Алина и Валькур, или Философский роман. Книга первая

Письмо девятнадцатое ВАЛЬКУР — ДЕТЕРВИЛЮ

Париж, 8 сентября

Я несколько промедлил с ответом на твои письма: необыкновенное происшествие, рассказ о котором ты преподнес мне в виде дневника, должно было, по моему мнению, завершиться прежде, чем я написал бы тебе хоть строчку.

Мой друг, вообрази себе мое состояние: в каких только догадках не пришлось мне теряться! Для меня совершенно ясно, что под именами Делькур и Мирвиль скрываются известные нам господа, и именно поэтому я не одобряю вашу жалобу. Госпожа де Бламон имеет дело со своим супругом — человеком чрезвычайно ловким и развращенным. Если он когда-нибудь узнает о жалобе, то, вероятно, воспользуется этим документом, чтобы официально доказать враждебные намерения жены, якобы стремящейся погубить невиновного мужа. Он представит дело так, будто бы госпожа де Бламон нарочно выдумала такую историю, чтобы обвинить своего мужа в преступлениях, достаточных для лишения его отцовских прав. Как только ему это удастся, оружие, ранее направленное против господина де Бламона, тут же обратится против нас. Жалоба эта, помимо прочего, не в силах возместить Софи пережитые ею лишения. Благородная щедрость, присущая госпоже де Бламон, и без того уже помогла несчастной девушке. После всего происшедшего не кажется ли тебе, что судебное преследование неуместно, если не опасно? Мой друг, разве ты не знаешь, с какой поразительной ловкостью эти подлецы отражают наносимые им удары, а затем переходят в наступление? Эти ничтожные плуты в судейских мантиях, эти набитые золотом кошельки! Да они плюют на законы, полагая их созданными лишь для того, чтобы служить для удовлетворения их вожделений… Господи, сделай так, чтобы я ошибался!

Поведение госпожи де Бламон произвело на меня сильнейшее впечатление: у этой достойной всяческого уважения женщины есть все известные людям добродетели, величайшая же для нее радость — делать счастливыми своих ближних.

Меня очень беспокоит здоровье Алины. Мой друг, позаботься, пожалуйста, о ней. Позволь на время передать хлопоты любви в деликатные руки дружбы.

Следуя твоим советам, я избегаю каких бы то ни было встреч и вот уже неделю вообще не выхожу из дому. До тех пор пока расследования не завершатся, я буду соблюдать эти предосторожности… Для меня очень горько, что я не могу воздать хвалу госпоже де Бламон за ее благородные поступки; как бы я хотел вместе с очаровательной Алиной припасть к ногам ее матушки, осыпая эту добродетельную женщину словами заслуженной ею благодарности! Ты должен, по крайней мере, рассказать им о моих опасениях. Боюсь, что многочисленные заботы, а также хлопоты, связанные с известными событиями, отразятся на их здоровье. Рекомендуй же им больше отдыхать, используя то спокойное время, которым теперь вы свободно распоряжаетесь. Особенно прошу не отправляться на прогулки в позднее время, ведь приключения могут иметь и не такие приятные последствия, как то случилось с госпожой де Бламон. Я употребил слово «приятные», поскольку ей предоставилась возможность творить добро, к чему всегда стремится ее благородное сердце.

Мой друг, куда нас заводит опьянение страстью! О, если бы мы, уступая их напору, делая первый шаг на опасной стезе разврата, видели перед собой пропасть, подстерегающую нас в конце пути! А как быстро и с какой легкостью делается второй шаг!

Если бы для нас стала очевидной внешне едва заметная взаимосвязь человеческих грехов! В действительности заблуждения наши никогда не остаются без последствий, грехи, к слову сказать, порождают один другой, так что самый легкий проступок вскоре влечет за собой ужасное святотатство! Неужели никто тогда не содрогнется от страха? Позволит ли кто-либо себе уклониться от пути добродетели хотя бы на шаг? После первых заблуждений люди привыкают к пороку — чудовищные результаты этого совершенно очевидны! О, как бы я хотел, чтобы вместо разукрашенной мебели, не вызывающей ни малейшей серьезной мысли, люди установили бы в своих комнатах некое подобие рельефно вырезанного дерева, на каждой из ветвей которого было написано название какого-нибудь порока. Тогда они увидели бы, каким образом ничтожное прегрешение постепенно превращается в страшное преступление, порожденное забвением основных обязанностей человека. Разве бесполезна была бы такая картина, наглядно обучающая морали? Не ценнее ли она полотен Тенирса или Рубенса?

Прощай, не оставляй меня в неведении относительно итогов предпринятых вами розысков. Слишком много душевных сил уходит у нас на то, чтобы сохранять спокойствие. С нетерпением ожидаю счастливого конца.