Алина и Валькур, или Философский роман. Книга первая

Письмо двадцать третье ДЕТЕРВИЛЬ — ВАЛЬКУРУ

Вертфёй, 20 сентября

О Валькур! Положены ли какие-либо пределы порочному лицемерию? Можно ли судить по глазам человека развращенного о правдивости его речей? Говорит ли он искренно? Или же его слова и действия продиктованы наглым лукавством? С помощью каких средств подобрать ключ к душе злодея? Ведь ложь вошла у него в привычку, поэтому трудно понять, когда именно он лжет, а когда говорит правду. Итак, до окончательного выяснения нашего вопроса я просто не в силах сообщить тебе что-либо определенное. Я буду рассказывать, а ты делай выводы.

Вечером 14 сентября утомленные дорогой путешественники обменялись с нами ничего не значащими любезностями, справились о последних новостях и, плотно поужинав, отправились спать. Мы же, отправив письмо, в тревоге провели бессонную ночь: добродетель, как правило, трепещет от страха, зато порок самонадеянно предается покою.

Утром 15 сентября президент подвел своего друга к спальне дочери. Алина поднялась очень рано. Накануне мы договорились, что она подойдет к моей двери и получит от меня записку. Затем она снова легла в постель.

Президент поинтересовался, почему она еще лежит, ведь день уже в разгаре.

Крайне изумленная столь ранним визитом, Алина отвечала, что, к сожалению, не может отворить дверь; но она готова позвонить прислуге, а пока в ее комнату входить нельзя. Президент, не отличающийся избытком деликатности, продолжал настаивать.

«Надо быть снисходительнее, — ворчал он за дверью, — когда принимаешь у себя родного отца и будущего супруга. Открывайте, Алина, и ничего не бойтесь».

«Правда, я не могу, ведь я еще в постели».

«Ну и что? Дочь моя, откройте дверь, иначе я рассержусь».

Рассудительная Алина последних слов уже не услышала: закутавшись в одеяло, она проворно сбежала по узенькой лестнице из своей комнаты в покои госпожи де Бламон. Президент, не привыкший к сопротивлению, пригрозил взломать дверь, если ему сейчас же не отворят. Перепуганная Алина, между тем, уже сидела возле кровати своей матушки. Де Бламон намеревался претворить угрозы. в жизнь, когда посланная за ним служанка предложила ему пройти в покои госпожи, где был приготовлен завтрак.

Будучи вынужден описывать тебе поступки двух развратников, я не смогу не остановиться, как это ни прискорбно, на ряде непристойных подробностей; надеюсь, ты проявишь ко мне снисхождение. Повествование, лишенное красок, не моя стихия: если уж порок обратил на себя мое внимание, то я рисую его самыми яркими тонами, и чем отвратительнее он будет выглядеть — тем лучше: я отнюдь не склонен облагораживать негодяев с помощью цветистых оборотов речи.

Кстати сказать, за президентом послали первую попавшуюся под руку служанку. Она оказалась девушкой смазливой, с белоснежной кожей и привлекательными глазками. На службу ее приняли совсем недавно. Дверь в соседнюю комнату находилась рядом и была полуоткрыта; схватив служанку за руку, президент, сопровождаемый Дольбуром, втолкнул девушку в комнату и уже собирался было закрыть дверь на ключ. Однако проворная горничная, догадавшись о намерениях мужчин, ловко от них ускользнула и поспешно кинулась бежать к своей хозяйке. Оба насильника не замедлили явиться вслед за нею: они сообразили, что таким образом им легче будет опровергнуть возможные обвинения, выдав свое поведение за шутку.

Итак, наши враги были выбиты с выгодных позиций, а Алина успела вернуться к себе в комнату. Этим господам пришлось иметь дело лишь с женой президента.

«Ваши служанки, сударыня, — сказал де Бламон, входя в комнату, — какие-то Лукреции; право же, они обладают добродетелями жительниц Древнего Рима. Я полагал… Вы, впрочем, знаете, что я не очень-то склонен расстраиваться из-за глупостей такого рода. Да, рискнул вот захватить из города своего старого друга. Но скука деревенской жизни… Его надо было как-то развеселить… И давно у вас служит эта неприступная весталка? — спросил он, указывая на служанку, находившуюся рядом с госпожой. — Она недурна… Сколько вам лет, мадемуазель?

«Девятнадцать, сударь».

«Поистине, это неплохо; глаза мне нравятся, они обещают многое!»

Госпожа де Бламон в смущении сказала:

«Иди, иди, Огюстина, разве ты не понимаешь, что господин президент шутит с тобой».

«Однако же, сударыня, какая строгость… Как будто хвалить красивую женщину — преступление».

«Занятие, между прочим, не слишком обременительное… Ну, что ж, не соблаговолите ли присесть? Наша дочь только что ушла к себе. Вы ее разбудили, даже напугали. Она прибежала ко мне в смятении. Посмеявшись над страхами Алины, я ее успокоила и отправила одеваться».

«Одеваться? Что за чушь! Разве нельзя предстать перед отцом неодетой… Мы не в городе, к чему все эти церемонии?»

«Пристойность всегда уместна».

«Госпожа права, — вступил в разговор Дольбур. — Извините, сударыня, но если бы я слушался вашего супруга, то натворили бы мы с ним дел!»

«Ох! Вот теперь я присяду, — заявил президент, падая в одно из кресел. — Да, я, пожалуй, присяду: сейчас Дольбур начнет проповедовать, а мне не терпится послушать проповедь откупщика. Ну, Дольбур, продолжай же, я слушаю. Прошу тебя, остановись подробнее на гражданской доблести, на нравственных добродетелях. Да, да, пусть в твоих речах воссияет добродетель, просто удивительно, как я ее люблю!»

«Где вы предпочитаете завтракать, здесь или в гостиной?» — прервала его разглагольствования президентша.

«Там, где вам больше нравится. А куда запропастилась наша дочь?»

«Она завершает свой туалет, а затем присоединится к нам».

«Прошу вас, передайте Алине, что, если я с моим другом захочу утром ее навестить, пусть она не корчит из себя недотрогу».

«Но речь в данном случае идет о соблюдении благопристойности».

«Благопристойность… Полюбилось же вам, женщинам, это словечко! Бот уже долгое время я стараюсь уяснить себе смысл этого чужеродного слова, но до сих пор все мои усилия оставались напрасными. С вашей точки зрения, сударыня, дикари ведут себя крайне непристойно: ведь они расхаживают совершенно голыми. Но уверяю вас, ни у калифорнийцев, ни у остяков, если отец захочет навестить свою дочь ранним утром, та не откажет ему в праве войти к себе в спальню под тем смехотворным предлогом, что она только в ночной рубашке».

«Сударь, — скромно, и вместе с тем достаточно веско отвечала госпожа де Бламон, — благопристойность не является понятием абсолютным и зависит от мнения людей. В разных поясах земли она понимается по-разному, но, тем не менее, действительно существует. Благопристойность, дочь мудрости и здравомыслия, руководит нашими действиями, видоизменяясь в соответствии с обычаями той или другой страны. Если бы во Франции одевались точно так же, как и в Парагвае, то и тогда благопристойность подчинялась бы каким-нибудь иным, может быть, еще более строгим нравственным нормам и, следовательно, уважалась бы не меньше».

«Ого! Отвечаю вам — на свете существуют страны, где вообще нет ничего подобного, то, что вы считаете нормой, там не более чем химеры, зато отступления от ваших норм там вменяются в заслугу».

«Сам ход рассуждения вас же и опровергает. Какими бы страшными ни были пороки упомянутых вами народов, вы, по крайней мере, вынуждены признать, что пороки там существуют. Пороки эти бывают самыми разными, но их в любом случае избегают, их наказывают, так что в зависимости от особенностей климата и правления возникают все-таки определенные ограничения. Но если нам было суждено родиться в этой стране, почему мы не должны принять распространенные здесь нравственные нормы и правила?»

«Но ведь они абсолютно ложные».

«Неправда, говоря так, вы ошибаетесь, уверяю вас. Когда я желаю убедиться в истинности чего-либо, то не испытываю ни малейшей нужды ни в рассуждениях, ни в доказательствах. Если передо мной зло — я его проклинаю, доброе же дело совершаю с величайшей охотой».

«Ну и кто же здесь выступает в качестве непогрешимого судьи?»

«Мое сердце».

«Не существует ничего более вводящего нас в заблуждение, чем сердце, ведь оно полностью подчиняется нашей воле. Поверьте мне, если постараться, то голос совести удается совершенно заглушить».

«Так вы все-таки допускаете, что, по крайней мере, какое-то время этот голос раздается в человеческом сердце?»

«Согласен».

«Значит, добродетельным будет тот, кто внимает этому голосу, и он перестанет таковым оставаться, если начнет с ним бороться? Итак добро и зло разительно друг от друга отличаются, как вы сами это определили, стремясь вообще уничтожить данные понятия».

Дольбур. Мне кажется, что госпожа де Бламон права. Совершенно очевидно, что порок — это такая вещь… Да, и потом, я думаю, к тому же, что одна лишь добродетель…

Президент (разразившись смехом). Ха-ха-ха-ха! Право, если уж вмешался Дольбур со своей логикой, то я признаю себя побежденным. Сударыня, пойдемте-ка побыстрее отсюда. Видя этого великого героя, я дрожу от страха. Давайте завтракать. Прикажите Алине спуститься к нам.

Смущенная Алина пришла в гостиную, где уже собралось все общество. Президент отпустил несколько ехидных замечаний по поводу утреннего происшествия, чем вогнал девушку в краску, и только благодаря стараниям госпожи де Сенневаль удалось завести общий разговор.

За обедом господин де Бламон усадил Алину между собой и Дольбуром. Время от времени он повторял: «Мадемуазель, поухаживайте за моим приятелем, ведь вы просто созданы друг для друга и скоро познакомитесь поближе».

Мне, как и моей теще, пришлось приложить немалые усилия, чтобы прервать все эти излияния и перевести разговор в русло благопристойности. Президент, между тем, постоянно пытался вернуться к затронутой теме, что же касается Дольбура, то он казался скромнее.

Выйдя из-за стола, президент заявил Алине, что завтра утром она должна ждать его одна в своей комнате: он якобы хочет сообщить ей нечто важное, а из посторонних присутствовать будет лишь Дольбур. Наши женщины, услышав это приказание, решили объединиться, дабы дать отпор президенту.

«По правде говоря, сударь, — сказала госпожа де Сенневаль, — мы с моим мужем состоим в браке шестнадцать лет, и он никогда не выражал желания беседовать с нашей дочерью наедине. Никакие родственные узы не дают девушке морального права одной принимать у себя в комнате мужчину. Как бы вы на меня ни сердились, я настаиваю на том, сударь, что приказание, отданное вашей дочери, отличается крайней неучтивостью. На месте госпожи де Бламон я конечно же этого бы не потерпела».

«Вот уже двадцать лет, — с явным раздражением отвечал президент, — как госпожа де Бламон подчиняется мне. Я изъявляю желания, а она следует моей воле. Угождая мне, жена чувствует себя превосходно, зато в противном случае она вряд ли будет довольна. Я никогда не наводил справок о вашей жизни с господином де Сенневалем, поэтому и вы должны посчитаться с моей просьбой к его достойной уважения супруге не вмешиваться в дела чужой семьи».

Госпожа де Сенневаль, характер которой, как тебе известно, не отличается кротостью и снисходительностью в тех случаях, когда дело касается вопросов добродетели, хотела было возразить президенту. Однако госпожа де Бламон, желая предотвратить назревающий скандал, звонком вызвала прислугу, попросила принести свечи и сказала:

«Алина, вы слышали требование отца, завтра утром ждите его у себя; с постели вы подниметесь тогда, когда ему будет угодно к вам прийти».

Шестнадцатого августа, в восемь часов утра, два друга уже стояли у двери Алины, впрочем успевшей уже проснуться и одеться.

Мой Друг, представляешь ли ты себе всю меру робости и стыдливости этой очаровательной девушки? Она почти не спала… Мерзкие люди! В собственной семье вас настолько презирают, что из-за недоверия к вам дочери прибегают к мерам предосторожности!

«Как, вы уже успели встать?» — воскликнул господин де Бламон.

«Ваши повеления для меня закон».

«Я спрашиваю у вас, почему вы поднялись так рано?»

«Но разве вы не говорили мне, что господин Дольбур…»

Дольбур. О! Мадемуазель, ради меня не стоило беспокоиться.

Господин де Бламон. Дольбур с равным удовольствием навестит вас и когда вы в постели, и когда вы вне ее; кроме того, разве в скором времени он не получит такого права?

Алина. Отец, я предполагала, что вы хотели мне что-то сообщить.

«Посмотрите на нее! — сказал господин де Бламон, ухватившись обеими руками за талию дочери. — Видел ли ты где-нибудь такой обман? Неужели? Носить в деревне корсет?»

«Я его никогда не снимаю».

«А вот за косынку, — продолжал Бламон, — вы должны нас извинить».

И удерживая Алину одной рукой, он ухитрился сорвать с ее груди косынку и бросить дочь на постель.

В стыдливом смятении Алина закрылась руками:

«Ах! Отец, неужели это и есть цель вашего разговора?»

«Мадемуазель, позвольте мне, — сказал Дольбур, пытавшийся отвести руку Алины от той части тела, которую она старалась скрыть даже от отцовских взглядов, — позвольте же, ваш отец полагает, что все это уже является моим достоянием, а он достаточно уважает закон, чтобы не заключать сделку до тех пор, пока я лично не удостоверюсь в отсутствии обмана… Подобные безделицы можно рассматривать без стеснения… Прекрасно, если бы… но для того… мы столько их уже перевидали…»

«О вы, даровавший мне жизнь! — вскричала Алина, проворно выскользнув из цепких объятий приятелей. — Не думайте, будто уважение и почитание отца заставят меня забыть свой девичий долг. Поскольку же вы явно нарушили свой долг, я с полным правом отказываюсь внимать голосу чувства, вами совершенно не заслуженного».

И нежное, добродетельное дитя быстрее молнии бросается к комнате своей матери; ворвавшись туда, она, вся в слезах, падает на колени перед этой восхитительной женщиной. Алина просит отправить ее в монастырь; матушка, полагая, что в отчаянии дочь не может отвечать за собственные слова, пытается ее успокоить. Затем, поручив Алину заботам Эжени и госпожи де Сенневаль, госпожа де Бламон отправляется на поиски своего мужа.

Ее положение нельзя было считать простым, ведь она и так трепетала от страха, думая о судьбе Софи. Госпожа де Бламон пока еще не знала, к каким именно действиям ее вынудят прибегнуть поступки супруга, хотя и предвидела намерения развратников относительно Алины. Не осмеливаясь прямо обратиться к супругу, она ожидала, что он объяснится первым. Обстоятельства и природная робость заставляли ее вести себя крайне осторожно. Итак, она сдержала первый порыв негодования. Два друга после неожиданного бегства Алины несколько смутились. Матушка деликатно спросила господина де Бламона, что именно произошло с его дочерью, проливающей сейчас горькие слезы. Дать прямой ответ Бламон явно затруднялся; кроме того, он, видимо, считал, что для откровенного разговора еще не настало время. Короче говоря, он попытался отшутиться и наконец заявил, что Алину напугала невиннейшая ласка, которую позволил себе Дольбур на правах будущего супруга. Все успокоилось. В комнату вошла Огюстина и пригласила всех к столу. С появлением служанки разговор прервался; президент только попросил жену успокоить Алину: она не должна ничего опасаться, а он в дальнейшем не сделает дочери ничего неприятного. Когда госпожа де Бламон покинула комнату, Огюстина, занятая какой-то работой, оказалась в компании двух наших героев. Подробности второго акта драмы остались нам совершенно неизвестными, зато его последствия, вероятно, послужат нам хорошим уроком. Соблазненная блеском золота, Огюстина, судя по всему, повела себя куда покладистее, чем накануне. Мужчины эти во время завтрака отсутствовали, сама же Огюстина целые сутки никому не показывалась на глаза, а на следующий день вообще покинула дом. Событие это, разумеется, относится к числу в высшей степени неприятных, но ныне его можно считать благом: развратники угомонились и остаток дня провели достаточно мирно.

Утром 17 сентября, узнав об исчезновении Огюстины, госпожа де Бламон пришла в крайнее беспокойство: служанка могла рассказать президенту и откупщику о Софи. Огюстина не пользовалась особым доверием госпожи, но она неизбежно должна была о чем-то догадываться, ибо соблюдать строжайшую тайну в поместье совершенно невозможно. Разве не следует нам опасаться хотя бы только болтливости Огюстины? В страшном смятении президентша начала расспрашивать своего супруга о том, как он намерен поступить со сбежавшей из ее дома служанкой; одновременно госпожа де Бламон попыталась у него выведать и другое: не узнал ли он чего-нибудь о Софи. Ответы господина де Бламона лишь усилили страхи жены: он подкупил горничную, и теперь эта несчастная девушка, в надежде на щедрость своих соблазнителей, перебралась в Париж, готовая удовлетворять любые их прихоти.

После вчерашних событий Алина с трудом выносит присутствие отца. Сегодня она даже не хотела покидать свою спальню, и нам долго пришлось ее отговаривать от этого намерения. Наконец, залившись краской стыда, девушка спустилась в гостиную.

Президент между тем не оставлял попыток застать Алину в одиночестве. Дольбур, ясное дело, должен был также присутствовать на свидании де Бламона с дочерью. Днем 17 сентября президент предложил обществу отправиться в лес на прогулку. Мы отказались: было совершенно очевидно, что маршруты движения карет и наших обычных прогулок президент продумал таким образом, чтобы Алина очутилась в чаще одна и легко попала в руки своих преследователей. Убедившись в провале своего очередного хитрого плана, президент заявил, что он прогуляется по лесу вместе с Дольбуром, так что до ужина их никто не видел. Мы в это время не покидали усадьбу. Мне удалось убедить госпожу де Бламон в необходимости откровенного разговора с супругом. Вероятно, это будет нелегко, и, тем не менее, во многие вопросы надо внести ясность: президент определенно вынашивает тайный план похищения дочери. Значит, требуется не только внимательно следить за его поступками, но и постараться разузнать истинные намерения заговорщиков. Решительное объяснение я назначил на следующий день. Все было устроено мною так, чтобы придать представлению известную долю трогательности, ибо, как я полагал, она способна пробудить, если это вообще возможно, неиспорченные струны утомленной пороками души президента. Позволь мне описать подробно разыгравшиеся далее события.

Действие происходило в малой гостиной; слева от нее находится крохотный рабочий кабинет, и там я спрятал Софи, предварительно посвятив ее в свой замысел. Откушав шоколаду, общество направилось в упомянутую гостиную. Госпожа де Бламон начала разговор следующим образом:

«Сударь, извольте признаться, будь я ревнива, вы бы не раз дали мне повод жаловаться на ваше поведение?»

Господин де Бламон. Да неужели?

Госпожа де Бламон. Ну, а недавнее похищение горничной? Разве священное право семейного очага не заслуживает уважения?

Господин де Бламон. Ах, вот что! Дольбур, теперь ты видишь, какое я из-за тебя получаю внушение. Работал, работал на твое благо — и вот результат: приходится выслушивать обвинения словно преступнику.

Господин Дольбур. Смею ли я признать себя виновным по данному пункту, раз уж ты здесь совершенно ни при чем?

Госпожа де Бламон. О, если бы вас признали в чем-либо виновным, я бы только порадовалась.

Госпожа де Сенневаль. Вам, сударыня, и не следует излишне расстраиваться, раз уж эта девушка проявила склонность к разврату. А вы?.. Женатые мужчины!

Господин де Бламон. Таинство брака здесь вовсе ни при чем; впрочем, я не утверждаю, что женитьба, если к ней отнестись, как это должно, способна порой вскружить нам голову, но успокоения в браке ожидать конечно же не приходится. Дольбур, кстати говоря, этого счастья лишен: счастливейший из смертных, он успел овдоветь в третий раз.

Госпожа де Сенневаль. Я считала этого господина женатым.

Господин де Бламон. Я тоже льщу себя надеждой, что через четыре дня это уже не будет только предположением.

Госпожа де Бламон. Сударь собирается связать себя новыми брачными узами?

Господин де Бламон. Странная, однако же, неосведомленность! Разве здесь есть какая-либо тайна? Кто-то кого-то обманывает?

Госпожа де Бламон. Пусть так. Но мне, впрочем, вовсе не кажется удивительным желание обстоятельнее выяснить планы человека, в сущности малознакомого.

Господин де Бламон. Знакомство придет позднее. Относительно же вашей неосведомленности в этом деле скажу следующее: трудно понять, почему вы изображаете неведение, ведь в действительности вы же все знаете.

Госпожа де Бламон. Некоторые слова можно слышать сотни раз, но так и не уразуметь их смысл.

Господин де Бламон. Допустим. Зато когда переходят к делу, на незнание ссылаться бессмысленно.

Госпожа де Бламон. Вместо того чтобы внести ясность, вы все запутали. Я желаю получить разгадку, а вы предлагаете очередную загадку.

Господин де Бламон. Ах ты черт! Я готов охотно открыть вам ее решение.

Госпожа де Сенневаль. Мы с удовольствием послушаем.

Господин де Бламон. Отлично! Итак, я отдаю мою дочь в жены Дольбуру. Вот и вся разгадка.

Алина. Отец, неужели вы решили принести меня в жертву таким жестоким образом?

Господин де Бламон. Я намереваюсь сделать тебя счастливой. Нрав этого господина мне хорошо известен, так что я вполне уверен в его способности устроить твое будущее.

Госпожа де Бламон. Разве не сама Алина в таком случае должна решать свою судьбу? Несмотря на достоинства этого господина, она считает совместную с ним жизнь невозможной. Что вы ей на это возразите?

Господин де Бламон. То, что кажется невозможным сегодня, завтра будет восприниматься иначе. В сущности, я ничего не хочу знать о том, видит или не видит моя дочь себя счастливой в предполагаемом браке. Вопрос заключается лишь в одном: убежден ли я в способностях предлагаемого ей жениха сделать мою дочь счастливой.

Госпожа де Бламон. О сударь, разве вам подобает так рассуждать?

Господин де Бламон. А как вы хотели бы, чтобы я противодействовал ее капризам, если не намерен ни в чем уступать?

Госпожа де Бламон. Тогда, по крайней мере, не говорите, будто вы желаете своей дочери счастья.

Господин де Бламон. Зная нынешние нравы, я просто не могу без смеха выслушивать стенания девицы, опасающейся не найти счастья в узах Гименея. Хе-хе, да кто ее заставляет искать счастье именно в них? Супруг в возрасте моего друга требует к себе лишь немного внимания, какие-нибудь любезности, соблюдение правил приличия, если ему перестанут отказывать в столь незначительных условностях… Допустим, жена пожелает развлечься где-нибудь еще. Прекрасно! Муж на все закроет глаза. Разве мужчина — это тиран, приходящий в негодование от того, что жена ищет в другом месте благо, которое он сам ей дать неспособен?

Госпожа де Бламон. Несмотря на всеобщее развращение нравов, неужели вы считаете, что все женщины таковы?

Господин де Бламон. Испорченность нравов — понятие надуманное. Судить о проступке — право мужа; если же он соглашается с ним или вообще не признает его таковым, то проступка и не существует вовсе. Что мы будем вменять в вину жене, если супруг готов ей во всем потворствовать, исключая, разумеется, кое-какие моменты физиологического порядка?

Госпожа де Сенневаль. Вряд ли стала бы я уважать супруга, заключи он со мной такое соглашение.

Господин де Бламон. Ах, уважение, уважение! Итак, еще одно химерическое чувство, противное моей философии. А что есть уважение вообще? Одобрение, которым глупцы поощряют последователей жалких и ничтожных предрассудков. Но если человек гениальный примется критиковать глупцов, эти деспоты тотчас же перестанут одобрять его действия. Отвечайте мне, прошу вас, следует ли, в самом деле, добиваться общественного уважения? Я не говорю о себе, и здесь я вполне с вами откровенен; но почему в свете тот человек, кому я более, чем другим, симпатизирую, как правило, подвергается порицанию, причем человек этот неизменно оказывается умнейшим… Э, нет уж, нет! Счастье никоим образом не должно строиться на таких химерах. Муж рассудительный никогда не будет связывать свое благо с тем, что даруется ему другими людьми, ведь тогда он его непременно лишится по самому незначительному их капризу. Итак, счастье внутри нас, оно определяется нашими мнениями и пристрастиями; впрочем, не буду останавливаться на этих отвлеченных рассуждениях. Да, да, давайте отбросим в сторону подобное обманчивое словоблудие. Поверьте мне, супруг богатый, нежный и предусмотрительный, не требующий от жены ничего невозможного, полностью пренебрегающий ложными умствованиями, и есть тот человек, кто способен сделать женщину счастливой. Сударыни, если и он вам не подходит, то, по правде говоря, не знаю уж, что вам требуется.

Госпожа де Бламон. Сударь, выражайтесь, пожалуйста, проще. Ваши философические рассуждения слишком сильно расходятся с нашими правилами, чтобы мы могли когда-нибудь найти общий язык. Итак, ближе к сути дела. Как вы думаете, Алина, брак, на котором настаивает ваш отец, принесет вам счастье?

Алина. Я настолько далека от такой мысли, что готова страстно умолять отца лучше тысячу раз пронзить мое сердце, чем связать меня узами этого брака.

Господин де Бламон. Вот они, ваши уроки, сударыня, ваши наставления. Лучше уж было бы мне воспитать эту девочку вдали от вас… Да, отнять ее у матери с самого рождения, запереть в монастыре с тем, чтобы уберечь ребенка от ваших презренных предрассудков, тогда девушка вряд ли стала бы подыскивать отговорки, когда ее дело — слушаться отца.

Госпожа де Бламон. Иногда, впрочем, ребенок, похищенный у матери в младенческом возрасте, так и не становится счастливым.

Господин де Бламон (в смущении, запинаясь). Однако же его разум не испорчен дурными правилами.

Госпожа де Бламон. Зато в мерзости порока он развращается нравственно, а тот человек, кто должен был бы встать на его защиту, иной раз выступает в качестве совратителя.

Господин де Бламон. По правде говоря, эти намеки…

«Софи, выходи! — с жаром воскликнула госпожа де Бламон, открывая дверь кабинета. — Объяснись сама со своим отцом, пади перед ним на колени, умоляй простить тебе все прегрешения, из-за которых он гневается на тебя с первого дня твоего появления на свет».

Затем, неожиданно она обратилась к Дольбуру:

«Ну, а вы, сударь, неужели осмелитесь и далее терзать сердце несчастной матери? Вы по-прежнему желаете взять в жены одну из ее дочерей, успев сделать другую своей любовницей?»

И потом, используя замешательство супруга (в ногах у него распростерлась Софи), госпожа де Бламон сказала:

«Сударь, прислушайтесь к голосу собственной совести. Нам все известно, поэтому не отталкивайте от себя несчастную Клер, которую вы у меня похитили, когда она была еще младенцем. Вот она перед вами, жертва ваших преступных действий. Обманутая, она видит в вас не отца, а совратителя, загубившего цвет ее юности. Итак, будьте к ней снисходительны, и пусть она более не считает вас мучителем».

(Мой друг, отъявленнейшие злодеи владеют искусством управлять мускулатурой лица, что мы и наблюдали на примере физиономий этих двух негодяев. Да, нам пришлось убедиться в том, что движения души закоренелого развратника управляются его волей и разумом. Если предательски развращается разум, сердце становится невосприимчивым даже к самым естественным порывам.)

«О, право же, сударыня, — хладнокровно и невозмутимо отвечал президент, отстраняя от себя Софи, — если вы желаете поразить меня этим оружием, то вам вряд ли удастся одержать победу».

Затем, отодвинувшись подальше от Софи, он продолжал:

«Каким образом эта особа сюда проникла? Дольбур, думал ли ты когда-нибудь, что дом моей супруги превратится в убежище для шлюх?»

«О моя дорогая, чего ждать от этого жестокосердного, — вмешалась в разговор разгневанная госпожа де Сенневаль, — ведь он осмелился противиться голосу самой природы. Такого человека следует опасаться. Храм правосудия открыт для твоих жалоб, беги, укройся под сенью закона, никогда еще там не раздавались такие обвинения, никогда еще с такими основаниями не искали поддержки Фемиды!»

«Мне судиться с моей собственной женой? — с изысканной вежливостью поинтересовался Бламон. — Неужели для того, чтобы потешить публику нашими пустыми размолвками? Случай невиданный…»

Потом он обратился ко мне:

«Детервиль, выведите отсюда девушек и затем, прошу вас, возвращайтесь назад. Я открою секрет, но только перед вами и этими двумя дамами».

Алина, Эжени и расстроенная Софи поднялись в покои госпожи де Бламон. Как только я возвратился в гостиную, президент, предложив нам выслушать его сидя, заявил, будто бы он ни в малейшей степени не связан с Софи родственными узами и даже одна мысль о такой связи кажется ему нелепой. Он сознался в том, что подменил свою умершую дочь, родившуюся от Вальвиль, другой девочкой, дабы сохранить права, вытекающие из гнусного договора с Дольбуром, на внебрачную дочь последнего. В Пре-Сен-Жерве он якобы приехал, когда узнал о действительной смерти Клер, ранее находившейся у кормилицы. После похорон законной дочери ему, по его словам, пришла мысль заменить внебрачного ребенка от Вальвиль, также успевшего умереть, какой-нибудь другой симпатичной девочкой. Кормилица тогда воспитывала собственную дочь примерно того же возраста, которая и приглянулась президенту. Уплатив матери сто луидоров, он перевез ребенка в деревню Вереёй, где она и пребывала до достижения тринадцатилетнего возраста. Бламон готов признаться в одной провинности — в обмане своего друга, но он не развращал собственную дочь и не похищал ее у супруги. В заключение он задал нам вопрос, каким образом Софи очутилась в Вертфёе.

Госпожа де Бламон и не старалась опровергнуть утверждения президента, ведь ты пока не представил нам сведений, что пролили бы свет на это дело. Супруга нежная, чувствительная, никогда не теряющая чувства собственного достоинства, она предпочла счастью обрести пропавшую дочь слабую надежду на искренность признаний своего мужа, которого пришлось бы признать виновным в целом ряде преступлений, если бы Софи действительно была его дочерью. Итак, госпожа де Бламон чистосердечно рассказала мужу обо всем, что произошло за последнее время. Заключив жену в объятия, президент с нежностью ее расцеловал.

«Нет, нет, моя дорогая подруга, — говорил он ей. — Нет, нет, не будем ссориться из-за пустяков. Да, я, разумеется, кое в чем перед тобой виноват, страсть моя к женщинам, не стану скрывать, чрезмерна. Однако же проступок нельзя превращать в преступление. Я был бы чудовищем, если бы совершил то, в чем меня обвиняют. Смерть вашей дочери сомнений не вызывает, я просто не в состоянии вводить вас в заблуждение и выдавать за факты нелепые домыслы. Мать Софи — крестьянка; девушка родилась от кормилицы, у которой находилась ваша Клер, так что Софи вам совершенно чужая. Если потребуется, готов поклясться в том перед алтарем. Признаюсь, сходство, действительно, поразительное, вот уже давно я стал замечать, что Софи сильно напоминает собой Алину, но это всего лишь игра природы, которая не должна вас обмануть. В знак нашего примирения, — продолжал президент, пожимая руку жены, — моя дорогая подруга, я согласен дать Алине отсрочку, как вы того и желали. Задуманный мною брак несказанно меня осчастливит, но так как вы требуете времени для его подготовки, то я не буду на нем настаивать до вашего возвращения в Париж, в полном соответствии с нашей первоначальной договоренностью. Зато настоятельно прошу потом оказать мне эту милость, ну а Алина просто обязана согласиться. Вы не должны мне отказывать из вполне, впрочем, разумной боязни кровосмешения. Дольбур мог быть любовником Софи, но она, определенно вам заявляю, не приходится сестрой Алине. Я готов подтвердить мои слова любыми доказательствами, готов дать самые страшные клятвы. Вы можете наслаждаться мирной жизнью в обществе друзей, пока наша дочь не примет окончательного решения выйти замуж за Дольбура, а этот брак — давняя цель моих желаний. Заклинаю вас помочь ей прийти к столь желанному для меня решению. Будьте уверены, что единственное мое стремление — сделать Алину счастливой».

Госпожа де Бламон, добившись для Алины отсрочки, считала свою миссию выполненной. Однако опровергнуть слова своего мужа она могла только при помощи показаний Дюбуа, которые, впрочем, вызывали к себе примерно такое же доверие, что и оправдания президента. Вместе с тем госпожа де Бламон, независимо от того, мать она или же чужая для Софи, все равно желала девушке лишь добра. Сердце подсказывало ей правильный ответ; его же она могла прочитать и в наших глазах. Итак, она убедила мужа в том, что полностью верит ему, и попросила, раз уж Богу было угодно привести Софи в ее дом, разрешить ей оставить девушку у себя.

Дольбур. Она не заслуживает ваших благодеяний. Прожив вместе с нею пять лет, я прекрасно изучил все ее поведение, так что теперь отлично знаю негодницу. Поверьте мне, я посчитал бы себя недостойным той чести, на которую рассчитываю, а именно, стать вашим зятем, если бы наказал эту девицу, как я это и сделал, без самых серьезных на то причин. Возможно, я излишне погорячился, но будьте уверены, что она и в самом деле виновна.

Госпожа де Бламон. Однако же нас убеждали в обратном.

Дольбур. А, наконец-то я понял вас, сударыня. Вы, вероятно, встречались не с одною Софи, здесь в равной мере замешана другая особа, покрывавшая девицу и поощрявшая ее к разврату.

Госпожа де Бламон. Верно, я разговаривала с Дюбуа.

Президент. Тогда нас не удивит любая клевета. Вот кто, оказывается, ввел вас в заблуждение. Вы не должны были верить ей ни в чем. Если хотите знать правду, то ни одна женщина в мире не сможет лучше замутить воду, чем Дюбуа, ни одна не в состоянии скрывать истину с таким искусством, не способна лгать так нагло и дерзко, как эта особа.

Госпожа де Бламон. Но что же произошло с той молоденькой девушкой, что, как вы сами в том мне признались, была вашей любовницей, с дочерью господина Дольбура?

Президент (в волнении). Что с ней произошло?

Госпожа де Сенневаль. Да, да.

Президент. Ничего особенного, ведь она провинилась вместе с Софи. То же самое преступление. Дольбур, собственноручно наказав одну из них, захотел расправиться и с другой, но она от нас ускользнула. Я ничего от вас не скрываю; видите, насколько я откровенен — чистосердечен, словно малое дитя.

Госпожа де Бламон. О мой друг! Вот куда заводит людей разврат! Какие угрызения совести, сколько беспокойства приносит с собой этот гнусный порок. Ах, в нашем доме вы получили бы не такие острые ощущения, зато, поверьте, мы с Алиной доставили бы вам счастье в тысячу раз более чистое.

Господин де Бламон. Давайте оставим мои грехи в покое. Для того чтобы их замолить, мне потребуются столетия; я просто прихожу в отчаяние, понимая всю тщету этого предприятия. Вам, впрочем, будет достаточно и того, что я обещаю не усугублять свои прегрешения.

Здесь доверчивая госпожа де Бламон разразилась рыданиями.

«Бедная жена, лишенная подлинного счастья, может найти утешение лишь в том, что ее страдания останутся прежними и не возрастут еще более; окажите мне хотя бы последнюю милость, — продолжала несчастная супруга, — перестаньте настаивать на столь неравном для нашей дочери браке».

Президент. Я не могу нарушить однажды взятые обязательства, что давят на меня с силой, о которой вы не подозреваете, тут я сам себе не хозяин. Даже Дольбур не властен освободить меня от данного слова, зато я обещаю вам отсрочку. Дольбур возражать не будет, ведь его душа слишком деликатна для того, чтобы просить руки Алины, не покорив ее сердца. Два-три месяца, если нужно, я еще могу вам уступить. Но вы обязаны вернуть нам Софи и должны согласиться с тем, чтобы с ней обращались так, как она того заслужила.

Госпожа де Бламон. Софи многое претерпела, поэтому я отношусь к ней с любовью; несчастья дают ей право на сострадание. Оставьте ее у меня, ведь она не может причинить вам вреда. Она еще молода и может исправиться. Да она уже и так раскаивается. Вы хотите насильно заключить ее в монастырь, а я постараюсь добиться от нее благонравного поведения по доброму согласию, так что вы в любом случае будете удовлетворены.

Президент. Будь по-вашему; но пусть ее кротость не вводит вас в заблуждение. Добродетель, которой она столь успешно прикрывается, — чистейшей воды коварство.

Дольбур. Она сильно провинилась перед нами.

Президент. Скажу более, некоторые ее проступки заслуживают внимания правосудия. К ее беременности мой друг явно не имеет никакого отношения. Да, да, она обворовывала нас ради своего любовника. Одним словом, Софи способна на все. Вторая девушка, только что упомянутая вами, обманывала нас только потому, что подпала под влияние этой особы, готовой соблазнить любого. Она играет чувствами, пойдет и на шантаж и все ради достижения своих целей, столь же преступных, как и ее душа.

Госпожа де Бламон. Но та женщина, что воспитывала Софи, говорила о ней лишь хорошее.

Дольбур. Изабо составила о ней представление по годам ее детства, тогда как Софи не без помощи Дюбуа развратилась в Париже. Сударыня, поверьте мне, вам лучше избавиться от этой змеи, иначе вы скоро раскаетесь в своей доброте.

Видя, что госпожа де Бламон начинает поддаваться уговорам, я многозначительно на нее посмотрел. Она меня хорошо поняла и проявила решительность. Сославшись на любовь к ближнему и долг христианина, она отказалась бросить несчастную девушку на произвол судьбы, так как обещала ей покровительство. Президент и г-н Дольбур перестали настаивать на своем желании забрать Софи. Между обеими сторонами был заключен мир; его условия ни у кого из них возражений не вызывали: Софи оставалась в доме госпожи де Бламон, Алина до зимы могла повременить с решением о замужестве, которого от нее домогались.

«Во имя благопристойности и чести, — сказала госпожа де Бламон, — осмелюсь умолять вас не злоупотреблять наивностью той несчастной, которую вы успели соблазнить в моем доме».

«Честно говоря, — отвечал президент, — теперь не время предотвращать преступление: оно уже совершилось при явном желании уступить и слабом сопротивлении. Все это не стоит ваших сожалений».

«По крайней мере, не держите ее у себя, подыщите ей какое-нибудь место. Она может снова стать добродетельной. Вы не должны поощрять ее склонность к разврату».

«Отлично! Клянусь вам в этом. Ну, зовите сюда Эжени и Алину, поскольку мы не собираемся оставаться здесь более суток, пусть на смену унынию придут удовольствия, я хочу видеть вокруг себя одни лишь веселые лица».

Госпожа де Бламон, ни словом не обмолвившись с Софи о происшедшем, пошла за дочерью. Да и что могла она сказать несчастной девушке, ведь дело ничуть не прояснилось? Обласкав и утешив Софи, госпожа де Бламон поручила ее заботам служанок. В доме воцарилась мирная тишина. До вчерашнего вечера все шло превосходно; утром 20 сентября наши гости с невозмутимым видом, хотя на душе у них и было скорее всего неспокойно, отправились в путь. На прощание они одарили нас тысячами похвал и любезностей.

Мой дорогой Валькур, что ты теперь думаешь обо всем этом? Должны ли мы верить? Или следует сомневаться? Утомленная злоключениями, госпожа де Бламон с жадностью ухватилась за обманчивую иллюзию примирения: она желает насладиться кратким мгновением отдыха. Добродетельная душа, с каким удовольствием предполагает она у других людей такие же качества! Алина — достойная дочь — очень похожа на свою мать; они обе ныне предаются самым сладостным надеждам; такая же добрая и чувствительная, как ее подруга, Эжени разделяет их. Не верим только госпожа де Сенневаль и я; мы опасаемся де Бламона и Дольбура, уверяю тебя, с полным основанием. Их отъезд показался нам слишком поспешным. Его можно объяснять и известными нам обстоятельствами, но, судя по всему, не они одни явились тому причиной. Что ж, время нас рассудит. И, кроме того, что именно пообещал президент? Несколько месяцев отсрочки; так стоит ли этим обольщаться? Когда отведенный Алине срок истечет, когда президент придет в себя после краткого замешательства, вызванного недавними разоблачениями, он, безусловно, будет действовать гораздо решительнее.

Госпожа де Сенневаль и я, однако, решили ни с кем не делиться этими опасениями: зачем тревожить покой наших друзей? К чему их пугать, ведь обещания, которым мы не верим, возможно, окажутся искренними? Если же они ошибаются, стоит ли лишать их удовольствия насладиться прекрасным сном? Мы не можем утверждать что-либо определенное, события развиваются помимо нашей воли — разве помогут кому-нибудь гнетущие нас сомнения? Зачем выставлять их на всеобщее обозрение? Поэтому я делюсь ими только с тобой. Ты должен поторопиться с расследованием насчет Софи, ибо от него многое зависит. Если де Бламон с Дольбуром сейчас нас обманули, то они солгали и во всем остальном. Следовательно, они замышляют что-то ужасное; отсрочка же явно благоприятствует успеху их начинаний. В таком случае мы обязаны разоблачить обман. Насчет Софи они, похоже, сказали нам правду, и, следовательно, сведения Дюбуа неверны. Однако я все-таки отказываюсь верить тому, что юная Софи обладает пороками, приписываемыми ей. Одним словом, если наши гости солгали, я буду кричать от радости: значит, сила добродетели настолько велика, что иногда сам порок, соприкоснувшись с нею, терпит поражение, в смущении просит пощады и затем исчезает с глаз долой. Но можно ли таким образом перебороть пороки укоренившиеся, пестуемые в течение долгих лет? Нет! Ошибки юности, минутное заблуждение, пожалуй, и уступят добродетели, но преступления, ставшие привычными, подкрепляемые лживой философией, никогда не сдадутся. Подводить под собственные пороки философское основание — величайшее зло. Едва лишь негодяй выработает системы, достаточно зрелые для того, чтобы руководствоваться ими в своем поведении, никакие упреки не в силах более поколебать его сердце. Вот почему прегрешения людей молодых не кажутся мне особенно страшными. Да, их правила порой нас неприятно поражают, но потом молодежь обязательно образумится. А вот человек зрелый грешит исключительно по своему разумению. Проступки его вытекают из принятой им философии, ею они, если можно так сказать, вскормлены и взлелеяны. В результате на развалинах детской нравственности возводятся новые моральные правила, правила непреложные, и в полном соответствии с ними растлевается личность.

Но как бы то ни было, все пока спокойно, по крайней мере до зимы, как то утверждает госпожа де Бламон. Удел несчастных — наслаждаться настоящим, не заботясь о будущем. Да и как вообще могла бы жить госпожа де Бламон, если бы, помимо бремени удручающих забот, ей не дано было бы — пусть и обманчивое — отдохновение?

«То, что мы, несчастливцы, называем счастьем, — сказала она мне вчера, — есть всего лишь отсутствие страдания. Каким бы печальным ни казалось наше нынешнее жалкое положение, друзья не должны мешать нам получать от него удовольствие».

Софи до сих пор неизменно пользуется прежними правами, и до окончательного выяснения сути дела нам о них не судить. Лишить ее этих прав сейчас слишком жестоко, а в душе госпожи де Бламон нет места жестокости. Кое-что все же волнует достойную уважения хозяйку поместья, а именно нарочитое молчание, которым недавние гости обходили твое имя. Чем оно вызвано? Не послужило ли одним из поводов их визита желание узнать, появлялся ли ты в поместье? То, что это входило в планы путешественников, мы поняли из вопросов, задаваемых ими слугам (те тут же поставили нас в известность). Но почему же они ни о чем не спросили нас? Почему даже в минуту примирения они не признались открыто в том, что расспрашивали слуг о тебе? Не кажется ли тебе поведение президента двуличным? Помимо прочего, нам достоверно известно и то, что он до последнего часа хотел встретиться с Софи. Девушку искали всюду, причем старались проникнуть в ту комнату, которая, как подозревали наши гости, служила ей убежищем. Перед отъездом президента из поместья один из его доверенных слуг целые сутки не выходил из засады, пытаясь выследить девушку. Итак, вот еще явная странность в поведении супруга, казалось искренне раскаивавшегося. Госпожа де Бламон все знает, но она продолжает уверять, будто бы стремление повидаться с Софи, если та действительно не приходится дочерью президенту, никак не повлияет на его отношение к жене и к Алине. Желание это якобы вполне понятно: раз уж Софи ему чужая, то он просто намеревался расправиться с ней, ибо, как он считает, она сильно перед ним провинилась. Вместе с тем, по ее мнению, президент не хотел ни огорчать свою жену, ни причинить зло собственной дочери… Не осмелившись возразить прямо, я, тем не менее, крепко задумался о том, к чему может привести эта слепота; не сомневаюсь, что пробуждение из того глубокого отрадного сна, в котором ныне пребывает госпожа президентша, будет крайне мучительным… Прощай, поступай точно так же, как и я: в своих письмах утешай ее и не причиняй беспокойства, по крайней мере, если того не потребуют добытые тобой сведения. Все теперь зависит от розысков, результатов которых мы с нетерпением от тебя ждем. Вдруг этот коварный человек ухитрился, чтобы придать лжи видимость правдоподобия, ловко перемешать ее с истиной? Ну, а если все его речи — ложь с начала до конца, то он сделает навеки несчастными двух наидостойнейших женщин! О мой друг! В таком случае я обвиню в несправедливости само Небо, ведь никогда еще не появлялись на свет создания, столь заслуживающие высшего благоволения. Эти женщины должны были бы его снискать, если только счастье — привилегия людей чувствительных и добродетельных, если оно выпадает на долю тех, кто охотно готов им поделиться со своими ближними.