Ах, ты, мой милый! - сказал кузнец

Самая лучшая картина

Больше всех Парамону понравилась именно эта картина. Он даже попросил деда не прятать её далеко, а повесить в его баньке, чтоб на нее можно было часто смотреть и думать о высоком.

Старик-кузнец согласился, повесил ее в баньке на стену напротив окошка и сказал, довольный:

— Ну, что ж, думай о высоком, это помогает жить! — и ушел по делам.

А Парамон залез в своё лукошко и стал картину рассматривать.

В темном небе среди мириадов звезд, будто заброшенный гигантской рукой, летел стеклянный сосуд...

Так моряки, терпящие бедствие или уже потерпевшие крушение, бросают в бушующее море запечатанную сургучом бутылку с запиской, в которой просят помощи и сообщают свои координаты...

Только вместо записки в стеклянном сосуде была нарисована часть комнаты в доме кузнеца... Стол, зажженная электрическая лампа без абажура над ним, и старик-кузнец, ещё склоненный над старинной книгой, но уже оторвавший от нее задумчивый взгляд...

Парамон сразу узнал деда, очень здорово был написан его портрет: седые волосы, худое скуластое лицо, изборожденное морщинами, и взгляд, такой внимательный!..

Парамон, не отводя глаз, рассматривал картину и раздумывал...

Человек — только пылинка в Космосе? Или тут человек, жаждущий знаний о Космосе? А, может, эта картина об одиночестве? Или о печали быть непонятым?..

Бесконечные пространства, звезды, которых не сосчитать, — и летящий среди них человек, один в этой таинственной бездне...

Если бы Парамон умел плакать, он бы, наверное, заплакал от горя и радости одновременно.

Одуванчик Ванюша, который всё оставался таким же молодым и золотоволосым, каким его Парамон когда-то нарисовал, хотя все его товарищи давно отцвели и пушистыми семенами рассеялись, не выдержал долгого молчания, зашевелился, листьями залопотал:

— Ты уснул, Парамон?

— Нет, я думаю...

— О чём?

— О высоком, Ванюша...

— Расскажи, поделись!

— Не знаю, как об этом рассказать... Чувствую, а слова подобрать трудно! Попробую...

Ванюша слушал, не перебивал, всё на картину кузнеца смотрел и пытался понять. А потом листья его поникли в смущении:

— Бестолковый я, Парамон. Не понимаю...

— Это я бестолковый, плохо объясняю, — огорчился Парамон.

Тут, как раз вовремя, Алеша прибежал, сказал, что баба Дуня кашу сварила, сальца отрезала и плошку творога выдала для того, чтоб они старуху Сову Матвеевну угостили.

Парамон из лукошка охотно выскочил, и они отправились.

А того и не заметили, что за ними, крадучись, шли братец Сереженька и сестрица Варвара.

Брат и сестра не собирались сегодня Парамона отлавливать. Во-первых, еще не все было готово по их плану, а, во-вторых, тут свидетель был, Алёша. Он бы их сразу кузнецу выдал.

Они крались следом, чтоб повадки этого чуда-юда лучше изучить, вот и вся их задача была на этот вечер.

Но Сереженька все равно настоящим охотником себя чувствовал и очень сердился, когда сухая ветка под ногой у Варвары хрустела или листья шевелились у кустов, за которыми они прятались...

Парамон с Алёшей, не торопясь, подошли к кряжистому старому дубу, в дупле которого жила Сова Матвеевна.

Приветственного уханья, как бывало обычно , в этот раз не раздалось. Парамон удивился и даже чуть встревожился.

— А ее тут нет! — наклонился и заглянул в дупло Алёша.

Парамон не поверил и тоже заглянул. Действительно, Совы Матвеевны в ее жилище не было.

Сначала Парамон и Алёша сели рядом с дубом на траву, посидели, подождали. Может быть, скоро прилетит?

Смеркалось, а Совы Матвеевны все не было.

Они заволновались, начали её везде искать и звать, бегали кругами вокруг дуба, каждый раз все расширяя и расширяя эти круги. В результате весь лес почти обегали...

— Что они ищут? — Варвара у Сереженьки спрашивала шепотом.

— Говорят, давным-давно тут клад где-то разбойники зарыли, — подумал вслух братец. — Может, они узнали об этом и теперь ищут его!

— А почему Алёша кричит: “Сова Матвеевна, Сова Матвеевна!”?

— Почему? Почему? Наверное, так надо!.. Может, это пароль!?

Уже почти стемнело, когда после безрезультатных поисков Парамон увидел на окраине леса Соловья Соловеевича Курского, старого доброго знакомого.

— Вы не видели Сову Матвеевну? — спросил его Парамон очень вежливо. — Мы так волнуемся! Куда она запропастилась? Где ее искать?

Соловей Соловеевич Курский подумал и сказал:

— Нигде! Была — и нету! С птицами это случается!

Взмахнул крыльями в знак прощания и скрылся в гнезде, спать лёг.

Алеша и Парамон поплелись домой. Им было грустно. Хоть и злая и бестолковая была старуха Сова Матвеевна, а вот без нее чего-то недостает...

Друзья чуть не натолкнулись на братца Сереженьку и сестрицу Варвару, но те успели залечь в кустах, в землю вжались, да и стемнело уже порядочно, вот Парамон и Алеша мимо прошли, не заметив их.

А как вышли на дорогу на бабу Кланю наткнулись. Что-то огромное, увязанное то ли в скатерть, то ли в простыню тащила она на плече.

Парамон спрятался, а Алеша подбежал к ней:

— Давайте помогу! Тяжело вам одной нести! — предложил он от всего сердца.

— Своя ноша не тянет, — переложила тюк на другое плечо баба Кланя, очень недовольная тем, что ее увидели. — Иди, парень, гуляй!

Алеша немножко обиделся: он ведь искренне хотел помочь.

— Ты что, не веришь, что мне не тяжело!? — спросила баба Кланя, в упор глядя на него. — Вот, убедись! — и она запрыгала на тропке, словно в пляс пошла.

Это было так непохоже на бабу Кланю, а особенно, когда она не только заплясала со своим громоздким тюком на плече, но и какую-то мелодию плясовую замурлыкала, что Алеша остолбенел.

— Ну, теперь веришь? Говорю тебе — своя ноша не тянет! — баба Кланя, не оглядываясь, быстро пошла вперед, так быстро, почти вприпрыжку.

— Странно!.. — промолвил Алёша, глядя ей вслед.

— Тут дело нечисто! — задумчиво сказал Парамон, выйдя из-за куста и присоединившись к Алеше.

— Почему ты так говоришь? — удивился Алеша, а потом, подумав, сказал: — Да, наверное, дело нечисто. Тут какая-то тайна! Что она такое купила, что не хочет, чтоб мы знали?

А баба Кланя тащила домой огромную клетку. Когда-то в ней жили две семьи канареек, радовали детей сельского учителя и всех их друзей-товарищей, потом дети выросли и разъехались, учитель состарился и умер, канарейки неизвестно куда делись, а ненужная клетка была снесена в сарай, забыта и долгие годы пылилась в этом сарае...

А когда клетка понадобилась бабе Клане и она стала искать, где бы ее раздобыть, кто-то вспомнил и посоветовал:

— Загляни-ка в гости к Лукиничне, что-то у нее в сарае было похожее...

— Да отдаст-ли она? — беспокоилась баба Кланя. — А то пойду семь верст киселя хлебать, а она и откажет?!

Лукинична клетку отдала охотно, не нужна она была ей, и вот теперь баба Кланя вприпрыжку тащила драгоценный подарок домой к своим архаровцам.

А клетка предназначалась для Парамона, которого, конечно, ее внуки не сегодня — завтра поймают.

Парамон, естественно, этого ничего не знал, но на сердце у него было неспокойно.

Он даже не пошел к деду ужинать, а лежал у себя в баньке, и рассматривал дедову картину, и ждал, когда Луна взойдет, чтоб с нею поделиться тем интересным, что сегодня происходило...

Одуванчик Ванюша подрёмывал, Сова Матвеевна, которую он так удачно нарисовал на двери, глаза круглые таращила и тихонько поухивала, стеклянный сосуд с земным посланием несся в Космосе...

— Парамоша, ты дома? Я к тебе в гости пришел, — послышался за дверью голос старика-кузнеца. — Можно?

Парамон крюк поднял, деда впустил.

Старик-кузнец угощенье принес, боялся, что Парамон голодный уснет. И Алешу с собой для компании прихватил.

Дед разложил еду на чистой салфеточке... Парамон с аппетитом ел, а дед радостью своей делился:

— Ты знаешь, — рассказывал он, — я с голландцев денег за свои картины не взял, так они Шоколадку откупили и нам подарили — мне, бабе Дуне и бабе Клане, чтоб мы на Центральную усадьбу пешком не ходили... Особенно зимой, трудно ведь, дороги заметает, сугробы кругом, а мы на саночках полетим, как на крыльях... А ухаживать за Шоколадкой буду я! Я ей рассказал — она так обрадовалась, все ко мне мордой в руки тыкалась... Это ведь хорошо?

— Очень хорошо! — подтверждали Парамон и Алеша.

— А ещё... Мы все волновались, куда кошечка Маркиза делась, правда?

— А где она была? — обрадовался Парамон.

— О! Где-где! Сейчас Шарик сообщит последние известия! Шарик, иди сюда! — старик-кузнец дверь открыл.

Шарик вскочил в баньку, еле дождался он этого момента:

— Кошечка Маркиза пять котяток нашла — трое рыженьких, один черненький с пятнышками, а еще один — совсем черный, как Васька! И они все уже глазками лупают! Я думаю, мы скоро сможем такое хоровое пение устроить! Хорошо ведь?

— Ой, как хорошо! — развеселился Парамон.

— Чудеса! — сказал Алеша.

Шарику отдали остатки еды. Он с удовольствием закусил.

А потом они свет потушили в баньке и сидели еще долго, сумерничали, слушали кузнеца. А он про всякие случаи, которые с ним на войне происходили, рассказывал...

На третий день после начала войны шли они, мобилизованные молоденькие парнишки, через поле по проселочной дороге.

Шли к станции, надо было в эшелон грузиться, а эшелон на фронт отправлялся.

И навстречу им попался какой-то незнакомый старик, борода седая, длинная, а глаза, как у юноши, синие-синие. Вот этот старик вдруг остановил кузнеца, в сторонку его отвел и сказал: ”Ты, парень, всю войну пройдешь и живым останешься. Только никому о моих словах не говори, иначе они не сбудутся”.

— Вот я никому и не говорил, живым хотелось остаться!

Луна давно уже в окошко заглядывала, как они сумерничают, покачивалась и подтверждала:

— Правда. Так было...

Потом о боях старик-кузнец рассказывал, о бомбежках...

Однажды во время минометного обстрела лежал он под деревом, а уже глубокая осень была, снегом всё припорошило...

Мины над головой свистят, у них свист препротивный! И так захотелось ему почему-то на другое место переползти. Там мины рвутся, а ему именно туда ползти захотелось!

— Вот я перекрестился и отполз от дерева, под которым лежал. И только-только отполз — как раз на то место, где я только что был, мина шарахнула! Еще бы минутку помедлил — и в живых не остаться! — рассказывал кузнец. — Оглянулся я назад, гляжу, а на меня словно сама Земля добрым глазом смотрит и слёзы на ресницах!..

— Правда. Так было, — говорила Луна.

— Как это могло быть? — удивился Алеша.

— А вот так, — сказал кузнец, — там, где я лежал, снег протаял до земли, и как зрачок стал, а ложбинка, где я в землю вжимался, очертаниями на глаз показалась похожей, а вокруг ложбинки — трава сухая высокая, вся в замерзших сосульках, как в слезах на ресницах... Я этот Глаз Земли навек запомнил!..

А еще рассказывал старик-кузнец, как однажды летом во время жестокой бомбежки той рощи, где их часть маскировалась, к нему в рюкзак, — а рюкзак “сидором” по-фронтовому называли, — так вот, в его “сидор”, спасаясь от жестокой бомбежки, ёжик спрятался и с перепугу не захотел сразу вылезать, а потом солдат и ёжик друг к другу привыкли, и почти до самой осени старик-кузнец (тогда, конечно, он совсем молодым был!) носил ёжика с собой, кормил, молоком поил, если мог молоко в какой-нибудь прифронтовой деревне достать. Ёжик свое место знал, “сидор”, как свой дом воспринимал...

Алеша и Луна посмеялись ...

— А куда он потом делся? — интересовался Парамон.

— А потом я его польскому мальчику подарил... Белобрысенький такой и плакал горько от испуга, мне его утешить хотелось!..

— Правда. Так было, — подтверждала, задумчиво припоминая, Луна.

Кузнец помолчал от нахлынувших воспоминаний, а потом скомандовал:

— Шарик! Гармонь тащи!

— Сей минут! — сказал Шарик.

Кузнец на гармони тихонько играл и песни военные негромко пел... Сначала о какой-то безымянной высоте пел:

Пел старик-кузнец и о той землянке, где в тесной печурке бьется огонь, пел и о другой тоже:

Пел для себя, пел для Парамона, пел для Алеши, пел для Одуванчика Ванюши и Совы Матвеевны, которая на двери баньки притихла и только иногда глазами пошевеливала...

Шарик в такт мелодии хвостом по полу постукивал, а Парамон слушал и всё на дедову картину смотрел...

Сколько звезд на ней было! А где среди них ближняя звезда? Где дальняя?..И у всех ли звезд есть имена?..

Луна в последний раз полюбовалась, как они сумерничают, и потихоньку уплыла:

— Будь здоров, Парамон, до завтра! — сказала шепотом.