Алина и Валькур, или Философский роман. Книга первая

Письмо шестнадцатое ДЕТЕРВИЛЬ — ВАЛЬКУРУ

Вертфёй, 28 августа

Поскольку вчера посыльный не уехал, я смог сегодня продолжить рассказ о наших приключениях. Мой Друг, история эта заставит тебя глубоко задуматься; что же касается живущих в Вертфёе, то нас терзают тягостные подозрения! По воле рока нам удалось ухватиться за начальное звено той цепи, конец которой, случись кому-либо до него добраться, позволит получить ответ на важнейший вопрос, к чему мы все, собственно, и стремимся. Однако, пока ничего нельзя утверждать окончательно, следовательно, я ограничусь только рассказом о фактах, известных к настоящему часу. Тебе, так же как и нам, придется строить догадки, теряться в подозрениях и, вероятно, самому расследовать это дело, если ты этого захочешь.

Приглашенная нами вчера утром повивальная бабка, осмотрев найденную в лесу молодую особу, сообщила, что ночью больная спала беспокойно и у нее небольшая лихорадка; впрочем, для рожениц подобные осложнения — явления обыкновенные. Если мы того желаем, сказала она в заключение, то можем пройти в комнату и расспросить обо всем девицу, готовую ответить на любые вопросы. К больной поднялись лишь трое: госпожа де Сенневаль, госпожа де Бламон и я. Мы не взяли с собой Алину, дабы не оскорблять ее целомудрия. Счастлива душа, чьи желания неизменно покоряются требованиям чести! Запрет нисколько не огорчил Алину, а ее любопытство уступило чувству стыдливости. Эжени осталась вместе с Алиной. Обменявшись любезностями, мы приблизились к постели нашей гостьи. Мой дорогой Валькур, я передаю тебе слово в слово рассказ этой особы, столь много повидавшей на своем веку.

История Софи

«Сударыня, меня зовут Софи, — начала незнакомка, обращаясь к госпоже де Бламон. — О моем появлении на свет ничего определенного вам я сообщить не могу, ведь я знаю только отца, а он никогда не распространялся об обстоятельствах моего рождения. Выросла я в деревне Берсёй, в доме Изабо, жены виноградаря. Когда вы меня нашли, я как раз к ней и направлялась: она была моей кормилицей. Едва лишь я научилась понимать человеческую речь, Изабо поведала мне, что живу я у нее на пансионе и что она вовсе не приходится мне матерью. До тринадцати лет я жила совершенно уединенно, и лишь один господин, приезжавший в Берсёй из Парижа, изредка наведывался к нам. Именно он, как уверяла Изабо, привез меня к ней в дом. Однажды кормилица сказала мне по секрету, что этот человек и есть мой родной отец. История моего детства проста и не очень интересна. Однако настал тот роковой час, когда меня забрали из мирного убежища невинности, для того чтобы против моей воли ввергнуть в пучину гнусного разврата.

Мне вот-вот должно было исполниться тринадцать лет, когда господин, о котором идет речь, нанес свой последний визит в наш дом. Вместе с ним приехал его друг, мужчина примерно того же возраста, то есть около пятидесяти лет. Заставив Изабо выйти из комнаты, они оба какое-то время пристально меня разглядывали, причем друг моего предполагаемого отца рассыпался в многочисленных похвалах в мой адрес. По его мнению, я была просто очаровательна, достойна кисти художника… Увы, подобного рода речи мне тогда пришлось услышать впервые, и я даже не подозревала, что дары, коими меня так щедро наделила природа, станут причиною моей гибели: именно они сделали меня несчастной! Предпринятое друзьями обследование сопровождалось нежными ласками, при всей их невинности задевавшими мою стыдливость. Затем эти господа начали шепотом переговариваться друг с другом. Я заметила на их лицах довольные улыбки. Как? Разве можно предаваться радости, замышляя в душе злодейство? Разве озаряются весельем лица негодяев, собирающихся лишить жизни невинного человека? Вот они — печальные результаты растленных нравов! Могла ли я тогда предвидеть грядущие бедствия? Какими горькими оказались для меня плоды их преступного сговора! Изабо пригласили войти.

“Мы забираем у вас юную воспитанницу, — обратился к ней господин Делькур (так назвался мой предполагаемый отец). — Она понравилась господину де Мирвилю, — продолжал он, указав на второго гостя, — и он отвезет ее к своей жене, а та будет заботиться о ней как о родной дочери”.

Изабо запричитала, заключила меня в объятия, и мы обе заплакали, словно ожидая от этой разлуки одних лишь бед…

“Ах, сударь! — сказала Изабо, повернувшись к господину де Мирвилю. — Перед вами сама воплощенная невинность, и мне не в чем ее упрекнуть. Сударь, я вручаю вам в руки ее судьбу, и мне будет очень горько, если с нею случится какое-нибудь несчастье”.

“О каком несчастье может идти речь? — прервал кормилицу Мирвиль. — Я забираю у вас Софи как раз затем, чтобы сделать ее счастливой”.

Изабо. Лишь бы только Господь помог ей сохранить целомудрие!

Мирвиль. Поразительная мудрость, однако же, у нашей доброй кормилицы! Правильно говорят, что добродетель есть только в деревне.

Изабо (обращаясь к господину Делькуру). На сколько я помню, в последний раз вы сами говорили о том, что девочка будет оставаться здесь до тех пор, пока не примет первого причастия.

Делькур. Причастие?

Изабо. Да, сударь.

Делькур. Вот как? А разве его еще не было?

Изабо. Нет, сударь, она пока недостаточно наставлена в католической вере. Господин кюре отложил ее причащение до следующего года.

Господин де Мирвиль. Тьфу, пропасть! Мы не в состоянии так долго ждать, ведь я дал обещание жене, что завтра девочка уже будет у нас… Да я и сам этого желаю… Но разве эта безделица так уж труднодоступна?

Делькур. Она доступна каждому, а у нас это сделать еще легче, чем здесь. Изабо, неужели вы думаете, будто в столице Франции испытывают недостаток в наставниках юных девиц, особенно если сравнивать Париж с деревушкой Берсёй?..

Делькур (поворачиваясь ко мне). Софи, разве ты воспротивишься собственному счастью? Когда речь идет о его достижении… малейшая задержка…

“Ах, сударь, — простодушно прервала я его, — едва лишь вы заговорили о счастье, как я сразу подумала, сделайте уж лучше счастливой Изабо, а я, если вы позволите, навсегда останусь здесь”.

И, захлебываясь слезами, я бросилась обнимать мою нежную матушку.

“Ну, будет, милое дитя, будет, — сказала Изабо, прижимая меня к груди. — Спасибо тебе за добрые слова, но ты не принадлежишь мне. Подчиняйся тому, в чьей власти ты находишься по закону, но храни в неприкосновенности свою невинность. Если же ты впадешь в немилость, то вспомни свою добрую матушку Изабо: у нее для тебя всегда приготовлен, по крайней мере, кусок хлеба. Тебе, правда, придется добывать его в поте лица, но зато он будет заработан честным трудом, и на него не упадут слезы сожаления и раскаяния…”

“Ты прекрасная женщина, Изабо, однако прекратим эти излияния, — сказал Делькур, вырывая меня из объятий кормилицы. — Потоки слез… какими бы патетическими они ни казались, лишь задерживают наши удовольствия. Поехали!..”

Меня уводят. Мы усаживаемся в берлину, несемся быстрее ветра и в тот же вечер прибываем в Париж.

Если бы я была чуть опытней, то все увиденное, услышанное и испытанное в дороге еще до приезда в Париж убедило бы меня в том, что в столице меня ждет судьба отнюдь не горничной госпожи де Мирвиль. Короче говоря, о моем берсёйском целомудрии, хранить которое с таким жаром призывала моя добрая кормилица, никто больше и не вспоминал. В карете я сидела возле господина де Мирвиля. Он вел себя так, что у меня не осталось ни малейших сомнений в гнусности его намерений. Полумрак потворствовал затеям соседа, моя невинность его только распаляла, господин Делькур откровенно развлекался, наблюдая за происходящим, так что действия Мирвиля дошли до крайней степени непристойности. Я заливалась слезами…

“Проклятая девчонка! — вскричал Мирвиль. — Ведь все шло превосходно… Я подумал, что еще до Парижа… Как противно мне это хныканье…”

“Хе-хе, вот оказия! — отвечал Делькур. — Разве храбрый воин отступит перед криками отчаяния, свидетельствующими о его победе?.. Когда мы недавно ездили за твоей дочерью, туда, к Шартру, испугался ли я подобно тебе? Между прочим, там, так же как и сегодня, не обошлось без слез. Но, несмотря ни на что, я имел честь стать твоим зятем до прибытия в Париж”.

“Но такие уж вы, судейские, — возразил господин де Мирвиль, — слезы всегда вас только возбуждают. Вы походите на гончих псов, которые не прекратят охоты, пока не загонят зверя до смерти. Только коллеги Бартоло могут похвалиться таким жестокосердием. Вот почему вас с полным на то основанием обвиняют, что вы проглатываете жертву живьем и затем наслаждаетесь, ощущая, как она трепещет под вашими зубами”.

“Действительно, — сказал Делькур, — у финансистов, как полагают, сердце гораздо чувствительней.

“Клянусь честью, что это так, — отвечал Мирвиль. — Мы ведь никого не лишаем жизни. Да, мы умеем ощипать курочку, но чтобы резать ей горло… Наша репутация, в сравнении с вашей, — это репутация агнцев: любой по справедливости назовет нас добрыми господами”.

Такие вот плоские шутки отпускались во время путешествия. Кроме того, делались некие предложения, смысл которых до меня не доходил совершенно, ведь мне никогда не приходилось слышать таких гнусностей. Дорога казалась сплошной пыткой: непристойности, мерзкие действия, то и дело предпринимаемые Мирвилем, продолжались до самого Парижа. Наконец, мы приехали.

Мы вышли из кареты перед каким-то домом, находившимся в пригороде, но тогда я, впрочем, не знала, где именно. Теперь, испытав там немало горестей, я могу вам сказать, что он стоял у заставы Гобеленов.

Итак, около десяти часов вечера мы вышли из кареты и очутились во дворе этого дома. Берлина отсылается прочь, а мы поднимаемся в комнату, где уже были сделаны все необходимые приготовления к ужину. В комнате нас встречали две особы: старуха и какая-то девушка моего возраста. Вместе с ними мы и сели за стол. За ужином выяснилось, что Роза (так звали девушку) — любовница господина Делькура и что мне уготована та же роль при господине де Мирвиле. Старуха исполняла обязанности ключницы, о чем мне не преминули рассказать за столом; кроме того, я узнала, что должна отныне жить вместе с упомянутой молодой особой, оказавшейся, как стало известно, дочерью господина де Мирвиля. Из его разговора с Делькуром я поняла, что это та самая привезенная из-под Шартра девушка, о которой шла речь по дороге. Сударыня, теперь вы видите, что эти два господина обменялись собственными дочерьми, используя их как любовниц, причем ни та, ни другая несчастная даже не знали имен тех, кто были супругами их отцов и кто дал им жизнь.

Позвольте мне умолчать о непристойных подробностях ужина, а также об ужасной ночи, что за ним последовала. Для постыдных действий предназначалась иная зала, гораздо меньшая, зато обставленная изящной мебелью. Роза и господин Делькур остались с нами. Роза, по сути дела, не оказывала ему ни малейшего сопротивления: ее пример старались использовать, чтобы сломить мою непокорность. Мне объяснили, что упрямиться бесполезно, иначе грубая сила быстро заставит одуматься непреклонную. Сударыня, как вам рассказать о происшедшем? Я трепетала от страха, плакала… Но ничто не остановило этих чудовищ, и моя невинность была осквернена.

Около трех часов утра друзья разошлись по комнатам, дабы провести там остаток ночи; нам пришлось сопровождать своих хозяев.

Господин де Мирвиль открыто сказал, какая судьба ожидает меня в этом доме.

“Не строй себе иллюзий относительно будущего, — решительно заявил он, — отныне ты моя содержанка. Ты должна смириться со своей участью и избавиться от каких бы то ни было радужных надежд. Тебе не следует рассчитывать на блестящую судьбу, а здешний образ жизни, не скрою, не отличается особенным весельем или разнообразием. Наше общественное положение накладывает на нас определенные ограничения, и мы просто вынуждены держать вас взаперти. Рядом с Розой ты видела старуху — она обязана наблюдать за вами обеими и, кроме того, отвечать за ваше поведение. Предупреждаю тебя: малейшая шалость, или попытка к бегству, или неповиновение будут жестоко наказаны. Со мной ты обязана вести себя почтительно и любезно. Существующая между нами разница в возрасте не оставляет надежд на взаимную любовь, да она мне вовсе и не требуется. Однако то добро, что я собираюсь для тебя сделать, позволяет рассчитывать на твою полную покорность, как если бы ты была моей законной женой. Тебя будут кормить и одевать. В месяц будешь получать по сто франков на разные прихоти. Согласен, сумма достаточно скромная. Но к чему излишества в том месте, где тебя удерживают силой? Между прочим, у меня накопилось и немало других обременительных расходов. Ты ведь не единственная моя содержанка. По этой причине я не смогу встречаться с тобой чаще трех раз в неделю, остальное время живи себе спокойно, развлекайся с Розой или со старой Дюбуа. Каждая из них отличается качествами, которые помогут тебе рассеять скуку. Отбрось прочь сомнения, моя крошка, и скоро ты почувствуешь себя счастливой".

Закончив свою многословную речь, господин де Мирвиль улегся на кровать и приказал мне разделить с ним ложе.

Сударыня, позвольте опустить здесь занавес, ведь и того, что уже было сказано, вполне достаточно. Вы видите, какая злая судьба выпала на мою долю. Несчастья мои казались тем страшнее, что я никак не умела от них защититься. Единственный человек, на чью помощь я могла бы рассчитывать, мой родной отец, обладающий всей полнотой власти надо мною, принудил меня подчиниться необходимости и к тому же сам преподал мне уроки разврата.

Днем, когда эти господа нас покинули, я поближе познакомилась с экономкой и моей товаркой. Судьба Розы ничем не отличалась от моей, только что подруга была на полгода старше. Как и я, она ранее проживала в деревне на воспитании у своей кормилицы; ее привезли в Париж всего три дня тому назад. По характеру же мы с Розой нисколько не походили друг на друга, что и помешало впоследствии нашему сближению. Ветреная, бессердечная, бесстыдная, лишенная каких бы то ни было нравственных принципов, она беспрестанно оскорбляла мою врожденную стыдливость и целомудрие. Добродетельному человеку трудно ужиться с живым воплощением порока, но мне не приходилось тогда выбирать: нас соединяли узы несчастья, но не дружбы.

Дюбуа обладала всеми недостатками своего звания и возраста. Высокомерная, сварливая, злобная, она явно отдавала предпочтение моей подруге. Вы прекрасно понимаете, что и с Дюбуа меня ничто не могло связывать. Оставаясь в том доме, я проводила в своей комнате за чтением книг столько времени, сколько мне удавалось освободить от общения с моими соседками. Читать я любила, так что легко могла заполнить этим занятием свободное время. Между прочим, господин де Мирвиль отдал приказание снабжать меня книгами в меру моих потребностей.

Жизнь наша была заключена в железные рамки строгого распорядка. Прекрасный сад служил местом приятных прогулок, однако за ограду мы никогда не выходили. Двое друзей с завидной регулярностью встречались в этом домике три раза в неделю, мы вместе с ними ужинали, а затем они в течение трех часов предавались любовным утехам, причем на глазах друг у друга. После того мужчины расходились по своим покоям, а мы следовали за ними. Остаток ночи все спали».

«Какая распущенность! — прервала рассказ госпожа де Бламон. — Уму непостижимо! Отцы — на глазах у дочерей!»

«Любезная подруга, — остановила ее госпожа де Сенневаль, — не будем тратить время на осуждение этого ужаса, возможно, несчастная девушка расскажет нам и не о таких злодействах».

«Что вы имеете в виду? Разве мы уже не знаем о главном? — встрепенулась госпожа де Бламон. — Мадемуазель, — продолжала, несколько покраснев, эта поистине добродетельная и достойная уважения женщина, — не знаю, как лучше выразиться, но не случалось ли порой чего-нибудь еще более страшного?»

Софи, по всей видимости, не поняла заданного ей вопроса. Тогда госпожа де Бламон поручила мне тихо объяснить ей смысл сказанного.

«Что-то похожее на ревность руководило поведением друзей, вероятно, это была единственная преграда, удерживавшая их от того, на что вы намекнули, сударыня, — продолжала Софи, — лишь такое чувство хоть как-то объясняет их некоторую сдержанность… Добродетель, разумеется, никогда не будет управлять подобными душами. Я понимаю, осуждать своего ближнего дурно, особенно без веских на то оснований, но все эти странности, бесстыдные поступки, полностью уверили меня в крайней распущенности двух названных субъектов. Если же говорить о сдержанности, или скромности, проявленных ими в том вопросе, о котором мы сейчас рассуждаем, то они, по моему глубокому убеждению, объясняются чувством, победившим даже их склонность к разврату. Я имею в виду ревность, ведь в ревности такие люди не знают себе равных».

«Вряд ли можно предполагать ревность у людей, ведущих такой распутный образ жизни, о каком вы нам подробно рассказали», — возразила госпожа де Сенневаль.

«Особенно если вспомнить, что у господина де Мирвиля были другие содержанки», — добавила госпожа де Бламон.

«Тем не менее я уверена, что это была именно ревность, — настаивала Софи. — Вероятно, я встретилась с тем случаем, когда при столкновении двух бурных страстей победа остается за более сильной из них. Совершенно очевидно, что каждый из друзей старался сберечь собственное достояние. Желание это, порожденное взаимным недоверием, никогда не оставляло их в покое и не позволяло им решиться на самый ужасный поступок… Моя распутная подруга, я знаю, только посмеялась бы над этими опасениями, но мне казалось тогда, что лучше умереть, чем согласиться терпеть все эти мерзости».

«Рассказывайте дальше, пожалуйста, — сказала госпожа де Бламон, — и не обижайтесь на то, что участие, какое я к вам испытываю, заставляет меня столь подробно расспрашивать о вашей судьбе».

«До события, когда мне, в конце концов, выпало счастье попасть под ваше покровительство, — продолжала Софи, обращаясь к госпоже де Бламон, — со мной, честно говоря, ничего нового не приключилось. Пока я жила в упомянутом доме, деньги мне выплачивались с завидной аккуратностью, поскольку же расходы мои были незначительны, то я постоянно делала сбережения: когда-нибудь, думалось мне тогда, я вручу кругленькую сумму доброй матушке Изабо — воспоминания о ней никогда не покидали меня. Я осмелилась поделиться этими планами с господином де Мирвилем, не сомневаясь в том, что он их одобрит и, возможно, подскажет наилучший способ осуществить столь благородный замысел. Святая наивность! У кого я рассчитывала встретить сочувствие? Разве ведомо оно порочному сердцу закоренелого развратника?

“Тебе следует отвыкнуть от деревенских привычек, — сурово сказал мне господин де Мирвиль, — Изабо получила слишком много за оказанные тебе незначительные услуги, так что ты ничего ей не должна”.

“Но чувство благодарности, сударь, разве оно не согревает душу, разве не приятны для нас его проявления?”

“Прекрасно, прекрасно, но твоя благодарность на самом деле — пустая химера. Я никогда не видел, чтобы она приносила какую-либо пользу; мне же по душе лишь те чувства, от которых можно получить доход, так что не говори больше об этом. А коль скоро у тебя скопилось слишком много денег, я решил отныне приостановить свои выплаты”.

Получив, таким образом, решительный отказ у одного, я задумала прибегнуть к совету другого и сообщила о моем замысле господину Делькуру. Делькур встретил меня с наглой суровостью. Он сказал, что на месте господина де Мирвиля не заплатил бы мне ни единого су, ведь я только и помышляю о том, чтобы швырять деньги на ветер. Мне пришлось отказаться от этого доброго дела, так как у меня не было средств его осуществить.

Сударыня, прежде чем поведать вам о событиях, повлекших за собой ужасную катастрофу, я хочу вам рассказать о том, какое нам было уготовано отцовское воспитание. Наказывали нас очень часто, причем наши отцы уступали друг другу свои родительские права, прося друг друга не жалеть усилий, если их дочери в чем-либо провинятся. По всей видимости, нас стремились сделать покорными и боязливыми, с тем чтобы держать в беспрекословном повиновении. Вы, разумеется, прекрасно понимаете, что эти развратники частенько и с явной охотой злоупотребляли своими родительскими правами. Господин де Мирвиль отличался особой жестокостью: подчиняясь малейшему капризу своего прихотливого воображения, он наказывал меня с крайней свирепостью. И хотя все это происходило в присутствии господина Делькура, тот отнюдь не торопился меня защитить, ведь и он столь же часто расправлялся с дочерью де Мирвиля, не встречая со стороны ее отца никакого отпора. Сударыня, я должна поведать вам и о другом постигшем меня несчастье. Природа насмеялась над моими лучшими побуждениями, ведь я, грешная, согласилась участвовать в тех мерзостях, к которым склоняли нас преступные отцы, во многом движимая дочерними чувствами и обязанностями. Но беды мои не ограничились одной лишь поруганной невинностью: в чреве своем я зачала плод постыдной связи. И как раз тогда подруга по заточению, пресытившись затворнической жизнью, рассказала мне о том, что она замышляет побег.

“Я хочу бежать отсюда, — заявила она. — Мне удалось переманить на свою сторону сына садовника; он стал моим любовником и предложил мне свободу. Ты также можешь последовать этому примеру, решайся же… Хотя тебе все-таки следует дождаться родов. Но я неизменно буду думать о твоем освобождении, постараюсь подыскать тебе друга, и тот увезет тебя отсюда, так что потом, если пожелаешь, мы снова будем вместе”.

Совет взять себе нового любовника меня, разумеется, не вдохновил, но я страстно стремилась вырваться на свободу: тогда я могла бы жить честно, о чем подруга моя, по всей видимости, и не помышляла. Итак, я решила принять ее предложение.

Посовещавшись, мы договорились повременить с моим бегством и осуществить этот план после моих родов. Я умоляла подругу помнить о нашем уговоре, чтобы к назначенному времени все было готово. Но, несмотря на ее расторопность, подготовка побега потребовала времени, и только за два месяца до срока, когда я должна была разрешиться от бремени, нам удалось завершить все необходимые приготовления.

Наконец наступил благоприятный для нашего побега час. Незадолго до того дня, когда мне выпало счастье повстречаться с вами, Роза поднялась в свою комнату, с тем чтобы взять деньги, на которые сын садовника намеревался снять в городе комнату. Молодой человек явно торопился: ему хотелось поскорее бежать из нашего дома. Подруге же моей требовалось какое-то время на сборы, поэтому она попросила меня занять ее любовника хотя бы на несколько минут. О, роковой миг, принесший мне великое горе! Или, быть может, счастье? Ведь мне, в конце концов, удалось вырваться из этой пучины разврата. По воле судьбы со мной произошло то, чего Розе удавалось избегать в течение трех лет: господин де Мирвиль, войдя в дом, застал меня в обществе молодого человека, которого я не успела отослать прочь. Юноша, впрочем, проворно скрылся, но его исчезновение не прошло незамеченным. Приступ ярости господина де Мирвиля не поддается описанию. Сначала он безжалостно исполосовал меня своей тростью, и беременность, естественно, во внимание не принималась. Затем он, хотя виновность моя еще не была доказана, обрушил на меня поток грязных оскорблений. Схватив меня за волосы, Мирвиль грозил растоптать ногами нашего будущего ребенка, который, как утверждал этот негодяй, свидетельствует лишь о его позоре. Если бы в комнату не вбежала Дюбуа, то я, верно, была бы забита до смерти. Она спасла мне жизнь. Ярость Мирвиля, между тем, несколько утихла.

“Ей еще предстоит жестокое наказание, — заявил он. — Затворите все двери! Сюда никто не должен проникнуть, а эта шлюха пускай побыстрее подымается к себе в комнату!”

Роза, слышавшая наш разговор, поостереглась вмешиваться в беседу. Довольная тем, что благодаря случившемуся недоразумению ей посчастливилось избежать заслуженной кары, она молча наблюдала за тем, как вся ярость Мирвиля обрушилась на мою невинную голову. Тиран без промедления последовал наверх за мной. По нездоровому блеску глаз Мирвиля я догадывалась о чудовищных замыслах, волновавших тогда его душу. Предчувствуя худшее, я вся тряслась от страха. Лицо его, возбужденного до последней степени, нервически подергивалось, так что его физиономия приобрела еще более мерзкий вид, чем всегда. Сударыня, какими словами описать те новые гнусности, что вытворял Мирвиль над своей несчастной жертвой? Нет, я не буду о них рассказывать все, дабы не оскорблять вашу природную стыдливость… Он приказал мне полностью раздеться… Упав перед ним на колени, я стократно клялась в моей невиновности, пыталась смягчить его сердце, говорила о несчастном плоде нашей позорной любовной связи. Бедное дитя шевелилось во чреве: казалось, ребенок также хотел пасть ниц перед своим отцом, по-видимому, и он молил Мирвиля о пощаде… Но ничто не могло поколебать жестокосердного Мирвиля, по его словам все более и более убеждавшегося в моей неверности. Любое возражение принималось им за обман. Он якобы видел любовника, так что в измене сомневаться уже не приходится и никакие оправдания мне теперь не помогут. Наконец он принялся за осуществление задуманного: варварские путы на мне лишили меня последней возможности сопротивляться.

Мирвиль поступил со мной постыдно и бесчестно, подобно тому как школьные учителя-педанты обращаются со своими учениками. Но с какой жестокостью! С какой безмерной суровостью! Сердце мое замерло. Связанная веревками, я потеряла равновесие. Глаза мои закрылись, и я не знаю, чем завершился приступ его ярости… Когда ко мне вернулось сознание, я увидела себя в руках Дюбуа. Меряя комнату огромными шагами, палач мой торопил старуху скорее покончить с лечением.

К тому его побуждало отнюдь не сострадание: просто он хотел побыстрее от меня отделаться…

“Ну что, — вскричал он, — все в порядке?”

Я между тем почувствовала, что лежу на полу раздетая.

“Оденьте же, оденьте ее, сударыня, и пусть она отсюда исчезнет…

Отобрав у меня ключи от комнаты и все свои подарки, Мирвиль вручил мне два экю.

“Держи, — сказал он мне, — этого более чем достаточно для того, чтобы подыскать себе место у какой-нибудь сводницы, которых так много в нашем городе. После того что ты позволила себе проделать со мной, тебя с радостью примут в любом публичном доме”.

“О сударь, — отвечала ему я тогда (не стерпев последнего унижения, я разрыдалась), — в жизни мне довелось совершить лишь одну ошибку, и то по вашей вине. Судите о моем раскаянии по бедам, которые я перенесла, и не оскорбляйте меня в моем несчастье”.

Сердце тирана не знает сострадания, развратный злодей всегда останется глух к стенаниям оскорбленной невинности. Не успела я закончить свою речь, — как Мирвиль, схватив меня за руку, быстро двинулся к черному ходу. И вот я оказалась за какой-то оградой, неподалеку от захлопнувшихся за мной ворот нашего сада. Сударыня, вы, с вашим чувствительным сердцем, прекрасно понимаете, что пришлось мне тогда испытать: поздним вечером я бродила по городу, мне совершенно неизвестному. Беременная, безжалостно избитая, вся израненная, я с трудом передвигала ноги, у меня даже не хватало слез, чтобы оплакивать свою несчастную судьбу!

Не зная, куда деваться, я вернулась к порогу единственного известного мне дома… Добравшись до него по своим кровавым следам, я решилась провести остаток ночи под его окнами.

“Жестокий дикарь, он, по крайней мере, не польстится на воздух, которым я имею несчастье еще дышать… Он не лишит меня убежища, в котором трудно отказать даже скотине… Небо, надеюсь, сжалится надо мной, и я смогу спокойно испустить здесь свой дух”, — думала я. Заслышав неподалеку чьи-то шаги, я посчитала было себя погибшей… А вдруг отец решил меня отыскать, чтобы довести преступление до конца, и лишить свою дочь жизни, которую она проклинает? Или его грязная душа, охваченная раскаянием в конце концов открылась чувству сострадания?

Но как бы там ни обстояло дело в действительности, я все-таки осталась незамеченной. На рассвете, очнувшись от тяжкого забытья, я без промедления двинулась в путь, с тем чтобы поскорей добраться до дома моей дорогой Изабо. Там я надеялась найти себе убежище, ведь кормилица обещала всегда оказывать мне гостеприимство.

Итак, я шла… На четвертый день пути силы меня оставили: тело ломило от перенесенных побоев, страх сковывал душу, и, кроме того, ребенок, шевелящийся в моем чреве, причинял немалое беспокойство. Опасаясь того, что скромных двух экю не достанет на дорогу до Берсёя, я почти ничего не ела. И вот, когда цель была уже близка, я заблудилась и телесные страдания вынудили меня остановиться. Казалось, наступил мой последний час. Вот тогда-то, к счастью, мне довелось встретиться с этим господином, — сказала Софи, повернувшись лицом ко мне. — И каким бы ужасным ни представлялось вам мое положение, я считаю, что Господь наконец смилостивился надо мной, ведь благодаря Провидению, — продолжала она, устремив взгляд на госпожу де Бламон, — эта сострадательная дама пришла мне на помощь, и я надеюсь, что благодаря ее доброте мне вскоре удастся увидеть женщину, которую я называю своей матерью.

Я молодая и, смею думать, неглупая. Если мне и пришлось грешить, Господь тому свидетель, что все произошло против моей воли. Я сумею загладить свою вину перед Господом: остаток дней я проведу в слезах, оплакивая прежние прегрешения и стану помогать моей дорогой Изабо вести хозяйство, правда, у меня уже не будет того достатка, какой я имела, живя в разврате, зато жизнь в деревне потечет спокойно, и я не буду мучиться угрызениями совести».

Присутствующие, слушая рассказ Софи, не могли удержаться от слез. Девушка также потеряла самообладание и потому попросила нас на какое-то время оставить ее одну. Покинув ее, мы снова начали строить различные предположения. Однако посыльный отправляется в путь, так что я вынужден расстаться с тобой, мой дорогой Валькур. Впрочем, уверяю тебя в том, что я считаю своей первейшей заботой сообщить тебе о всех последствиях этой удивительной встречи.