Алина и Валькур, или Философский роман. Книга первая

1

Если ребенку врачи противной вкусом полыни

Выпить дают, то всегда предварительно сладкою влагой

Желтого меда кругом они мажут края у сосуда;

14, соблазненный губ ощущеньем, тогда легковерно

Малые дети до дна выпивают полынную горечь;

Но не становятся жертвой обмана они, а, напротив,

Способом этим опять обретают здоровье и силы (лат.).

Лукреций, «О природе вещей», книга IV.

Перевод Ф. Петровского.

2

Это поместье — единственное приданое госпожи де Бламон — дает шестнадцать тысяч ливров годовой ренты. Кроме того, в брачном контракте оговорено, что оно не является общим владением супругов, а принадлежит жене. Данная оговорка вместе с незначительным доходом (естественно, если сравнивать его с огромным состоянием господина де Бламона) и составляет предмет упреков супруга. (Примеч. автора.)

3

Маленькая испанская болонка, чрезвычайно редкой породы, подаренная Валькуром своей возлюбленной. Валькур научил болонку приносить Алине булочку с вложенной в нее любовной запиской. Получив записку, Алина отдавала фолишону свое послание, также спрятанное в булочке. Собачка, верно служа своему хозяину, относила записку Валькуру. Влюбленные переписывались таким образом два года, причем эта невинная уловка стала возможной лишь благодаря проворству и хорошей выучке собачки. Фолишон сновал туда и сюда и ни разу даже не надкусил булочку, которой ему несомненно очень хотелось полакомиться. (Примеч. автора.)

4

Пристрастие судебных крючков к загадкам, иносказаниям и взяткам, по всей видимости, осталось таким же сильным, как и во времена Рабле. Вот как этот автор описывает их в «Пантагрюэле»: «Мы прибыли на остров Застенок (имеются в виду парламенты). Те из наших людей, кто пожелал высадиться на берег, тут же были арестованы по приказанию Цапцарапа, эрцгерцога Пушистых Котов. Цапцарап предложил им разгадать некую загадку. Поняв, в чем дело, Панург бросил судьям набитый золотом кошелек, так что те в страшной сутолоке кинулись его ловить. После такой приличной “подмазки” присяжные согласились выдать паспорта, необходимые для продолжения пути». (Примеч. автора.)

5

«Первейшая человеческая потребность — питаться; ремесло, дающее людям пропитание, — первейшее из ремесел». «Велизарий», глава XII. (Примеч. автора.)

6

Здесь, как и в иных местах романа, читатель не должен забывать о том, что он был написан за год до Революции. (Примеч. автора.)

7

Совет этот относится и к читателю, который не сможет ни в чем разобраться, если не прочтет данное письмо с предельным вниманием. Когда он будет приближаться к развязке, особенно читая пятьдесят первое письмо, ему необходимо будет вспомнить о сказанном здесь. (Примеч. автора.)

8

Слабоумные педанты (или скорее своеобразные бесноватые) употребили свою скудную и несчастную жизнь на то, чтобы показать другим педантам, какими способами человек может позволить себе избавиться от сограждан так, чтобы совесть оставалась вполне спокойной. Ради убеждения вторых педантов, совершающих в судах множество омерзительных преступлении, первые придумали миллионы высокопарных софизмов, один другого запутаннее и абсурднее. Известнейший член этой банды, бесноватый Жусс, к примеру, умудрился «неопровержимо» доказать, что отсутствие весомых доказательств при вынесении смертного приговора является несомненным свидетельством того, что подсудимый заслуживает такого наказания. Теперь я задам вопрос: кто более виновен перед человечеством — Картуш или, может быть, некий славный плут, измысливший и опубликовавший столь опасные и омерзительные теории, которые спустя какое-то время были преступно претворены в жизнь? (Примеч. автора.)

9

Она вышла замуж в пятнадцатилетием возрасте; в шестнадцать она родила Алину; теперь, когда пишутся эти письма, госпоже де Бламон тридцать пять с половиной лет. Она писаная красавица высокого роста с нежными, приятнейшими чертами лица — одним словом, кладезь талантов и очарования. (Примеч. автора.)

10

Господин де Бламон пятнадцатью годами старше своей жены. О пороках этого человека можно составить себе ясное представление по письмам — такой человек способен внушать ужас. Трудно вообразить личность более отвратительную: мрачный взгляд, безобразный рот, очень длинный нос, низкий лоб с залысинами, выступающий подбородок. Парик он носит чуть ли не с детства. Роста он высокого, однако тщедушен и сутул, грудь впалая, голос слабый и хриплый. При всех своих недостатках он очень умен и обладает немалыми познаниями. (Примеч. автора.)

11

Это письмо было вложено в то, что следует дальше. (Примеч. автора.)

12

Читатель, полагающий, будто эпизоды эти включены в роман без особых на то причин и что их, следовательно, можно или пропустить, или прочесть бегло, допускает грубейшую ошибку. (Примеч. автора.)

13

Мимоходом уместно упомянуть о том, что в Лионе, как в никаком другом городе Франции, духовенство окружено всеобщим презрением. Всегда, и не без основания, считалось, что парижское духовенство представляет собой корпорацию самых порядочных людей в столице. Относительно же лионских святош можно смело утверждать противоположное: плутовство, алчность, невежество и грязный разврат — вот их характерные черты. (Примеч. автора.)

14

После Афин ни одно из государств Греции не владело таким могущественным флотом, какой был на острове Коркира, ныне Корфу, принадлежащем Венеции. Гомер в «Одиссее» великолепно описывает могущество и богатство этого острова. (Примеч. автора.)

15

Надо ли удивляться тому, что автор, в течение долгих лет открыто заявлявший об этих убеждениях, томился в Бастилии, где его и застала Революция. (Примеч. издателя.)

16

Еще в середине нынешнего века Сале представлял собой своеобразную независимую республику, граждане которой являлись не только отчаянно-храбрыми пиратами, но и удачливыми торговцами. Сале был присоединен к королевству в правление отца нынешнего марокканского монарха. (Примеч. автора.)

17

Этот рассказ заставляет содрогаться от ужаса; он, бесспорно, вызывает омерзение. Но у этих дикарей быть побежденным — явное преступление. Так почему же им не наказывать преступников принятым у них способом? Ведь и мы караем наших преступников, используя средства, мало отличающиеся по варварству от описанных выше. Таким образом, и у них и у нас творятся те же самые ужасы и, следовательно, мы не вправе обвинять дикарей в варварстве только потому, что обставляем свои действия с несколько большей пышностью. Обвинять народы может лишь философ, который, признавая преступлениями лишь крайне незначительное число считающихся ими, вообще не лишает никого жизни. (Примеч. автора.)

18

Возвышенные размышления взяты из великолепной вступительной части бессмертного труда господина Реналя. Книга принесла автору великую славу и одновременно покрыла позором нацию, осмелившуюся подвергнуть ее запрету. О Реналь, твой век и твоя страна недостойны тебя! (Примеч. автора.)

19

Содержать у себя во дворце таких женщин — какими бы отвратительными они ни были, — одна из статей роскоши для чернокожих владык, способных предаваться самым утонченным наслаждениям. В любовных утехах мужчины возбуждаются по-разному, так что источником удовольствия для них может в равной мере служить и предмет чрезвычайно красивый и чудовищно безобразный, ведь физически люди крайне отличаются друг от друга. В данной области нельзя выводить каких-то твердых правил: красота не относится к чему-то для всех одинаковому, и мнения здесь встречаются самые разные. В одной стране красивым считается одно, в другой — нечто совершенно иное. Но, раз уж жители нашей планеты не имеют по этому вопросу единого мнения, следует признать возможным и то, что даже среди одного и того же народа часть людей будет твердо считать прекрасным что-либо отвратительное, а другая его часть будет испытывать к красивому предмету сильнейшее отвращение. Итак, все зависит от вкуса и предрасположенности, и лишь одни глупцы, которые, впрочем, никогда не изменятся, готовы возводить собственный педантизм в общеобязательное правило. (Примеч. автора.)

20

Самое нежное мясо, как утверждают, — у отроков. Некий немецкий пастух, по необходимости вынужденный питаться такой ужасной пищей, затем продолжал потреблять ее уже из удовольствия. Он подтвердил, что лучшее мясо у мальчиков. Одна старуха в Бразилии сообщила португальскому губернатору Пинто абсолютно то же самое. Святой Иероним подтверждает сказанное: во время своего путешествия по Ирландии он столкнулся с принятым среди пастухов обычаем есть детей, причем, по его словам, они выбирали мясистые части тела. Относительно двух приведенных выше фактов см. «Второе путешествие Кука», том II, стр. 221 и далее. (Примеч. автора.)

21

Каннибализм, разумеется, не относится к числу преступлений. Впрочем, из-за него могут совершаться преступления, но сам каннибализм вне моральных оценок. Ныне трудно определить причину его происхождения; господа Мёнье, По и Кук много писали по этому поводу, но так и не решили данную проблему. По, мне кажется, лучше всего справился с этой задачей в томе I «Исследований об американцах», и, тем не менее, когда внимательно читаешь и перечитываешь его рассуждения, чувствуешь себя столь же малознающим, как и до знакомства с книгой. Определенно, можно утверждать лишь то, что этот обычай на нашей планете являлся общепринятым, что он так же стар, как мир.

Но вот источник первичного побуждения, заставившего одного человека подать на обеденный стол кусок своего собрата, абсолютно не поддается определению. Однако в результате углубленных исследований удалось определить четыре причины, в силу которых каннибализм превратился в общераспространенное явление. А именно: суеверие или религия (что почти всегда воспринимается как синонимы); неумеренный аппетит (имеющий ту же подоплеку, что и женские приступы истерии); мщение (многочисленные исторические факты надежно свидетельствуют в пользу трех указанных причин); изощренный разврат или утонченные потребности (что также подкрепляется другими историческими свидетельствами). Но утверждать определенно, какая именно из означенных причин породила этот обычай, не представляется возможным. Человечество само по себе является здесь виновником. Какое-нибудь частное лицо, движимое одной из четырех перечисленных причин, отведало человечины. Затем оно рассказало о своих впечатлениях, расхвалило новый вид пищи, а его соплеменники мало-помалу последовали его примеру. Мне кажется, академии с полным правом могли бы учредить премию для того, кто убедительно объяснит нам возникновение этого обычая. (Примеч. автора.)

22

Знаменательное обстоятельство, но такое же презрение к беременным капитан Кук отметил на Счастливых островах Южного моря. Подобный обычай распространен и в некоторых азиатских и американских землях. (Примеч. автора.)

23

Бедный Сармиенто ничего не ведал о том, что такие приемы высокопоставленных лиц во Франции так и не спасли их. Когда господин Сартин решил прибегнуть к такому пошлому средству, его тут же отправили в отставку. Не так уж много влиятельных лиц, воровавших, по правде говоря, неумело, оставались безнаказанными. Зато некий писарь парижского прокурора, прибыв из Испании, за тридцать лет приобрел ренту в шестьсот тысяч ливров, так что говорить о том, будто бы на королевской службе себя разоряют и поэтому ее приходится оставлять, — редкая наглость, достойная скорее выведенного здесь презренного авантюриста. Между тем, на свободу этих наглых жуликов никто не покушается, имущество их не конфисковывается, жизнь их протекает спокойно, а какого-нибудь несчастного лакея отправляют на виселицу за кражу пяти су. Подобные противоречия побуждают их презирать государство, безразличное к ним. (Примеч. автора.)

24

Животными духами называют электрический флюид, циркулирующий в полостях человеческих нервов. Любое ощущение возникает от колебаний этого флюида. Именно благодаря ему мы испытываем чувство боли или удовольствия. Одним словом, это единственный вид души, существование которого признается современными философами. Рассуждения Лукреция, знай он об этом флюиде, были бы правильней, ведь все его идеи подводят нас к этой истине, хотя она и осталась для него недоступной. (Примеч. автора.)

25

«Очень просто понять, — говорит Фонтенель (между прочим, самый деликатный из наших поэтов), — что можно обрести счастье в любви без того, чтобы сделать женщину счастливой. Существуют наслаждения сугубо личные, которые нет смысла разделять с другими, и подобные наслаждения пленительны. Стремление делать счастливыми других объясняется себялюбием или же суетностью; невыносимая гордость — соглашаться быть счастливым, лишь когда разделяют твое счастье… Разве султан в своем гареме не кажется в тысячу раз более скромным? Он наслаждается неисчислимыми удовольствиями, вовсе не тревожась тем, что никто, кроме него, их не вкушает. Исследуйте тщательно человеческую душу, и вы откроете, что хваленая деликатность есть дань, уплачиваемая себялюбию. Никто не хочет быть кому-нибудь должным». (См. «Диалоги мертвых: Сулейман и Джулия Гонзага», стр. 183 и след.) Подобные рассуждения встречаются у Монтескьё, Гельвеция, Ламетри и других; их всегда одобряют истинные философы. (Примеч. автора.)

26

Разница достигает 3 982 фунтов воздуха, которые оказывают на нас то или иное давление в зависимости от Времени года. Следует ли удивляться тому, что вследствие этого мы чувствуем себя по-разному в различные времена года? (Примеч. автора.)

27

Этот мерзкий обычай, по-видимому, заимствован у живущих по соседству готтентотов, среди которых он широко распространен. Крайне удивительно и то, что капитан Кук неоднократно наблюдал то же самое явление во время своих плаваний, особенно в Новой Зеландии. (Примеч. автора.)

28

И в самом деле, доблесть и жестокость имеют одно общее направление, которое позволяет их смешивать. В чем заключается доблесть? В приглушении самого что ни есть естественного чувства самосохранения. А жестокость? В пренебрежении к сохранению жизни других людей. Движение души, впрочем, в каждом из этих случаев состоит в подавлении естественного закона. Вот почему ошибаются те, кто утверждает, будто бы жестокий человек никогда не может быть храбрым, ведь храбрость, при правильном понимании данного слова, есть всего лишь один из видов жестокости. С философской точки зрения, она должна быть внесена в разряд пороков, и только наши предрассудки сделали из нее добродетель. Ну а наши предрассудки неизменно противоречат природе. (Примеч. автора.)

29

Соперник Господа изображается в виде змия. До нас дошла история медного змия у евреев. Короче говоря, поклонение змию осуществляется повсеместно. Реликтом такого идолослужения можно считать сходный по форме инструмент, который используют и в христианских храмах. (Примеч. автора.)

30

Подобный обычай встречается и у других народов. Один из героев этого романа, которого мы вскоре увидим, остановится на данном вопросе подробней. Туда мы и отсылаем читателя. (Примеч. автора.)

31

Этот пассаж Сармиенто, если следовать принятой им системе, несомненно противоречит его собственным принципам. Мы уже знаем и еще будем иметь случай узнать, что Сармиенто отнюдь не является сторонником равенства. Иногда ради успешного доказательства своей системы, например в дискуссии с человеком, имеющим стойкие предубеждения, приходится притворно встать на его точку зрения: собеседника легче всего переубедить, приноравливаясь к его взглядам и нравам. Очевидно, что в данном случае португалец воспользовался именно этим методом. (Примеч. автора.)

32

Время, когда женщина может давать потомство, сводится всего лишь к нескольким годам. Предполагая, что женщина беременеет каждый раз, как только это возможно, необходимо все же из этого числа лет вычесть по девять месяцев на каждую беременность. Даже когда семя попадает в землю, оно, однако, не в состоянии сразу же приносить плод! Итак, предполагаемая женская плодовитость ограничивается лишь восемьюдесятью одним месяцем из семидесяти лет. Утверждение более чем доказано! (Примеч. автора.)

33

См. у Плутарха «Жизнь Солона и Ликурга». (Примеч. автора.)

34

«Наказания, налагаемые на врага чистых и целомудренных удовольствий, внушаемых нам природой, должны сообразовываться с характером народа, которым управляет законодатель. В противном случае защищающий нравственность закон становится таким же опасным, как и само нарушение нравственности». — «Философия природы», том I, стр. 267. (Примеч. автора.)

35

Суровая теократия неизменно поддерживает аристократию, так что религия является всего лишь средством укрепления тирании, которую она поощряет, придает ей силы. Полное уничтожение любых религиозных запретов, Вне всякого сомнения, должно быть вменено в первейшую обязанность свободного государства или государства, стремящегося к свободе. Изгнать короля, оставив нетронутым религиозный культ, — значит отрубить у гидры лишь одну голову. Церковная паперть — убежище преследуемого государством деспотизма. Скрывшись там на время, деспотизм когда-нибудь появится снова, с тем чтобы поработить беззаботных граждан, переставших его преследовать. Пускай же они разрушат это опасное убежище и окончательно уничтожат злодеев. (Примеч. автора.)

36

На плодородных почвах корень ямса в длину достигает полутора футов. Сажают его в декабре, созревает же он тогда, когда листья начинают увядать. Тогда его рубят на куски и затем или поджаривают на огне, или кипятят вместе с соленым мясом. Иной раз ямс употребляется вместо хлеба, отвар из него, кстати говоря, получается очень вкусный. Негры делают из ямса лапшу и хлеб. (Примеч. автора.)

37

Повторяю, при всех деспотических правительствах дело обстоит точно так же, и никогда благоразумному народу не удастся избавиться от одних деспотов, если другие останутся в силе. (Примеч. автора.)

38

Животное, в высоту достигающее шестнадцати футов. Жирафы встречаются также в стране готтентотов, живущих по соседству с Бутуа. — См. «Путешествия» Бугенвиля, том II, стр. 402. (Примеч. автора.)

39

По говорит об этом же растении как о растении американском. (Примеч. автора.)

40

город в Италии, где учил Пифагор. (Примеч. автора.)

41

Не будем забывать о том, что этот роман написан за год до начала Французской революции. (Примеч. автора.)

42

Величайший развратник и чревоугодник среди римлян; крайне невоздержанный во всем, он долгое время содержал Сеяна в качестве своего любовника. На одни развратные оргии и гастрономические излишества Апиций истратил более пятнадцати миллионов ливров. Когда ему наконец сообщили о разорении, он, подсчитав оставшиеся деньги, нашел у себя лишь сто тысяч ливров ренты и в отчаянии отравился. (Примеч. автора.)

43

«Обширная империя и многочисленное население, — говорит Реналь в VI томе, — могут обернуться великим злом: лучше пусть будет меньше граждан, но счастливых, меньше земли, но лучше управляемой». (Примеч. автора.)

44

В Богемии война продолжалась двадцать лет и стоила жизни более чем двум миллионам. Воевали ради того, чтобы решить, как следует приобщаться святых тайн: хлебом и вином или же только хлебом. Животные, борющиеся между собой из-за самки, по крайней мере могут найти своей борьбе естественное оправдание, но что скажут в свою защиту люди, режущие глотку друг другу из-за ничтожного количества муки и нескольких капель вина? (Примем. автора.)

45

«Парламенты в королевстве, — говорит Ленге, — то есть орган, посредствующий между подданным и верховной властью, служат только тому, чтобы заглушать жалобы первого и препятствовать действиям второй». Не достаточно ли ясно из одних этих слов, что республиканское правление в сравнении с нашим грешит несравненно меньшими недостатками? (Примеч. автора.)

46

При Меровингах судебные чины никому не были известны. Вооруженные шпагой и секирой воины выступали в качестве судей, уполномоченных разбирать тяжбы. Оружие — вот благородное украшение, ни в коей мере не вызывающее того презрительного смеха, что возникает при виде убогого маскарада наших сенаторов. (Примеч. автора.)

47

В Труа это называлось «Великие дни», а в Руане «Судные заседания». (Примеч. автора.)

48

Именно к этим первым установлениям и восходит обычай обращения к судьям со словами «монсеньер». Подобный обычай должен быть решительно искоренен, ведь причина, его породившая, давно отошла в небытие. (Примеч. автора.)

49

Добрый король Заме в своей язвительной сатире, смеем надеяться, пощадил достопочтенных служителей алтаря, вынужденных ходить в рубахах с короткими рукавами и ризах. Они молят Небеса благословить народ, хотя любой простолюдин постыдился бы одеваться как священник. (Примеч. автора.)

50

Смотри “Историю заговоров”, статью о коннетабле де Монморанси. (Примеч. автора.)

51

На заданный канцлером вопрос о причинах подобной бесстыдной наглости члены парламента де Ту вместе с генеральным прокурором Бурденом отвечали, что суд, следуя обычаю, не собирается объяснять вынесенные им определения. И, вместо того чтобы примерно наказать этих самоуверенных бахвалов (вот оно, верное доказательство слабости правительства!), Карл IX ограничился запрещением вносить какие-либо изменения в регистрируемые эдикты, попросив парламент исполнять королевские приказания без произвольных толкований. Тем не менее судейские могли вмешиваться со своими поучениями, когда бы им этого ни захотелось. Существуют такие гнусные поступки, что лучший способ наказать за них — оставить негодяев в покое и презирать их. (Примеч. автора.)

52

Взгляните на список смертных приговоров, и вы поймете, что из-за природных бедствий погибает гораздо меньше людей. (Примеч. автора.)

53

Возьмите приговоры по делам Каласа, Сирвена, Сальмой, Ла Барра и т. д. (Примеч. автора.)

54

Вспомните о Дне баррикад. (Примеч. автора.)

55

Вспомните о последствиях битвы при Павии. (Примеч. автора.)

56

Во Франции насчитывается двадцать три миллиона жителей; в стране собирают пятьдесят миллионов сетье зерна — другими словами, урожай одного года может прокормить всех жителей в течение тринадцати месяцев. И вот, при этом богатстве, страна, не имевшая каких-либо природных бедствий, порой находится на грани голодной смерти! (Примеч. автора.)

57

Читатель, согласись с тем, что человек, который, находясь в Бастилии, в 1788 году произнес это пророчество, должен был обладать немалыми талантами. (Примеч. автора.)

58

Истина весьма убедительная, особенно если учесть, что наши гарнизоны являют собой худшую школу нравов, где молодые люди чрезвычайно быстро наглеют и развращаются. (Примеч. автора.)

59

Путешествуя, философ-француз, в отличие от иноземцев, признаемся честно, находит в поведении своих соотечественников достаточно материала для глубокомысленных исследований. Трудно вообразить, с какой напыщенной наглостью передвигаются по Европе наши соотечественники. Они очерняют порядки, принятые у других народов, хотя ни в чем не смыслят, бранят все, что отличается от принятого у них дома. Гадкая наглость и преступное легкомыслие! В общем, французы повсюду вызывают смех, что, вне всякого сомнения, является главной причиной той антипатии, с которой к нам относятся остальные народы. Вот почему, как мне представляется, когда выдается разрешение на выезд за границу нашим соотечественникам, необходимо удовлетворять поступающие просьбы крайне осмотрительно, иначе французы, вывозя за пределы своей страны и распространяя повсюду свойственные нам пороки, окончательно скомпрометируют свою родину в глазах европейцев.

Вот поздно вечером какая-то карета останавливается у дверей итальянской гостиницы, переполненной постояльцами. Хозяин высовывается из окна и спрашивает у путешественника, кто он по национальности.

«Француз», — нагло отвечают ему лакеи. «Поезжайте дальше, — говорит хозяин, — у меня нет мест». — «Мои люди ошибаются, — ловко вступает в разговор путешественник, — они всего лишь наемные лакеи; я англичанин. Господин содержатель гостиницы, поскорее отворите ворота». В одно мгновение все вокруг приходит в движение: гостя радушно принимают.

Не страшно ли видеть, в каком презрении пребывает наша нация: принадлежность к ней скрывают, от нее даже отказываются, чтобы быть принятым у иностранцев, причем я уже не говорю об избранном обществе, а всего лишь о придорожной харчевне? Почему бы нам не заставить себя любить? Ведь для этого требуется не так уж и много, надо просто избавиться от пороков, которые позорят нас и на родине, если смотреть на вещи хладнокровно, глазами философа. Впрочем, революция, изменив наши нравы, избавит нас и от недостатков, вызывающих смех. Ради нашего же блага будем на это хотя бы надеяться. (Примеч. автора.)

60

Разве в защиту публичных домов не говорят, будто бы они учреждаются ради предотвращения еще больших зол, поскольку человек невоздержанный, вместо того чтобы соблазнить жену ближнего, с легкостью удовлетворит страсть в этих грязных клоаках? Не странно ли наблюдать за деятельностью правительств, вот уже в течение полутора тысяч лет совершающих одну и ту же жестокую ошибку, думая, что лучше снисходительно терпеть гнуснейшую распущенность нравов, чем попросту переменить законы? Но кто же жертвы в этих ужасных местах? Разве женщины, там сейчас находящиеся, не были когда-то совращены или же кто-то не воспользовался их бедностью? Следовательно, государство допускает, чтобы часть девушек и женщин развращалась, лишь бы остальные хранили целомудрие? Выгодная, надо признаться, получается комбинация, исключительно мудрый расчет! Читатель уравновешенный и здравомыслящий должен согласиться, что Заме, не желая терять никого из своих сограждан, мыслит правильнее; при его прекрасных установлениях ни одна часть населения не приносится в жертву другой и все остаются одинаково целомудренными. (Примеч. автора.)

61

Разумеется, за исключением убийства, которое наказывается суровее. Заме расскажет об этом позднее. (Примеч. автора.)

62

Счастливые французы! Вы все это понимали, когда разнесли в прах ужасные памятники деспотизма, гнусные Бастилии, сквозь стены которых доносился голос закованной в цепи философии. Вы поверили в свои силы и сломали эти цепи, так что голос разума заглушить не удалось. (Примеч. автора.)

63

Трудно предположить, что рассказчик имел в виду; поиски, впрочем, следует вести в анналах истории начала века. (Примеч. автора.)

64

Эти письма, как следует из проставленных на них дат, были написаны давно. Вот почему Заме ошибается насчет англичан. (Примеч. автора.)

65

Во Франции мы ожидали хоть какого-то человеколюбия от первых законодателей. Но среди них оказались только люди кровожадные, расходящиеся лишь в способах уничтожения себе подобных. Свирепостью они превзошли даже людоедов. Один из них осмелился выдумать некое дьявольское орудие, с помощью которого можно очень легко, причем с крайней жестокостью, отрубать людям головы. Вот кому народ платит деньги, кем восхищается и кому оказывает доверие. (Примеч. автора.)

66

В самом деле, ради подтверждения данных в суде показаний эта толпа тупоумных злодеев, вздумавших объяснить предмет, совершенно недоступный их слабому пониманию, решила, будто бы в случаях, когда доказать вину подозреваемых крайне трудно, позволены самые произвольные догадки. Значит, продолжали эти палачи-законники, судьям дозволяется преступать закон. Другими словами, чем менее доказана вина, тем сильнее надо верить в справедливость приговора. Разве не понятно, что такие бесчеловечные решения принимаются этими жалкими негодяями для того, чтобы облегчить работу судей? Сколькими жизнями будет заплачено за такое правосудие, их не волнует! Подобные глупые законы заслуживают того, чтобы их первыми сожгли на костре. И в наш философский век продолжают следовать этим дьявольским правилам: кровь ежедневно проливается потоками, лишь бы только сохранялись в силе столь опасные предписания! Какое множество гибельных последствий (а ведь я раскрыл перед вами лишь немногие из них), хотя от этого института зависят состояние, честь и сама жизнь гражданина! (Примеч. автора.)

67

«Почему мы часто видим, как народы теряют терпение от гнета законов? Оттого, что законы всегда отличаются строгостью, мешающей народу жить, а те из них, которые должны были защищать народ и покровительствовать ему, применяются редко и прозябают в небрежении» («Велизарий»). (Примеч. автора.)

68

Как это ни странно, но с недавних пор множество писателей, подверженных какому-то новому виду сумасшествия, начали восхвалять этого жестокого и глупого короля, все действия которого отличались лукавством и нелепым варварством. Стоит внимательно прочитать историю этого царствования, и станет ясно следующее: во Франции правило немного королей, к которым следовало бы отнестись с исполненным негодования презрением. Вот почему напрасны потуги церковного старосты Дарно, пытающегося внушить соотечественникам уважение к этому безумному фанатику. Людовик, не ограничившись установлением нелепых и нетерпимых законов, переложил на плечи других лиц заботы об управлении государством и отправимся воевать с турками, проливая, разумеется, кровь своих подданных. Если бы, к несчастью, могила этого короля находилась в нашей стране, ее незамедлительно следовало бы разрушить. (Примеч. автора.)

69

«Хотелось бы надеяться, что законы когда-нибудь значительно упростятся, — писал как-то один умный человек, — что они напрямую обратятся к сердцам граждан и, еще теснее соединившись с нравственностью, принесут людям отрадное утешение. Законы, если говорить кратко, должны сделать нас счастливее, не прибегая к средствам устрашения, и мы проникнемся любовью к порядку и общественному благу в силу одной их привлекательности. Все законы следует составлять именно так, и тогда исчезнут деспоты и суровые судьи, отдающие приказы, а их место займет нежный и заботливый отец. Если рассматривать законы с этой точки зрения, насколько тогда уменьшится число налагаемых наказаний?» Совет этот представляется весьма интересным.

Кто бы мог подумать, что человек, сказавший эти слова, пел дифирамбы Людовику Святому, настоящему Дагону французов, наполнившему королевский кодекс целым ворохом нелепых жестокостей. (Примеч. автора.)

70

Из всех несправедливостей, совершаемых пособниками Фемиды, эта, несомненно, является самой вопиющей. «Трибунал, судящий несправедливо, — заявлял блаженной памяти прусский король в постановлении, направленном против судей, которые извратили закон в деле мельника Арнольда, — представляет большую опасность, чем банда разбойников. От последних, по крайней мере, можно защищаться, но никто не в состоянии обезопасить себя от мошенников, прикрывающихся судейской мантией, чтобы тем свободнее удовлетворять свои гнусные страсти. Такие судьи хуже самых отъявленных разбойников и, естественно, заслуживают вдвойне строгого наказания». (Примеч. автора.)

71

Законы франков и германцев оценивали убийство в зависимости от общественного положения жертвы. Раба можно было убить за тридцать турских ливров, а вот за епископа приходилось уплатить четыреста. Жизнь публичной девки стоила меньше всего как из-за ее недостойного ремесла, так и в силу ее общественной бесполезности. (Примеч. автора.)

72

Здесь Заме допускает анахронизм, о чем мы попросту обязаны предупредить наших читателей. Заме мог рассуждать лишь о событиях, происшедших в начале XVIII века, тогда как упомянутый факт (отставка данного человека) относится к периоду между 1778 и 1780 годами. От нас, возможно, потребуют назвать его имя. Но кто его не знает! Если речь пошла о явном злодее, то кто иной, кроме Сартина, может иметься в виду? Именно он виновник гнусной истории, о которой нам рассказал Заме. (Примеч. автора.)

73

Французы, осознайте же до конца эту великую истину! Подумайте о том, что католическая вера крайне смехотворна и нелепа. Да и, кроме того, в силу своей жестокости она приносит немалые выгоды нашим врагам, искусно использующим ее против вас в своих целях. Такую религию не может исповедовать свободный народ. Нет, поклонники пригвожденного к кресту раба никогда не украсят себя добродетелями Брута. (Примеч. автора.)

74

«О вы, прибегающие к наказаниям, — заметил один здравомыслящий автор, — остерегайтесь унижать человеческое достоинство, ввергая людей в отчаяние. Ведь в таком случае, вместо того чтобы сжать могущественную пружину добродетели, вы ее просто сломаете». (Примеч. автора.)

75

Этот необычный закон, очевидно, можно объяснить только чисто физическими причинами. Холостяков принимали за импотентов, так что описанная выше церемония должна была придать им, по-видимому, недостающие силы. Здесь допущена грубая ошибка, ведь импотенцию иной раз не удается излечить при помощи упомянутого энергичного средства, и, кроме того, половое бессилие не является главной причиной холостой жизни. Раз уж некто в силу каких-то своих привычек и вкусов испытывает непреодолимое отвращение к брачным узам, то средства, предназначенные для восстановления потенции, могут лишь усилить его извращенные причуды, но не помогают преодолеть первоначальное отвращение. Значит, лекарство подобрано неправильно. Тем не менее этот пример, почерпнутый из античной истории нравов, — а его можно подкрепить и многими другими свидетельствами, если писать соответствующую ученую диссертацию, — доказывает, что во все времена люди прибегали к упомянутому выше действенному средству, чтобы пробудить свои уснувшие силы. Итак, бичевание, над которым насмехаются и издеваются многочисленные глупцы, составляло часть религиозного культа у народов, в сравнении с этими глупцами гораздо более заслуживающих уважения. «Сегодня уже не является тайной, что душа, выведенная вследствие действительного или воображаемого страдания из состояния безучастности, — говорит Сен-Ламбер, — приходит в движение, приобретает чувствительность ко всему окружающему, начинает получать большее удовольствие от приятных ощущений». Знаменитый Кардано в «Истории своей жизни» рассказывает нам о том, что, когда природа не причиняла ему страданий, он сам делал себе больно: кусал губы, выкручивал пальцы до тех пор, пока не начинал плакать. (Примеч. автора.)

76

Господину Бертену как-то раз задали вопрос, почему в парижской полиции служат по большей части отъявленные негодяи. «Покажите же мне, — отвечал он тогда, — порядочного человека, который бы согласился пойти служить полицейским». Допустим, но порядочный человек мог бы, в свою очередь, тоже задать вопросы.

1. Имеет ли смысл делать из негодяев полицейских, чтобы осуществлять надзор за порядочными гражданами?

2. Кто способен привести убедительные доказательства того, что лишь злодеяния помогают преуспеть в добрых делах?

3. Разве государство и общественная нравственность выигрывают от умножения числа этих мошенников ради крайне небольшого числа исправленных?

4. Не следует ли опасаться, что эти погибшие люди только испортят других, вместо того чтобы исправить их?

5. Какую опасность представляют собой те уловки, при помощи которых эти гнусные люди стремятся погубить невинных граждан, якобы пытаясь отделить честных подданных от преступников? А вдруг упомянутые средства послужат совращению невиновных? Тогда все последующие преступления, совершенные по прохождении столь своеобразной школы порока, следует вменить в вину только самим провокаторам. Так дозволено ли подкупать и совращать граждан под предлогом их исправления или наказания?

6. И наконец, не из личной ли корысти инициаторы подобных хитростей убедили короля и общество в необходимости выкидывать миллионы на подкуп сотни тысяч мошенников, которые не заслуживают ничего, кроме виселицы и каторги?

До тех пор пока на мои вопросы не будет дан удовлетворительный ответ, сомнения относительно эффективности французской королевской полиции рассеять никому не удастся. (Примеч. автора.)

77

Теперь мы считаем себя вправе поделиться с читателями кое-какими важными соображениями, которые не приводились нами ранее только потому, что мы не желали прерывать рассказ Сенвиля.

Могут сказать, что счастье, коим наслаждаются жители Тамое, по сути дела, мнимое, ведь они не владеют собственностью и, следовательно, являются самыми настоящими рабами. Данное возражение представляется нам совершенно неосновательным. Тогда рабом, пожалуй, назовут и отца семейства, владеющего переходящим по наследству имуществом, ибо он пользуется земельным участком, который в действительности принадлежит его детям. Рабом обычно называют человека, который зависит от своего господина, владеющего всем. Господин этот дает рабу только то, что едва хватает для поддержания существования. На Тамое же только один господин — государство. Правитель отнюдь не распоряжается там собственностью граждан, но служит интересам и подчиняется государству, которому принадлежат все богатства острова.

«Но гражданин государства Тамое, — продолжают нам возражать, — не может ни продать свое имущество, ни заложить его».

А разве он испытывает такую необходимость? Вещи продаются или отдаются под залог ради того, чтобы добыть средства к жизни или совершить обмен. Но эти операции, как уже было нами доказано, осуществлять на Тамое нет никакого смысла. И кто же из островитян будет страдать от этого? Не иметь возможности совершать бесполезные поступки еще не значит быть рабом. Мы становимся рабами только тогда, когда не можем сделать что-нибудь приятное или полезное. Островитянам не надо ничего продавать или покупать: у них и так есть все необходимое для счастливой жизни. Чего же более?

«Но островитяне не вправе ничего передать в наследство своим детям».

Государство обеспечило им достойное существование, все владеют одинаковым имуществом. Какой смысл заботиться о наследстве? На долю супругов тем самым выпал блаженный удел, ведь они совершенно уверены в благополучии своих детей, которые никогда не приносят им хлопот и не надеются обогатиться в результате смерти своих родителей. Нет, народ этот отнюдь не является рабом. Он самый счастливый, самый богатый и самый свободный на земле, ибо всегда уверен, что получит равные средства к существованию, чего не встретишь ни в каком другом государстве. Следовательно, он самый счастливый народ земли. Скорее следовало бы сказать, что государство, чтобы обеспечить своим подданным наибольшую свободу, отдало себя в добровольное рабство. В данном случае мы имеем дело с наилучшим образцом государственного устройства, какой только можно себе представить. (Примеч. автора.)

78

Один квадрупль равняется примерно 84 французским ливрам. Пистоль приравнивается 21 ливру. Дублон стоит два пистоля, а квадрупль — четыре. (Примеч. автора.)

79

Дурацкий наряд этого театрального персонажа является своеобразной униформой для слуг инквизиции. (Примеч. автора.)

80

Иннокентий III, желая дать инквизиции важные преимущества, одарил привилегиями и индульгенциями тех, кто сумеет оказать трибуналу действенную помощь, показать на еретиков или привести приговор в исполнение. Легко догадаться, что после такого мудрого папского постановления численность рядов инквизиции заметно возросла. Гнусных доносчиков, кстати говоря, называют «родственниками», как будто они являются членами семьи инквизитора. Знатные вельможи, рассчитывая на то, что сотрудничество с инквизицией поможет им безнаказанно совершать любые преступления, тотчас же устремились на столь благородную службу. «Родственников» можно встретить не только среди инквизиторов, ибо Испания не единственная страна, где продажная администрация позволяет половине граждан страны превратиться в негодяев, чтобы без всякой пользы обществу издеваться над людьми порядочными. (Примеч. автора.)

81

Одновременное обвинение в занятиях алхимией и чародейством не должно никого удивлять, ведь в наш век имел место знаменитый процесс священника Бленака. В 1712 или, может быть, в 1715 году этот несчастный человек был обвинен парламентом Тулузы в сношениях с дьяволом. Вследствие такого подозрения он был раздет, невзирая на общественные приличия, прямо в присутствии судей, хотевших посмотреть, не остались ли на теле у священника следы общения с сатаной. Когда там обнаружили множество родинок, никто более не сомневался в правоте вынесенного приговора. Каждую из этих родинок прижигали огнем и кололи иглой, чтобы по гримасам боли отличить творение дьявола от игры природы. Такие вот духовные наставники и выпестовали убийц Каласа и де Ла Барра. (Примеч. автора.)

82

Карл Пятый. (Примеч. автора.)

83

Граф Оливарес; в лучшие годы у него насчитывалось более четырех тысяч друзей и прислужников, но когда ему приказали предстать перед мрачным трибуналом инквизиции, никто из них не решился прийти ему на помощь. (Примеч. автора.)

84

Нидерланды и т. п. (Примеч. автора.)

85

Главное правило данного трибунала гласит: «Скорее мы отправим тебя на костер как преступника, лишь бы люди не подумали, что мы можем задержать невинного человека». (Примеч. автора.)

86

Речь здесь идет о некоем прежнем министре, которого с полным на то основанием можно и должно упрекать в том, что он всегда прислушивался к нелепым подозрениям и сомнительным слухам, а также поощрял тайные доносы. Именно так и действуют инквизиторы. Лучше ошибиться, хорошо подумать о человеке недостойном, нежели заведомо ложно обвинять честного гражданина. В первом случае, когда негодяй принимается за человека порядочного, мы не совершаем преступления, зато во втором, заподозрив достойного гражданина в какой-нибудь гнусности, мы ведем себя крайне несправедливо. Святой Августин говорил, что при отсутствии доказательств злодеяния обвиняемого необходимо оправдать, а для того чтобы вынести обвинительное заключение, требуются неопровержимые доказательства. (Примеч. автора.)

87

Наши судьи совершают множество ошибок со смертельными последствиями из-за омерзительной привычки видеть в каждом подозреваемом преступника, хотя обвинение может объясняться тысячью различных причин, например сильно распространившимися в наше время злословием и клеветой. Казалось бы, в таких обстоятельствах любой порядочный человек прежде всего обязан встать на защиту подсудимого. Но где они, эти добродетельные судьи? А куда девать надменных и суровых субъектов, преисполненных наглого и тупого стремления следовать своим гнусным принципам, коль скоро судьи начнут оправдывать невинных, а не отправлять их на плаху или на виселицу? Для судейских главное — это заполучить очередную жертву, вне зависимости от ее виновности или невиновности. Они подобны пауку, улавливающему в свои сети муху, кровожадному льву, терзающему ягненка, лекарю, вытягивающему деньги у больного лихорадкой. (Примеч. автора.)

88

Сказанное, разумеется, следует понимать с определенными ограничениями. Если думать иначе, то актеры, исполняющие роли подлецов и негодяев, также должны быть похожими на отрицательных персонажей. В жизни, однако, актеры эти остаются людьми порядочными. Кроме того, подобные роли в пьесах встречаются редко, поскольку там на одного злодея приходится сразу несколько добродетельных персонажей. Значит, утверждение Сенвиля не особенно грешит против истины. (Примеч. автора.)