Алина и Валькур, или Философский роман. Книга первая

Письмо двадцать первое ДЕТЕРВИЛЬ — ВАЛЬКУРУ

Вертфёй, 10 сентября сего года

Софи чувствует себя совсем здоровой. Когда она вчера поднялась с постели, погода была прекрасной, так что девушка решила пройтись по галерее. Она выбрала это место для прогулки потому, что рассчитывала встретиться там с хозяйкой дома и выразить ей признательность, считая это своей первейшей обязанностью. Едва лишь она заметила наших дам, читавших под сенью деревьев, она тотчас же стремительно бросилась к ним. Добежав до госпожи де Бламон, девушка упала перед ней на колени, орошая слезами платье своей благодетельницы. Софи искала слова и не находила их; ее прочувствованные вздохи, красноречивое молчание казались несравненно более выразительными, нежели любые напыщенные фразы. Госпожа де Бламон заставила девушку подняться, усадила ее рядом с собой и от всего сердца расцеловала. Софи выглядела бледной и усталой, и этот упадок сил вызывал живейшее участие к ней.

«Какая милая, — с улыбкой сказала де Бламон своей дочери, — она еще красивее, чем ты».

«О, если бы только она стала счастливее!» — отвечала Алина, обнимая Софи.

Вечером Софи поужинала вместе с нами. Все мы были очарованы ее скромным видом и умением держать себя. Впрочем, я должен рассказать тебе о вещах гораздо более занимательных, так что не обессудь, если я оставлю Софи в покое и перейду к истории ее преследователей.

Время для подкупа старой Дюбуа выбрано было нами как нельзя удачнее. Она, я думаю, поможет распутать узел этой гнусной интриги. Сен-Поль сумел быстро поймать старуху в свои сети, поскольку господа, рассчитавшись с ней, выставили ее за дверь. Озлобление и нужда сделали свое дело… Сен-Поль пообещал Дюбуа представить ее как свою родственницу в одном очень богатом доме и, воспользовавшись этим предлогом, без особого труда привез ее в Вертфёй. Теперь она находится здесь, не подозревая присутствия Софи в нашем доме. Сен-Полю пришлось прибегнуть к хитрости; ты должен простить нам это, ведь главное теперь — добиться успеха. Итак, мне не терпится поделиться с тобой новыми сведениями.

Не успел Мирвиль вышвырнуть Софи за дверь, как на пороге появился Делькур; в тот день приятели собирались поужинать вместе. Мирвиль, все еще во власти гнева, поведал другу о своей недавней выходке. Беседа друзей представляется крайне занимательной, так что я передам ее тебе слово в слово, не опуская ни единой буквы, в точном соответствии с рассказом старухи.

Президент Делькур. Черт побери, друг мой, дело решено не совсем правильно, ведь ты позабыл о моих правах на эту развратницу. Наказывать ее следовало только у меня на глазах, а я бы уж тогда помог тебе от всей души. При виде преступления я становлюсь особенно суров, меня не сдерживают даже родственные узы: сами законы природы превращаются в ничто, если оскорблены права гражданина, данные ему законом. Но где же она?

Финансист Мирвиль. Не думаю, чтобы очень далеко… Хочешь развлечься?

Делькур. Разумеется, пошли за ней, и поживее. Скажи, что наказание будет продолжено, но теперь в дело вмешается отцовская рука.

(Мой друг! Встречал ли ты где-либо подобные, хладнокровно обдуманные, жесточайшие и мерзкие преступления? Выйдя из дому, посланная господами кухарка добросовестно пыталась отыскать Софи, но, хотя девушка лежала у садовой калитки, найти ее, слава Богу, не удалось. Страдая от боли, девушка трепетала от страха, ведь кухарка производила сильный шум. Ничего не обнаружив, служанка вернулась назад; господа сошлись на том, что преступнице удалось ускользнуть. Внезапно президента озарила новая идея. Итак, я продолжаю передавать тебе их оживленную беседу.)

Делькур. Мирвиль, ты уверен, что Софи действительно виновата?

Мирвиль. Я застал ее в компании с преступником; полагаю, виденного мною более чем достаточно, чтобы в соответствии с законом обвинить эту дуру.

Делькур. Видимость так часто вводит нас в заблуждение, друг мой… Руки судьи постоянно обагрены кровью людей, погибших из-за видимости преступления. К счастью, мы находимся выше столь ничтожных вещей; человеческая жизнь в наших глазах не слишком дорого стоит. Кстати говоря, я вовсе не собираюсь оправдывать Софи, просто мне, как и тебе, хотелось бы подвергнуть виновную наказанию. Давай-ка, изучим факты и опросим свидетелей. Начнем с допроса Дюбуа — я полагаю, что она замешана в этом деле. Есть ли у тебя пистолеты?

Мирвиль. Конечно.

Делькур. Возьми-ка себе один, а другой дай мне. Нужно вселить страх в старуху, ведь, устрашив допрашиваемого, можно узнать о вещах неслыханных; впрочем, я начинаю открывать тебе профессиональные тайны.

Мирвиль. Кому они не известны? Но пистолеты, мой друг… они заряжены.

Делькур. Это-то нам и требуется, ведь мы ищем так называемые улики. Какое же нам дело до чьей-нибудь продырявленной головы? Пусть погибнут тысячи, зато мы найдем виновного — вот он, истинный смысл закона.

Мирвиль. Закона? Допустим, но я не очень-то знаком с вашими законами, а еще менее — с правосудием. Я предпочитаю прислушиваться к голосу сердца, а оно обманывает меня крайне редко. Ты сам должен определить, справедливо ли, в точном ли соответствии с законом отделал я твою дочь тростью и плетью. Между прочим, если мы решили провести следственный эксперимент, как удастся нам это сделать теперь? Прошлое не повторяется. Где теперь Софи? И как исправить ошибку, если она была допущена?

Делькур. Ну же! Говорю тебе еще раз, в нашем случае никто и не собирается изучать вопрос об исправлении ошибки. Ты должен поступать подобно нам, судейским. Никто не оскорбляет права других так, как то делают служители Фемиды, которые вовсе не склонны что-либо исправлять. Ты так и не проникся смыслом моих рассуждений. Пойми, я менее всего принуждаю тебя совершить хороший поступок, напротив, я стремлюсь извлечь свое удовольствие из несправедливости. Твой пример меня возбуждает… Да, не знаю ничего более возбуждающего, чем примеры… А вот и искомое лицо, приступим к допросу.

Дюбуа, разумеется, хотела бы очутиться где-нибудь в другом месте, однако друзья, вызвав ее к себе, прошли с ней в какой-то тайный кабинет, куда они отправлялись лишь по случаю чрезвычайных событий. Валькур, ты догадываешься, что Дюбуа страшно перепугалась: к ее вискам было приставлено по дулу пистолета. Господа незамедлительно потребовали говорить правду, а в противном случае посоветовали готовиться к смерти. Дюбуа заявила, что во всем виновата Роза, тогда как за Софи она не замечала ни малейшей вины.

«Черт возьми! — вскричал Мирвиль. — Мне кажется, я начинаю испытывать угрызения совести».

«Прекрасно, — в ярости зарычал Делькур, — ты отделаешься от них, помогая мне отомстить. Но сначала нам предстоит решить судьбу этой пронырливой особы…»

«Не знаю, что меня до сих пор удерживает», — прошипел злодей, угрожающе поигрывая пистолетом.

Дюбуа пыталась было заговорить о своей невиновности, но двое друзей сказали ей прямо, что после таких происшествий они отныне не могут на нее рассчитывать, следовательно, сегодня же вечером она должна убраться из этого дома.

Валькур, ты понимаешь, что, прежде чем покарать провинившуюся Розу (а наказание, вне всякого сомнения, трудно признать законным), они торопились отделаться от свидетелей. Из-за этого неприятного обстоятельства, мы так и не узнали, чем завершилась грустная история в доме у заставы Гобеленов: содеянные злодеяния пока остаются нам неизвестными, но когда-нибудь мы сумеем узнать и о них. Короче говоря, Дюбуа, отдав ключи и забрав свои пожитки, отправилась прочь. По счастливой случайности она остановилась на одном из скромных постоялых дворов, что располагаются поблизости. Именно туда и прибыл наш Сен-Поль через два или три дня. В доме же у заставы, таким образом, остались лишь провинившаяся девушка и кухарка. Перед отъездом в Вертфёй Сен-Поль сумел поговорить с кухаркой; она сообщила ему следующее. После ухода Дюбуа послали за Розой; спустившись к господам, она поужинала в обществе двух друзей, причем ужин проходил вполне спокойно. Исполнив свои обязанности, кухарка, как обычно, покинула хозяйские апартаменты; ничего необыкновенного ей наблюдать не пришлось. Однако утром, когда она, согласно заведенным в доме правилам, отправилась готовить завтрак, дом оказался пуст: все куда-то уехали. Комнаты, впрочем, находились в полном порядке, ничего необычного кухарка не обнаружила. Здесь прерывается нить нашего расследования. Ты прекрасно понимаешь, что сегодня нам ничего не известно о возмездии, постигшем Розу.

Утром следующего дня появился слуга Мирвиля и попросил у кухарки платья и вещи, принадлежавшие девушке. Кухарка пыталась его расспросить обо всем, но не получила никакого ответа. Слуга Мирвиля, запечатав двери дома, сказал женщине, будто господа отправились в имение и совместные ужины прекращаются, по крайней мере, на месяц. Так что ни о чем ей беспокоиться не следует. Нам оставалось только строить догадки о судьбе бедной подруги Софи. Живое воображение госпожи де Бламон рисовало самые мрачные картины. Дюбуа (ее мнение разделяю и я) склонялась к более простому объяснению: президент упрятал Розу в арестантскую камеру, ведь он и ранее постоянно угрожал ей тюрьмой, если ее поведение ему не понравится. Вот и все, мой друг, что нам удалось выяснить о господах, представляющих противную сторону… Перехожу к прочим новостям.

Насчет наших двух незнакомцев, мой дорогой Валькур, отпали последние сомнения. Дюбуа — Сен-Поль представил ее госпоже де Бламон, не назвав имени хозяйки имения — бесхитростно выложила все, что знала:

«Тот, кто называет себя Делькуром, сударыня, — президент де Бламон, женатый на самой симпатичной в Париже женщине. Другой, друг де Бламона в течение вот уже тридцати лет, — некий Дольбур, финансист, ворочающий миллионами. Президент намерен отдать свою дочь ему в жены. Эти господа, — продолжала наша дуэнья, — ранее содержали двух известных куртизанок; о них госпожа, вероятно, кое-что слышала».

«Девицы Вальвиль?»

«Верно, сударыня, сестры Вальвиль. Один жил со старшей, второй — с младшей. Сестры родили им дочерей почти одновременно, но дочка господина де Бламона умерла неделю спустя. Президент скрыл смерть ребенка от своего друга: он предъявил ему другую девочку того же возраста, что и умершая. Именно ее он и отправил на воспитание в деревню Берсёй».

«Как! — прервала ее рассказ сильно взволнованная госпожа де Бламон».

«Девочка, жившая в Берсёе, разве не дочь девицы Вальвиль?»

«Нет, сударыня, — продолжала свое повествование Дюбуа. — Ребенок этой Вальвиль умер, я знаю это точно, а в Берсёй де Бламон препроводил свою законную дочь, которую он имел от своей жены. Девочка находилась в Пре-Сен-Жерве у кормилицы. Забрав ее оттуда, господин президент заплатил кормилице пятьдесят луидоров, чтобы та всем говорила, будто ребенок умер. По словам президента, некие таинственные обстоятельства заставляют его прятать девочку от матери. Для вида на приходском кладбище в Пре-Сен-Жерве разыграли обряд похорон».

«О Боже праведный! — воскликнула госпожа де Бламон, не в силах более сдерживать своих чувств. — У меня и в самом деле в то время умерла дочь: она находилась у кормилицы в Пре-Сен-Жерве! Возможно ли это? Софи!.. Мой дорогой Детервиль… Как много преступлений!.. И кто стал их жертвой?»

Тут Дюбуа, сообразив, с кем она разговаривает, бросилась в ноги госпоже де Бламон и принялась молить о прощении.

«Успокойтесь, — отвечала ей несчастная мать. — Вы находитесь в безопасности, ничего от меня не скрывайте, и я вас никогда не оставлю в беде».

Тогда женщина продолжила свой рассказ. Из ее ответов мы узнали о том, что, когда сестры Вальвиль разрешились от бремени двумя дочерьми, господа поклялись друг другу со временем сделать из них новых содержанок: по достижении зрелого возраста девочки предназначались друзьям в сожительницы. Президент, между тем, понимал, что со смертью своей дочери он потерял право на дочь Дольбура. К удаче де Бламона, его жена как раз к тому времени разрешилась дочкой. Бот почему он решил скрыть от друга смерть побочной дочери и вместо нее предложить Дольбуру законную. Вот и вся история Софи. Отныне нам ясны причины удивительного сходства Софи и Алины.

Теперь ты видишь, что не особенно разборчивый Дольбур в случае успеха дьявольских комбинаций президента имел бы одну из дочерей госпожи де Бламон любовницей, а другую — своей законной женой. Помимо прочего, тебе открылась нежная и чувствительная душа нашего дорогого президента: доподлинно зная, что Софи — его законная дочь, он, тем не менее, цинично посмеивается, услышав о ее исчезновении, радуется вести о нанесенных ей оскорблениях и побоях и даже готов сам нанести ей новые, еще более жестокие. Вряд ли во всем мире отыщется столь же гнусный субъект… Если тебе известен кто-либо похожий на него, прошу тебя, сообщи мне, чтобы я наделил главного злодея моего будущего романа его чертами. Попутно мы познакомились с поведением тех, кто лишает несчастных людей чести, бросает их в темницы, предает пыткам и колесованию. Возможно, бедняги в чем-то и провинились, но даже если взять десяток осужденных, их вина ничто в сравнении с гнусными преступлениями, открывшимися перед нами в ходе расследования!

Дюбуа рассказала и о том, что наши господа владеют на Монмартре еще одним особнячком для удовольствий, чрезвычайно сходным с домом у заставы Гобеленов. Там они обедают три раза в неделю, тогда как у заставы они три раза в неделю ужинают. Дюбуа не посещала второе логово, так что о происходящих на Монмартре оргиях она имеет весьма приблизительное представление. Зато она твердо уверена в том, что оргии эти по своей продолжительности и непристойности превосходят все увиденное ею в первом доме.

«На Монмартре, — сказала Дюбуа, — они содержат целый гарем из двенадцати маленьких девочек, самой старшей из которых вряд ли исполнилось пятнадцать лет, причем каждый месяц одну из этих девочек заменяют.

Средства, расходуемые на содержание упомянутых домов, — продолжала старуха, — поистине огромны. Какими богачами ни были бы эти господа, я не понимаю, почему они до сих пор не разорились».

Предоставляю тебе самому судить о состоянии духа госпожи де Бламон. В отношении Дюбуа надо было срочно что-то предпринять, ведь ее нельзя ни скрывать в поместье, ни показать Софи. Итак, ей предложили подыскать себе жилище в Орлеане. В благодарность за откровенность ей сразу же отсчитали двадцать пять луидоров звонкой монетой. Деньги эти должны освободить ее от всех возможных затруднений, пока она будет искать себе приют.

Восхищенная Дюбуа рассыпалась перед госпожой де Бламон в благодарностях. Тем же вечером Сен-Поль препроводил ее в Орлеан, где она вскоре и устроилась.

Мой дорогой Валькур, ты легко можешь себе представить, к кому в восторженном порыве кинулась госпожа де Бламон, едва лишь закончились расспросы Дюбуа, — конечно же к Софи. Ей не терпелось поскорей обнять свою дорогую дочь…

«Ты, — вскричала она, прижимая к груди девушку, к которой мы все испытывали искреннее сочувствие, — ты, чья смерть стоила мне стольких слез, наконец-то ты ко мне возвратилась! Моя дорогая дочь!.. И в каком состоянии! О великий Боже!»

«Вы моя мать!.. О сударыня, неужели все это правда?..»

«Алина, раздели мою радость, обними свою сестру! Господь ее нам возвратил! Ее, похищенную в младенчестве… И кем? Не хватает слов, чтобы выразить мои чувства!»

Мой Друг, не буду описывать тебе состояние госпожи де Бламон: один ее вид вызывал живейшее участие окружающих. Госпожа де Сенневаль, Эжени и я плакали вместе с этим прекрасным семейством. Остаток дня прошел оживленно: нежная мать не могла прийти в себя от радости неожиданной встречи.

Я не замедлил открыть госпоже де Бламон явные преимущества внезапного поворота событий. Мы могли теперь отразить гнусные и совершенно незаконные притязания президента. Соглашаясь со мной, госпожа де Бламон, тем не менее, настаивала на том, чтобы мы действовали крайне осторожно, сохраняя полнейшую тайну… Прежде всего господин де Бламон легко мог бы представить все как заведомую неправду. Вряд ли он захочет признать Софи своей законной дочерью. Да и пожелает ли он вообще ее узнать? Чем тогда госпожа де Бламон докажет преступления своего мужа? Ведь смерть ее маленькой дочери, при крещении названной Клер, официально засвидетельствована.

Господин де Бламон, разумеется, успел заручиться надежным письменным свидетельством кюре, и над мнимо умершим ребенком была отслужена панихида; готовая на все, кормилица вместо девочки, вероятно, положила в гроб какой-нибудь деревянный чурбан. Президент, между тем, отвез Клер к Изабо, назвав девочку Софи. А как отыскать в Пре-Сен-Жерве подкупленную кормилицу? Допустим, мы ее найдем, но сознается ли она в содеянном? Сложности, таким образом, множатся, а вот позиции госпожи де Бламон становятся все более и более шаткими. Показания Клер (мы пока продолжаем называть ее прежним именем, то есть Софи), конечно же, могут стать сильным доводом для госпожи де Бламон. Но если доказать истину не удастся, то президент, обернув все в свою пользу, представит Софи в качестве несчастной незаконнорожденной, над которой он имел законные права попечителя.

«Моя жена, — скажет де Бламон, — обворожив Софи, привлекла ее на свою сторону, дабы возвести на своего мужа клевету: она хочет лишить меня законного права выдать Алину за моего старинного друга».

Итак, то, что перестает говорить в пользу госпожи де Бламон, сразу же превращается в пункт ее обвинения. Все эти соображения испугали госпожу де Бламон. Сначала она хотела сохранить в силе прежнее соглашение с Изабо, думая, что ее несчастной дочери лучше оставаться в неизвестности в деревенской глуши, чем жить у матери.

Но я решительно высказался против такого подхода, дав понять госпоже де Бламон, что президент, пожелай он навести справки о Софи, без сомнения, начнет поиски с деревушки Берсёй. И Софи, пребывая в глухой деревне, в положении, не соответствующем ее происхождению, снова окажется его легкой добычей. В этом случае она не сможет нам помочь в борьбе с гнусными притязаниями Дольбура. В конце концов мы сошлись на том, что лучше всего оставить Софи в Вертфёе, а самим заняться поисками первой кормилицы, с тем чтобы заставить эту особу сознаться в содеянном. Я понимаю, задача эта трудная и малоприятная, но в данных обстоятельствах иного средства искать не приходится. В общем, тебе следует взять на себя очень важное дело; не пренебрегай ничем — поручение должно быть выполнено быстро и аккуратно.

Первая кормилица Клер проживала в Пре-Сен-Жерве. Селение это не такое уж и большое, так что твои поиски не затянутся. Новорожденную продержали в Пре-Сен-Жерве три недели в доме крестьянки по имени Клодин Дюпюи. Девочку крестили в местной церкви. Ночью 15 августа 1762 года президент де Бламон один, без слуги, покинул селение в узкой серой карете, на передке которой помещалась зеленая колыбель. Зная эти факты, мой дорогой Валькур, ты самостоятельно можешь приступить к розыскам. Действуй же незамедлительно и, главное, оставь свойственную тебе щепетильность, ведь ты не строишь козни Дольбуру или Бламону, а только помогаешь несчастной матери, которая тебя обожает и у которой нет никого, кроме тебя, кому можно было бы поручить эту службу. Короче говоря, совестливость не должна тебя останавливать. Случись тебе отыскать первую кормилицу, поначалу действуй по возможности мягко, воспользуйся силой убеждения, постарайся заставить ее сознаться в содеянном, пригласи свидетелей. Если же она начнет отпираться, тогда придется привлечь ее к суду. Мы вправе ни перед чем не останавливаться, лишь бы удалось выяснить истинное происхождение Софи: для этого годятся любые средства. Едва лишь права Софи получат подтверждение, чего мы все с нетерпением ждем, наше положение сразу же улучшится, а когда мы Докажем, что Дольбур содержал Софи в качестве любовницы, все его интриги будут обречены на провал. Прощай. Не мешкай! Сообщай нам обо всем. Мы со своей стороны обещаем пересылать тебе очередные новости.