Алина и Валькур, или Философский роман. Книга первая

Письмо двадцать седьмое ГОСПОЖА ДЕ БЛАМОН — ВАЛЬКУРУ

Вертфёй, 28 сентября

Невиданные изменения! Невообразимые события! Мне кажется, что Господь дал мне чувствительное сердце лишь затем, чтобы постоянно подвергать его суровым испытаниям. Не будучи способна к состраданию, я, очевидно, была бы счастливее. Ныне же я на своем опыте убедилась в том, что нежная душа не относится к дарам благосклонной природы, напротив, с такой душой мы обречены на вечные мучения… Но что я говорю? Как осмелилась я произносить эти кощунственные речи? Справедливо ли надеяться на совершенное счастье? Да и существует ли оно на земле вообще? Здесь чаще всего человек обречен на страдания. Все мы здесь походим на игроков, собравшихся вокруг карточного стола. Разве судьба одинаково улыбается каждому из играющих? И по какому праву хулит свою судьбу тот, кто, вместо того чтобы наполнить карманы золотом, спустит за зеленым сукном все свое состояние? По воле Предвечного число благ и зол, выпадающих на долю смертных, примерно равно, только вот распределяются они без особого разбора. И я могла бы стать счастливой в такой же степени, как и несчастной, все зависело от случая, поэтому сетовать на фортуну — величайшее заблуждение, Ах, неужели трудно отыскать немного радости даже в самых мучительных страданиях? Когда ранят нашу душу, мы начинаем чувствовать и все воспринимать острее, под гнетом мрачных впечатлений с невиданной доселе силой мы испытываем радость, совершенно незнакомую тем скучным и, по сути, несчастным людям, которые праздно прожили всю свою жизнь в полнейшем спокойствии. Как сладко проливать слезы в моем положении! Мой друг, как восхитительны эти мгновения, эти минуты, когда ты бежишь на край света, забиваешься в какую-нибудь темную пещеру или бежишь в непролазную лесную чащу, не сдерживая более своих слез! Отдавшись целиком во власть горьких дум, ты размышляешь исключительно о своем горе, припоминаешь наиболее удручающие обстоятельства, предвидишь ситуации еще худшие и с наслаждением предаешься меланхолии… А дивные воспоминания о днях нашего детства, когда мы еще не успели столкнуться с превратностями судьбы; а долгие и мучительные раздумья о тех происшествиях, которые привели нас к столь незавидной жизни; а мрачные предчувствия того, что злоключения не оставят нас до самой смерти?.. Я уже вижу, как мертвенно-бледные руки несчастья закрывают крышку моего гроба… И, вместе с тем, есть еще светлая надежда на Господа-утешителя, близ которого осушатся все наши слезы и нас посетят радости. Мой друг, разве можно отказываться от таких удовольствий? Ах, но они доступны лишь нежной душе, лишь чувствительному сердцу. Надеюсь, я буду вкушать их вместе с Вами.

В ранней юности[9] меня выдали замуж за нелюбимого человека, почти мне незнакомого[10], но, несмотря ни на что, всей силой своей души я всегда свято придерживалась супружеского долга. Видит Господь, я ни разу его не нарушила. Ответом на мою нежность была суровость, забота наталкивалась на грубость, верность отплачивалась преступлениями, покорность — ужасными мерзостями.

Увы! Виноватой считала я одну себя: хотя люди ежедневно осыпали меня похвалами, я ставила себе в вину холодность супруга, предпочитая признаться в своих несуществующих пороках и недостатках, лишь бы не усомниться в справедливости мужа. Удовлетворенная тем, что в моем лоне зародился плод, если не любви, то, по крайней мере, супружеского долга, я страстно обратилась тогда к этому священному залогу.

«Хорошо, — говорила я себе, — раз уж мне не дано судьбой быть любимой, то меня вознаградят дети, они будут мне утешением во всех перенесенных оскорблениях, с ними я обрету счастье, которого так и не нашла в супружестве».

Какие лучезарные планы строила я относительно их будущего! Эти мысли смягчали мои страдания, иначе я просто была бы не в состоянии смежить веки, не смогла бы спокойно спать ночами…

С тех пор как я решила посвятить себя воспитанию детей, передо мной более не существовало преград. Но Господь и здесь не пожелал даровать мне свое благословение. У меня родились две дочери, но одна из них была похищена в младенческом возрасте. Теперь я знаю, где она находится, однако увидеть ее не могу. Другая дочь, видимо, будет такой же несчастной, как и я. Но кто же, кто обрушил на нас эти бедствия? Кто заставил меня осушить до дна горькую чашу злоключений? Тот, кого я неизменно уважала, лелеяла; тот, кто был ниспослан мне, чтобы стать опорой в жизни, на деле же обратил ее в руины. Со мною он позволял себе все, а я охотно жертвовала собою, лишь бы он ни в чем не получал отказа. Я почитала его как родного отца, ведь тот, кто даровал мне жизнь, давно умер… относилась к нему как к другу, супругу… Он же показал себя жестоким тираном и мучителем.

Валькур, я вынуждена остановиться. Я замолкаю… Я вижу, как Вы проливаете слезы над этими строчками. Мне хочется плакать вместе с Вами, мой друг, но я не желаю, чтобы Вы страдали вдали от меня, ведь я не смогу осушить Ваши слезы… Ах, каким счастьем мы бы наслаждались вместе: Вы, моя Алина и я. Наша жизнь текла бы мирно и спокойно. Старость казалась бы мне весною. Рядом с Вами я готова была безмятежно встретить свой конец! Нежные руки друзей закрыли бы мои глаза, и я сошла бы в могилу в блаженном спокойствии. Но нет, умирать придется в одиночестве, ни один из друзей не сможет мне помочь, все они будут вдали от меня в тот час, как я подойду к смертному порогу. Ну и пусть! Вы видите: я начинаю снова впадать в меланхолию, несмотря на все усилия ее избежать. Нет! Напрасно я старалась удержать слезы: они льются против моей воли. Тысячи мыслей тревожат мою душу. Я виновата в Ваших несчастьях, потому что не должна была допустить зарождения той любви, помочь расцвету которой было не в моей власти. Я позволила Вам познакомиться с Алиной и с ее грустной матерью, и зачем? Сегодня нам пришлось бы испытывать меньше огорчений, никогда ведь нельзя простить себе горе других, если причинила его ты. Однако не все еще потеряно. Нет, Валькур, далеко не все. Ваша добрая и искренняя покровительница вправе Вас чуть-чуть обнадежить, ведь я страстно желаю оправдать высокое звание Вашего друга. Нет, Валькур, потеряно далеко не все. Мой жестокий супруг, возможно, одумается, а то чудовище, что ходит за ним повсюду и преследует нас с беспримерной яростью, даст Бог, поймет, что ему вряд ли стоит надеяться на счастье в браке с девушкой, испытывающей к нему одну лишь ненависть. Мне необходимо так думать, я хочу этому верить, ибо коварная надежда — ей предаются в несчастье — походит на мед: им смазывают края чаши, наполненной целебным отваром Польши. Обманутый таким способом ребенок выпивает отвар. Сладость принуждает его жадно проглотить лекарство.

Как мне лгал этот человек! А я ему верила… О, как приятно внимать льстивым речам! Несчастный пловец после кораблекрушения судорожно хватается за протянутую ему руку помощи. Разве дано ему предположить, что спаситель низринет его обратно в морскую пучину! Увы! Вы оказались правы, президент намеренно меня обманывал. Он считал Софи своей дочерью; оснований сомневаться в этом у него не было. С такими душами природа не творит чудес… Итак, считая Софи своей дочерью, он клялся мне в обратном — преступление, следовательно, вполне установлено; те же лживые обещания, что мне удалось у него вырвать, объясняются скорее всего его замешательством. Это его теперь, по-видимому, раздражает, а в раздражении такие люди способны на все. Но как бы там ни было, у меня пока существуют родственники, и они не оставят меня в беде. Когда я обращусь к ним с мольбою о помощи, они протянут мне руку, они не будут спокойно взирать на гибель Алины и ее матери. Впрочем, пора переменить тему нашего разговора. Валькур, позвольте рассказать Вам о моих планах, частью уже воплощенных в жизнь. Сердце мое и так разрывается от всех этих жалоб и стенаний.

Как Вы понимаете, я с трудом удерживалась от желания по возможности скорее навести справки об Элизабет де Керней. Какой бы ни оказалась ее судьба, она продолжала живо меня интересовать, я просто сгорала от нетерпения разузнать о ней поподробнее. Детервиль незамедлительно написал письмо в Ренн, своему родственнику, умоляя его рассказать о мадемуазель де Керней со всей обстоятельностью. Мы ожидаем ответа, но положение мое в любом случае весьма щекотливое. Вы не обманулись в своих предчувствиях; я, конечно, страстно желаю забрать это дитя, но могу ли рассчитывать на отклик в ее сердце?

Единственное, что я вправе сделать, так это назваться Матерью, но ответит ли она мне нежными чувствами? Разве она всем не обязана воспитавшим ее людям? И потом, если мне посчастливится вновь обрести Элизабет, станет ли девочке от этого лучше? Судьба, которая ей выпала и на которую она может надеяться в будущем, несомненно, выглядит предпочтительней той, что я могла бы даровать ей как моей младшей дочери… И надо ли возвращать девушку назад к такому отцу? Ведь он, вероятно, даже не пожелает ее признать или же будет видеть в ней жертву для своего нового ужасного разврата. Валькур, неужели не следует учитывать столь грозные опасности?

Нет, пусть уж лучше она остается там, где находится сейчас; я, по крайней мере, знаю, что моя дочь счастлива. Возможно, я когда-нибудь с ней и познакомлюсь; увидев ее хотя бы раз, я полюблю ее навсегда и сочту себя вполне счастливой. Но если моему нежному сердцу откажут и в таком малом желании… Ох, Валькур, какой же обездоленной я буду себя тогда чувствовать! К счастью, беды успели стать мне привычными, сердце мое как-то отвердело: одним ударом судьбы больше, одним меньше — оно уже перестало их замечать. Вопрос о наследстве, принадлежащем семье де Керней, заставил меня серьезно задуматься: я испытываю понятные угрызения совести. Позволю ли я дочери пользоваться богатством, на которое она не имеет права? Должна ли я лишить состояния законных наследников? Нет, конечно, нет. Данное обстоятельство задело также и Вашу щепетильность, мой друг, я полностью разделяю Ваши тревоги, но из двух страшных зол мы вынуждены выбирать меньшее. Что касается Софи, то мы поступили следующим образом (не знаю, одобрите ли Вы наши действия). Детервиль постоянно твердит об опасностях, подстерегающих девушку в Берсёе независимо от того, является она дочерью президента или нет. Выходит, ее никак нельзя отправлять в Берсёй. А жаль: мы уже обо всем договорились с кормилицей и священником, так что перед Софи открывались весьма привлекательные перспективы. Я пыталась возражать Детервилю: ранее, когда мы вынашивали наши первые планы, отнюдь не считая Софи законной дочерью президента, он не видел препятствий к переезду девушки в Берсёй, теперь же, непонятно почему, такие опасения появились, хотя Софи, очевидно, не связана родственными узами ни со мной, ни с моим мужем. Детервиль отвечал, что он при любых обстоятельствах будет против переселения Софи в дом кормилицы; Берсёй, по его мнению, станет тем опасней, чем настойчивей президент начнет разыскивать Софи. Она может быть его дочерью, может и не быть, но мы все равно твердо знаем о его желании снова завладеть девушкой. Как только он проведает о том, что ее нет в Вертфёе, он не преминет послать своих людей к Изабо. Совершенно ясно, что я в таком случае, вместо того чтобы спасти Софи, принесу ее в жертву. Итак, я согласилась. Мы выбрали убежище для Софи — некий монастырь, расположенный в Орлеане. Нам предстояло убедить девушку там скрыться, связав себя обетом через несколько лет, если она не испытывает к тому отвращения. Такая судьба, разумеется, может показаться излишне суровой, однако Софи тем самым спасается от еще более прискорбной участи, на которую ее, несомненно, обрекала мстительность двух известных Вам преследователей. В общем, мы приняли, по-видимому, самое мудрое решение.

Необходимо было сообщить несчастной девушке о перемене ее судьбы и о тайне ее рождения. Взять на себя эту миссию я не решилась: разговор с Софи причинил бы мне нестерпимую душевную боль. Обо всем позаботился наш друг. Вы представляете, какие пролились тогда слезы. Сначала Софи высказала слабое желание быть отправленной к матери. Ее все-таки убедили в том, что это чрезвычайно опасно. Затем она попросила разрешения вернуться к своей дорогой Изабо, добровольно отказавшись и от замужества и от приданого, лишь бы ей позволили остаться в доме кормилицы. Но там другие опасности, и она в конце концов осознала их, как и в первом случае.

«Вас следует спрятать от президента, — сказал ей Детервиль, — он, очевидно, охотится за вами, в этом мы нисколько не сомневаемся. Если ему удастся вас отыскать, то он поступит с вами весьма жестоко. Избежать его коварства и ярости вы можете лишь в том случае, если примете решение уйти в добровольное заточение. Там к вам будут относиться не просто как к любимице госпожи де Бламон, но как к ее родственнице. Кроме того, вам будут выплачивать пенсион в сто пистолей. Да, это хуже, чем быть ее дочерью, но, поскольку горестные обстоятельства лишили вас такой приятной участи, в монастыре вы, по крайней мере, обретете душевный покой».

«Хорошо, я согласна! — вскричала Софи в слезах. — Видимо, я всем в тягость и нигде на земле нет для меня убежища. Пусть меня поместят куда угодно, но я все равно буду испытывать благодарность к нашей доброй госпоже, не пожелавшей бросить меня на произвол судьбы».

Узнав о решении Софи, я кинулась к ней с поцелуями, и она, обливаясь слезами, также устремилась ко мне в объятия, расточая самые нежные слова. Мой друг, по правде говоря, сердце иной раз отказывается верить тем сведениям, что Вы нам сообщили. Невозможно поверить тому, что дочь распутной крестьянки — а именно такой Вы нам и описали Клодин — обладает столь благородной и чуткой душой. Однако приходится принять добытые Вами доказательства. Итак, мы расстались. Позавчера я вместе с Алиной проводила Софи в монастырь сестер урсулинок, что в Орлеане. Его настоятельница — моя старинная знакомая. Представив девушку в качестве моей родственницы, мы поместили ее туда под именем Изабель де Ганж. Документ о выплате тысячи ливров ренты был мною подписан немедленно. Я не скрывала от настоятельницы причин, из-за которых необходимо блюсти тайну. Думаю набожность и сострадание заставят ее согласиться с моими доводами. Настоятельница будет сообщать новости о молодой послушнице только мне одной, так что о месте пребывания Софи никто из посторонних ничего не узнает. Но я буду ее навещать… Дорогое дитя! Я ей это твердо пообещала, и она настойчиво просила, чтобы я выполнила это. Она говорила, что откажется от всех дарованных мною благ, если я не исполню этого последнего условия. Затем она испросила у меня разрешение писать мне письма и право ежегодно передавать Изабо некоторую сумму из своего пенсиона. Здесь я не могла ей отказать, ведь две эти просьбы делают честь ее нежной душе. С радостью дав согласие, я с ней рассталась. Увидев, что я открываю двери монастырской приемной, она не выдержала: протягивая свои прекрасные руки сквозь прутья решетки, она молила оказать ей последнюю милость — позволить поцеловать на прощание руки великодушных покровительниц. Мы вернулись. Мы опять поцеловались; ее душили рыдания. Вот какую девушку президент обвинил в двуличии, обмане и преступлениях! Ах, если бы во имя счастья окружающих он оказался таким же чистым, как та, на которую он осмелился возвести столь злобную хулу!

На обратном пути Алина, можете в том не сомневаться, чувствовала себя так же скверно, как и я. К слову сказать, из Орлеана мы выехали лишь вчера, когда убедились, что бедная девушка устроилась настолько благополучно, насколько это допускает ее нынешнее положение. О смерти своего ребенка Софи догадалась сама, видя, что никто не заводит с нею речи о нем. Впрочем, Детервиль сумел ее как-то отвлечь от горестных мыслей, и ее страдания были не такими жестокими, как мы того опасались.

Пока мы занимались делами, Детервиль должен был расторгнуть наш договор в Берсёе. Добрая Изабо пришла в отчаяние. Я не могла удержаться от того, чтобы не вручить ей скромную сумму серебром, взятую из моих средств, оставленных на сохранение у кюре, кроме того, я дала денег и духовному пастырю на дела благотворительности. Мой друг, как приятно творить даже самое малое добро! Если фортуна подарила нам свою благосклонность, то лишь затем, чтобы мы могли оказывать действенную помощь несчастным. Наши богатства — достояние неимущих. Человек, не получающий удовлетворения при совершении добрых дел, так и не познал истинного смысла своего существования, ему незнакомы наиболее притягательные прелести жизни.

Завершив все, что было нами намечено, мы поняли, что до сих пор пребывали в положении людей, внезапно перенесенных из тихой обители в водоворот житейских треволнений, а вот теперь перед нами вновь забрезжила надежда обрести утраченный покой. Я сказала «покой», поскольку верю в него, ведь до нашего возвращения в Париж, как мне думается, нам нет никаких оснований чего-либо опасаться. Затем я попытаюсь выпросить очередную отсрочку, сопротивляясь президенту, насколько то окажется возможным с моими скромными средствами. Если потребуется, я подниму на ноги своих родственников. Будьте уверены в том, что негодяй, желающий обладать моей дочерью, добьется своего лишь при помощи грубой силы… Но если мне посчастливится одержать победу… Известен ли Вам тот, кому предназначена моя дочь? Ею будет обладать достойнейший — мой дорогой, сердечный друг.