Алина и Валькур, или Философский роман. Книга первая

Письмо четвертое АЛИНА — ВАЛЬКУРУ

9 июня

Мой друг, благодарю Вас за то, что Вы, пусть скрепя сердце и проклиная судьбу, все же решили следовать моим советам. Не принимайте этот упрек близко к сердцу: если бы Вы охотно и легко со мною расстались, я вряд ли была бы Вам за это признательна. Мой дорогой Валькур, пусть смягчатся Ваши страдания, ведь я, можете быть в том уверены, их полностью разделяю! Я не знаю, о чем договорились мои родители, но господин Дольбур с того памятного ужина более не появляется в нашем доме, а взгляд отца мне кажется менее суровым. Не подумайте только, будто он полностью отказался от своих прежних планов. Я слишком горячо люблю Вас, мой Валькур, чтобы посеять в Вашем сердце надежду, которая может погибнуть прежде чем она принесет хотя бы слабое утешение. Однако грядущий брак кажется уже не таким близким, как я того опасалась ранее. В нашем положении, повторю эти слова еще раз, добиться отсрочки — значит выиграть дело.

Путешествие в Вертфёй определенно состоится. Отец согласился на то, чтобы мы с матушкой провели в этом поместье конец весны, лето и начало осени, сам же он из-за своих дел вынужден будет пробыть все лето в Париже. Итак, нас на какое-то время оставляют в одиночестве. Не скрою от Вас, мой милый друг, что одним из условий нашего отъезда является требование, чтобы Вы не появлялись в поместье. Какая жестокость! Судите теперь сами, возможно ли мне было уделить Вам хотя бы один час, о чем Вы с такой настойчивостью просили!

Моя матушка пожелала выяснить, почему отец так внезапно изменил свое мнение о Вас.

На это последовал ответ:

«Когда мне представляли Валькура, я никак не ожидал, что он осмелится иметь виды на мою дочь. Если бы этот молодой человек оставался добрым знакомым, другом семьи, то я с величайшей радостью продолжал бы принимать его у себя в доме. Но взаимная привязанность Валькура и Алины не укрылась от моей проницательности. Столь досадное открытие заставило меня поторопиться, ведь я должен был подыскать другого, более достойного зятя, что лишило бы неимущего соблазнителя возможности совратить мою дочь с пути истинного. Итак, я решил выдать Алину за господина Дольбура, человека чрезвычайно богатого и, кроме того, моего старинного друга».

Крайне довольная тем, что ей в конце концов удалось добиться от отца хоть каких-то объяснений, моя матушка, открыто не оспаривая его решений, захотела обстоятельнее узнать о причинах неприязненного к Вам отношения. Малое состояние тотчас же было приведено отцом в качестве основного и совершенно неопровержимого довода. По его словам, Вам нельзя отказать в целом ряде достоинств (надменный президент, казалось, был крайне недоволен тем, что ему пришлось сделать эту необходимую оговорку). Вот почему он тотчас же обратился к Вашим недостаткам, важнейшие из которых, по его язвительному замечанию, — отсутствие честолюбия, поразительное равнодушие к приобретению богатств, а также роковое, по его мнению, решение оставить службу в столь молодом возрасте. Моя мать в противовес сказанному начала превозносить Ваши таланты и главным образом победившую все прочее склонность к литературе, ради усиленных занятий которой Вы уединились и живете вдали от светской суеты. Но здесь президент, смертельный враг того, что называется изящными искусствами, вспылил с новой силой.

«Сударыня, разве весь этот вздор дает хоть что-нибудь для счастливой жизни? — запальчиво заявил он тогда моей матери. — Где и когда вы видели, чтобы искусство или даже наука сделали кого-нибудь состоятельным? Что касается меня, то я ничего подобного не встречал… Времена теперь переменились: преуспеть в обществе, добиться своего с помощью научной теории, какого-нибудь силлогизма, сонета или мадригала более невозможно. Горации уже не находят себе Меценатов, а Декарты не встречаются с Христинами. Необходимы деньги, сударыня, одни лишь деньги. Только с их помощью приобретаются выгодные должности и положение в обществе, а ваш дорогой Валькур не имеет состояния. Молодой, с живым умом и не без некоторых достоинств (спешу сообщить Вам, мой милый друг, что признание за Вами хоть каких-то достоинств сопровождалось со стороны президента изрядной долей иронии), — почему же он до сих пор ни в чем не преуспел? Ведь вход в храм Фортуны ныне доступен каждому, главное — не дать теснящейся толпе оттереть вас от заветной двери, к которой каждый стремится добраться раньше других. Если бы Валькур того захотел, он, в свои тридцать лет, с его внешностью, с именем, со связями, на какие ему можно положиться, давно бы уже стал самое малое бригадным генералом».

Простите меня, мой друг, но разве брошенные моим отцом упреки не лишены оснований? Не думайте, впрочем, что я готова с ними согласиться. Моя душа всегда будет хранить верность Вам, и ничто не сможет изменить моего к Вам отношения, и уж тем более не ничтожные предрассудки толпы! Но не Вы ли повторяли сотни раз, мой Валькур, что каждый человек обязан заслужить всеобщее уважение. Если же свет столь несправедлив, что обращает внимание лишь на внешние знаки отличия, то человек мудрый, понимая невозможность жизни без уважения к нему со стороны сограждан, должен сделать все от него зависящее, чтобы добиться признания у них.

И не примешиваются ли какая-то брезгливость и мизантропия к той беспечности, в которой Вас упрекают? Я хочу, чтобы Вы разъяснили мне это, но только не старайтесь оправдываться, не забывайте о том, что я остаюсь Вашим лучшим другом.