли? А где мой дом?

— Сначала пообедаем...

Прыг! Прыг! Прыг! Отдохнувший за пазухой Парамон легко преодолел три ступеньки крыльца и вкатился на колесе в дом, закружился на своём колесе по полу, да быстро-быстро, как юла.

— Вот как ты умеешь! — кузнец руками всплеснул.

— Сам не знал! Я только что научился!

Баба Дуня вошла, парное молоко принесла, спросила:

— А чем вы бабу Кланю так напугали? Она даже заикаться стала!

— Мы ничего!.. — вместе отозвались кузнец и Парамон.

Баба Дуня птичьего языка не понимала, зато кузнеца, что бы он ни говорил, как бы не отнекивался, насквозь видела:

— Так я тебе и поверила! Признавайся сей же час!

— Она Парамона испугалась, — объяснил старик. — Она меня за одуванчики в моем дворе ругала, а Парамон вступился в защиту...

— Ой, плохо! Как бы не напустила она на Парамошу своего разбойника-кота! Остерегайся, Парамоша, остерегайся милый, — запричитала баба Дуня.

Тут-то Парамон и понял, кто его в колодец загнал: кот-разбойник!

А старик-кузнец достал из сундучка завёрнутую в чистое полотенце толстую книгу:

— Этот “Травник” мне от бабушки моей, Анисьи Егоровны, достался... Вот послушайте, как тут про одуванчик нежно пишется...

Парамон вскочил на стол, подвинулся поближе, увидел: на большом листе — нарисован одуванчик, и был он, как живой...

А на другой странице рассыпаны какие-то черненькие значки. Как ровненько бегут они друг за другом. Зачем? Что они значат?

Рисунок — это понятно: напоминанье о цветке... Зимой, например — кругом снег, а тут, как живой, цветет золотой одуванчик...

И Парамон понял, почему старик так хотел нарисовать тот прекрасный цветок: на мохнатом светло-зеленом стебле — лиловая голова... Чтоб зимой смотреть!

— Слушайте, — сказал старик, — слушайте, как описывает одуванчик старая книга: “... листья его расстилаются по земле, кругом листиков рубежки, и из него на середине стволик, тощий, прекрасен, а цвет у него желт, а как отцветёт, то пух станет шапочкою, а как пух сойдет со стволиков, то станут плешки, а в корне, на листьях и в стволике, как сорвёшь, в них беленько... ” — даже голос у старика прервался: — Как ласково написано, с какой любовью, мы уже так ни про птицу, ни про травинку не скажем... Великая любовь и великое простодушие!

— Правда твоя, Савелий Яковлевич, — загрустила отчего-то баба Дуня.

Только Парамон хотел про черненькие значки в книге спросить, как вдруг у крыльца кто-то громко и весело залаял.

— О! Шарик явился! — обрадовался старик. — Где-то три дня гонял, я уж думал — пропал, а он объявился!

Парамон перебрался на подоконник, в окно выглянул: посреди одуванчиковой поляны стоял и вилял хвостом мохнатый рыжий зверь, и, кажется, он даже улыбался.

— Это Шарик? — спросил Парамон с опаской.

— Шарик. Да ты не бойся, — успокоил его старик-кузнец. — Он добрый, он тебя, если что, защищать будет.

— Ну, я пойду, — сказала баба Дуня. — Вечером я вам еще молочка принесу. А бабы Клани вы опасайтесь! Не показывайся ей, Парамоша, — она погладила его по спине двумя пальцами и ушла.

Парамон в знак прощанья руку высоко поднял: “Привет! Привет!”

— Давай с Шариком знакомиться, — предложил кузнец, аккуратно заворачивая в полотенце большую книгу в старинном кожаном переплёте.

Вот и спрятались и одуванчики, и зверобой, и ромашки, и все-все другие травы и цветы... И черненькие значки, на муравьев похожие, спрятались.

Но когда-нибудь, Парамон решил, он про них все расспросит и узнает, зачем они людям.

Они вышли на крыльцо. Шарик остолбенел и хвост поджал.

— Он что, меня испугался? — с восторгом спросил Парамон.

— Ай, Шарик, как не стыдно, — укорил его старик. — Не бойся Парамона, вы друзьями должны стать!

Шарик лёг на одуванчики и пополз к старику. А Парамон услышал, как он полз и бормотал:

— Да как же его не бояться?! Вон ухо какое большое висит. И рожки торчат на голове. Вдруг он ими бодается? А колесо? Ну, никогда такого не видел! Что это, он руку ко мне протягивает?! — и Шарик зарычал на всякий случай.

Парамон руку отдёрнул, за ногу кузнеца спрятался.

— Э нет, так дело не пойдет! — кузнец сел на ступеньку, на одно колено посадил Парамона, на другое колено привлёк Шарика — одна голова только и поместилась — и сказал:

— Ну, поговорите, заключите договор о дружбе и ненападении, а я пока на солнышке погреюсь.

— Ты кто? — спросил Шарик.

— Я — Парамон.

— Ты злой или добрый?

— Вообще-то добрый, но становлюсь злым, когда на меня нападают, — честно ответил Парамон, вспомнив, как он от стаи птиц отбивался.

— Я не буду на тебя нападать: кто с моим хозяином дружит — тот и мой друг, — завилял хвостом Шарик.

Парамон руку ему протянул. Шарик не мог пожать ее, поэтому лизнул вместо рукопожатия.

— Вот и хорошо, — сказал старик-кузнец. — И всегда дружите! А теперь пошли, Парамон, — я тебе твой дом покажу.

Через одуванчиковую золотую красоту они прошли вниз к ручью.

Старик, оказывается, решил: пусть Парамон его старую баньку занимает — и отдельно будет жить, и в очень близком соседстве.