Алина и Валькур, или Философский роман. Книга первая

Письмо пятое ВАЛЬКУР — АЛИНЕ

12 июня

Да, моя Алина, я провинился перед Вами, и Вы дали мне это почувствовать. Самое приятное доказательство любви — доверие, и до сих пор я Вам в нем отказывал. За время нашего знакомства я ничего не говорил о выпавших на мою долю несчастьях. Это объясняется рядом причин; думаю, Вы сочтете их достаточно вескими, чтобы оправдать мою скрытность. Я не хотел утомлять Вас рассказами, интересными одному мне; кроме того, от них изрядно пострадало бы мое тщеславие. Перед возлюбленной всегда хочется предстать с лучшей стороны, и потому мы умалчиваем о том, что нам не может польстить. Если бы судьба связала меня с какой-либо другой женщиной, то я, вероятно, не отличался бы подобной щепетильностью. Но, с тех пор как я тешу себя надеждой, что вызвал в душе Вашей ответное чувство, я стал придерживаться весьма строгих нравственных принципов. Я сгорал от стыда за себя: жалкий раб, так мало сделавший для Вас, имеет дерзость припадать к стопам несравненной Алины. Ведь я лишь в ничтожно малой степени обладал теми качествами, что позволили бы мне заслужить Вашу любовь! И так мне хотелось, чтобы Вы сочли меня достойным Вас, что я вовсе не стремился рассеять Ваше заблуждение.

Теперь, когда Вы требуете признаний в тех моих поступках, о каких я с великой охотой предпочел бы умолчать, пеняйте же на себя! Кое-что в моей истории заставит Вас относиться ко мне с презрением, однако же мое чистосердечие и покорность, надеюсь, искупят в Ваших глазах те неблаговидные дела, сознаться в которых меня принуждает истина. Все свои ошибки я совершил до моей первой встречи с Вами.

Увы! Но это мое единственное оправдание. С той счастливой поры я служу одной лишь добродетельной любви, да и как бы я осмелился запятнать себя развратом, когда в сердце моем безраздельно царит Ваш образ?

История Валькура

Поскольку обстоятельства моего появления на свет Вам известны, я не буду долго рассказывать о годах детства. Поведаю лишь о заблуждениях, к которым привели меня иллюзии, связанные с благородным происхождением, ведь мы слишком часто гордимся своей знатностью, хотя и безосновательно: благо это следует приписать только случаю.

По матери я был связан родственными узами почти со всеми вельможами королевства, а по отцу — с высшей знатью провинции Лангедок. Родившись в Париже и живя в роскоши и довольстве, я с раннего возраста свыкся с мыслью о том, будто природа и судьба соревнуются в оказании мне всевозможных знаков внимания. Я думал так потому, что мне постоянно внушали подобные глупости, смешные предрассудки, но из-за них я сделался надменным, деспотичным и гневливым. Ни в чем, как мне казалось тогда, я не должен был встречать противодействия, сама вселенная существует лишь для того, чтобы потакать моим прихотям, а уж от меня только зависит выбор причуд и способ их удовлетворения. Расскажу Вам об одном происшествии времен моего детства, чтобы Вы убедились в опасности тех нравственных правил, что нелепым образом подчинили себе мою душу.

Я родился и вырос при дворе некоего славного принца, к дому которого моя мать имела честь принадлежать. Принц этот был примерно одного со мною возраста, поэтому меня стремились воспитывать вместе с ним: завязавши с детства знакомство с таким вельможей, в зрелые годы, как правило, надеются на поддержку с его стороны. И вот однажды, среди отроческих забав, мы с принцем не поделили какую-то игрушку и я, преисполненный минутного тщеславия, не желая с благоразумием вглядываться в будущее, бросился на него с кулаками. Несмотря на то что права принца подкреплялись знатностью его титула и несомненным превосходством в общественном положении, я грубой силой сломил сопротивление своего товарища. Ничто не могло остановить драчуна, и, только прибегнув к не менее грубому насилию, слуги наконец оттащили меня от соперника.

Приблизительно тогда же мой отец получил назначение по дипломатической линии, мать последовала за ним, а меня отправили к бабушке в Лангедок. Слепая любовь ко мне этой старушки способствовала укреплению всех моих недостатков.

Через пару лет я возвратился в Париж, чтобы продолжить обучение. Мной тогда руководил твердый и непреклонный наставник, вероятно как нельзя кстати подходивший для своего дела. К несчастью, я оставался при нем недолго. Объявляется война; меня торопятся определить в действующую армию, нисколько не думая о завершении моего образования. Итак, я отправляюсь служить в свой полк в том возрасте, когда, следуя естественному порядку вещей, должно только записываться в академию.

Если бы мы, наконец, осознали всю порочность обычаев, принятых в нашем обществе! Ведь главное вовсе не в том, чтобы офицеры были как можно моложе, а в том, чтобы они как можно лучше несли свою службу. Не преодолев этот распространенный предрассудок, не приходится надеяться, что военные — граждане, несомненно государству весьма полезные, — сами по себе приобретут желаемое совершенство. Сейчас же заботятся исключительно о раннем поступлении молодого человека на службу и совершенно не думают о том, что требуется ему, чтобы быть достойным офицерского чина. Разве трудно понять, что приобрести искомые качества юные соискатели могут только после того, как им будет дана возможность путем длительного и многостороннего образования получить необходимые знания и навыки.

Начались военные действия. Смею утверждать, что в бою я показал себя неплохо. Природная пылкость нрава, а также полученная по наследству горячность в избытке наделили меня энергической силой, без которой нельзя достичь жестокой доблести, зачастую именуемой мужеством. Впрочем, я всегда твердо полагал, что мужество совершенно несправедливо считается единственной добродетелью, необходимой нам, дворянам.

В предпоследней кампании этой войны мой полк был разбит наголову. Оставшихся в живых офицеров перевели в один из гарнизонных городов Нормандии; именно там и начались мои злоключения.

Мне только что исполнилось двадцать два года. До сих пор я без устали трудился под звездою Марса, нисколько не задумываясь о делах сердечных, и даже не подозревал, каким чувствительным может оказаться мое сердце. И вот, Аделаида де Сенваль, дочь отставного офицера, жившего на покое в городе, где стоял наш полк, убедила меня в том, что душа моя с легкостью способна загореться любовным пламенем. И если этот божественный огонь до сих пор щадил бедного Валькура, то только из-за отсутствия особы, способной обратить на себя его внимание. Я не стану описывать Аделаиду, ибо любовь пробуждается во мне только от определенного вида женской красоты и лишь одни и те же черты могут глубоко поразить мою душу, а очарование Аделаиды было лишь слабым отблеском такой добродетельной красоты, что я боготворю в Вашем лице, моя Алина. Итак, я ее полюбил — мне было просто предопределено обожать ту, которая немного походила на Вас. Впрочем, такое оправдание — уловка вполне законная — навлекает на меня справедливое подозрение в непостоянстве.

Всякий офицер, очутившись в гарнизонном городке, в силу укоренившегося обычая, обзаводится любовницей. К несчастью, любовница эта выступает в качестве какого-то идола, которому поклоняются исключительно от безделья. Отношения с ней поддерживают из тщеславия, и стоит лишь трубе протрубить сбор — прощай любимая! Поначалу я искренне верил, будто бы наша с Аделаидой любовь вовсе не походит на обычную гарнизонную интрижку. Речи мои показались ей убедительными: от меня потребовали поклясться в верности, и я произнес требуемую клятву. Аделаида пожелала получить письменное подтверждение — я дал письменные заверения в серьезности моих чувств, причем без долгих раздумий. Защитившись таким образом от упреков собственной совести, Аделаида наконец уступила моим домогательствам. Возможно, девица эта продолжала считать себя добродетельной, поскольку могла теперь оправдать свою слабость всеми мыслимыми способами. В итоге я склонил ее к преступной связи, хотя ранее это и не входило в мои планы.

Обман чувств продолжался около полугода; наша любовь не иссякала от обилия наслаждений. Однажды, в исступленном порыве страсти мы даже решились было на бегство: не надеясь на то, что нам будет позволено соединиться в браке, мы думали тайно заключить наш союз в каком-нибудь укромном уголке земли… Благоразумие, впрочем, скоро восторжествовало: мне удалось убедить Аделаиду повременить с этим шагом, но с того рокового мгновения я осознал, что моя любовь пошла на убыль. У Аделаиды был брат — пехотный капитан; надеясь посвятить этого человека в наши планы, мы долго ждали его, но он так и не приехал. Между тем мой полк получил приказ выступить из города. Обливаясь слезами, мы попрощались друг с другом: Аделаида напомнила мне о прежних клятвах, я, не выпуская любимую из объятий, подтвердил их полностью, и мы расстались.

Зимой отец вызвал меня в Париж, и я поспешил подчиниться его воле. Отец завел речь о женитьбе: чувствуя, что силы начинают покидать его, он решил устроить мою судьбу, прежде чем уйти из этого мира. Подобные планы, удовольствия, да что Вам сказать: беспощадная длань судьбы с неумолимой силой влечет нас по жизни согласно своим законам, не обращая внимания на наши желания. Все это вытеснило Аделаиду из моего сердца. Впрочем, я ничего не утаил от родителей: к откровенности меня побуждало чувство чести. Решительный запрет отца даже думать о подобном браке позволил мне оправдать в собственных глазах мое непостоянство, и, так как сердце мое ни в коей мере не возражало, я уступил родительской воле без малейшего сопротивления, заглушив в себе слабые угрызения совести. Аделаида вскоре узнала о моем отступничестве. Печаль ее невозможно было описать словами, мое же сердце оставалось холодным и бесчувственным даже в те мгновения, когда в памяти ослепительными картинами вставали ее любовь, ее чувственность, ее великодушие и чистота — все то, что еще совсем недавно доставляло мне необычайное наслаждение.

Так протекают два года, для меня отмеченные чередой удовольствий, для Аделаиды — раскаянием и отчаянием.

Однажды я получил от нее письмо: она просила меня о единственной услуге — исходатайствовать ей место в монастыре кармелиток. План ее был таков: я дам ей знать сразу, как только преуспею в исполнении этой просьбы, а она, тайно покинув родительский дом, во цвете лет заживо замурует себя в могилу, которую я же и должен был для нее приготовить.

Замысел этот был, без сомнения, ужасен, и я имел все основания ему воспрепятствовать, однако выбрал для этого, как потом оказалось, негодные средства. Пребывая в совершенном хладнокровии, я ответил на письмо Аделаиды — плод ее тяжелых душевных мук — какими-то дерзкими шутками. Забыв о сострадании и сочувствии, я с наглостью предлагал Аделаиде излечиться от безумств любви в узах законного брака.

Более она мне уже не писала. Через три месяца до меня дошла весть о ее замужестве; освободившись таким образом от прежних обязательств, я помышлял лишь о том, как бы последовать примеру Аделаиды.

Но ряд трагических событий расстроил все мои планы. Само Небо, казалось, решило незамедлительно отомстить мне за те страдания, на какие я обрек несчастную Аделаиду. Мой отец внезапно умирает, мать вскоре следует в могилу за ним, и вот я в свои двадцать пять лет остаюсь совершенно одиноким, отданным на произвол всем на свете несчастьям, всем злоключениям, что имеют обыкновение случаться с молодыми людьми моего темперамента: вероломные друзья стремятся их погубить, а недостаточная житейская опытность не в силах тому воспрепятствовать. В довершение нравственного ослепления они очень часто принимают свалившуюся на их плечи самостоятельность в качестве величайшего блага, увы, совсем не думая о возможных последствиях! Ведь родительская власть, ограничивающая желания детей, вместе с тем поддерживает их существование подобно могучему старому тополю, по стволу которого плющ свободно пускает свои зеленые побеги. Но вот тополь падает, и молодое растение, лишившись опоры, тут же засыхает; то же самое происходит и с детьми, оставшимися без родительской поддержки. Итак, я потерял моих дорогих, бесценных родителей и помощи теперь ни от кого другого ожидать не приходилось. Скажу более, с их уходом для меня все пропало, все было уничтожено. Соблазнявшая мой ум пустая слава улетучилась быстрее тени, исчезающей от нашего взора вместе с лучами, что одни только и вызывают ее к жизни. Льстецы тотчас же оставили меня, выгодные места оказались переданы другим, прежние связи расстроились… Короче говоря, горькая истина сорвала с зеркала жизни обманчивое покрывало, что ранее удерживалось на нем моими юношескими заблуждениями, и я теперь смог увидеть в нем свое подлинное отражение.

Я не сразу осознал весь ужас постигшей меня утраты, для этого потребовалась страшная катастрофа, не заставившая себя, впрочем, долго ждать. Алина, Алина, позвольте мне теперь остановиться, я хочу, не сдерживаясь, отдаться слезам, что текут из глаз моих, стоит мне лишь вспомнить о дорогих родителях. О, если бы вечным раскаянием я сумел искупить перед ними свою невольную слабость. Некий роковой голос говорил мне тогда: «Ты свободен, о чем же теперь сожалеть?» Праведное Небо! Откуда могли проникнуть мне в душу столь бесчеловечные мысли? Какое лживое чувство мне их внушило? Разве в этом мире найдется друг, способный заменить нам мать или отца? Неужели посторонние люди станут о нас заботиться с таким живым и неподдельным участием? Кто простит нам наши грехи? Кто подаст совет? Кто укажет спасительный путь в том мрачном лабиринте, куда нас увлекает поток страстей? Увы, льстецы лишь приближают час нашей гибели, а вероломные друзья подло обманывают; повсюду нас поджидают только капканы, и ни один человек не протянет руку помощи, если нам случится оступиться на жизненном пути.

В делах моего отца надо было навести хотя бы относительный порядок, поскольку он, посвятив последние годы жизни дипломатической службе, вынужден был проживать вдали от родового поместья и нести бремя дополнительных расходов, отчего состояние его значительно уменьшилось. Прежде чем заняться устройством собственного дома, я должен был по возможности скорее выехать в Лангедок, чтобы на месте решить все хозяйственные проблемы. Мне хотелось, по крайней мере, узнать о размере причитающихся на мою долю доходов. Итак, получив отпуск, я не мешкая отправился в путь.

Проезжая через Лион, я был очарован великолепием этого города и решил провести там несколько недель. Совершенно случайно мне повстречались старинные приятели, вследствие чего мое намерение несколько поразвлечься окрепло, вытеснив из моей головы все прочие мысли. В дружеской компании я беззаботно наслаждался удовольствиями, которые в избытке предоставляет Лион — гордый соперник Парижа. Как-то вечером, выходя из театра, я услышал голос одного из своих друзей: громко окликнув меня по имени, он предложил поужинать у интенданта. Затем он скрылся в толпе, прежде чем я успел ему что-либо ответить.

Но вот какой-то офицер в белом мундире, тоже вышедший, как мне показалось, из театра вместе с остальной публикой, услышав мое имя, внезапно хватает меня за руку. С весьма надменным видом он громко спрашивает, не я ли тот самый Валькур, кого только что окликнули по имени.

Я был мало расположен отвечать спокойным тоном на вопрос, заданный с такой развязностью. С полным хладнокровием я в свою очередь поинтересовался у офицера, какая у него, собственно, необходимость знать это.

«Необходимость? Огромнейшая, сударь».

«Но все-таки?»

«Я должен отомстить за оскорбление, нанесенное человеком по имени Валькур одной достойной семье. Честь моей нежно любимой сестры требует смерти Валькура или, если так суждено, — моей гибели. Отвечайте же, либо я сочту вас последним мерзавцем».

«Я, кажется, начинаю понимать… Я знаю вас, ведь вы брат Аделаиды?»

«Да, я ее брат, и с того рокового мига, когда она нас покинула…»

«Что я слышу! Она умерла?»

«Да, жестокий негодяй, ты, поступив презренным образом, вонзил кинжал ей прямо в сердце. С тех пор я ищу случая пронзить тебе грудь или самому умереть от удара твоей шпаги. Пойдем, следуй за мной, желание отомстить не терпит промедления».

Пройдя сзади театра, мы добрались до Роны, перешли по мосту через реку и затем на противоположном берегу какое-то время следовали по тропинкам, проложенным гуляющими горожанами. Мы уже успели подготовиться к схватке, когда я, с заметным душевным волнением, движимый сильнейшим сочувствием к покинутой возлюбленной, задал моему сопернику такой вопрос:

«Сенваль, я исполнил ваше желание. Если судьба будет справедлива, то вскоре вы, видимо, одержите победу, ведь вина лежит целиком на мне, и я должен погибнуть… Но, перед тем как мы расстанемся навсегда, не откажите мне в одной любезности… Я хочу знать горестную историю этой достойной уважения девушки… Признаюсь, я обманул ее ожидания, но все-таки по-прежнему продолжаю ее любить».

«Неблагодарный, — отвечал мне Сенваль, — она умерла, не переставая боготворить тебя! Она молила Небо о том, чтобы твое преступление осталось безнаказанным! Аделаида рассказала отцу о грехе, к которому тебе удалось ее склонить. Необходимо было переубедить ее, заставить забыть прошлое в объятиях достойного супруга. И вот, уступая требованиям семьи, несчастная подчинилась… Но она не смогла принести ту жертву, которой противилось все ее естество. Каждый день, каждая минута приближали ее смертный час, и в конце концов сестра испустила дух в моих объятиях. С того рокового мгновения я искал тебя повсюду, Валькур. До Лиона я шел за тобой следом, но все еще не был уверен, что здесь мне посчастливится с тобой встретиться. Но вот, наконец, я достиг цели, так постарайся же поскорей доказать, что в придачу к дьявольскому искусству соблазнителя в тебе не примешивается трусость».

Мы скрестили шпаги; поединок продолжался недолго. Отважный Сенваль оказался недостаточно ловок, и, хотя доводы рассудка и справедливости были на его стороне, фортуна от меня не отвернулась. Первые удары шпагой подтвердили полное мое превосходство, так что злополучный Сенваль вскоре мертвым упал на землю. Убедившись в гибели противника, я сначала разразился слезами, затем кинулся обнимать окровавленное тело несчастного юноши: черты его лица, его голос совсем недавно вызывали у меня в памяти печальный образ покинутой Аделаиды. Господи, неужели ты так бесчеловечен? Где же тогда справедливость? Вся вина лежала только на мне… Не я ли один и был достоин смерти? В исступлении я поднялся с земли.

«Грязный убийца, — говорил я тогда самому себе, — иди, заверши свою ужасную победу, ведь ты не удовлетворился тем, что трусливой изменой погубил бедную Аделаиду, тебе надо было отнять жизнь и у ее брата. Страшный успех! Непереносимые муки совести! Давай же, торопись, присоедини в своем неистовстве к числу жертв и несчастного главу этой достойной семьи! Их отец еще жив… После смерти обожаемой дочери сын служил ему единственным утешением, но твоя жестокость, Валькур, отняла у него и эту последнюю радость, тебе осталось лишь пронзить ему сердце…»

Припадая к обагренному кровью телу, я пытался возвратить соперника к жизни; я хотел, чтобы дыхание снова наполнило грудь несчастного Сенваля, даже если для этого мне пришлось бы пожертвовать собственным существованием.

Времени, впрочем, оставалось мало… С помутившимся рассудком я поднялся на ноги и побежал неизвестно куда. Прохожие, сбежавшиеся на шум поединка, заметили мое бегство… Меня преследуют, настигают, задерживают и затем без промедления препровождают к коменданту города.

Господин де М*, занимавший тогда пост лионского коменданта, повел себя осмотрительно и сурово; к суровости его располагали мое замешательство, окровавленное платье, неоспоримая причастность к совершенному убийству и, кроме того, письмо, найденное в кармане господина де Сенваля (в письме Сенваль-отец приказывал сыну разыскать меня хоть на краю света).

«Каким бы трудным ни оказалось ваше дело, господин Валькур, — с достоинством обратился ко мне комендант, — я поступлю с вами точно так же, как если бы вместо вас передо мною стоял мой собственный сын. Пока вам придется провести какое-то время в крепости — завтра я препровожу вас туда лично. Я не пожалею усилий, чтобы по возможности скорее замять ваше щекотливое дело. Если в течение трех месяцев в Лионе ничего особенного не произойдет — вы будете освобождены. Однако, если события примут другой оборот и в силу каких-либо причин будет возбуждено судебное расследование или вдруг вмешается семья убитого, вы должны будете находиться в полном моем распоряжении, и тогда я всегда смогу доказать, что честно исполнял свой долг. Но не предавайтесь отчаянию: я сделаю все, что в моих силах, чтобы поскорее закрыть дело, и, надеюсь, вскоре вы будете пользоваться неограниченной свободой».

С этими словами комендант вышел, чтобы отдать приказания. Меня должны были препроводить в замок Пьер-ан-Сиз, где по распоряжению коменданта мне отвели отдельное помещение: таким образом он мог сохранить в тайне мое пребывание в руках властей, а я — разместиться в замке не без некоторого удобства.

Трудно описать, что происходило в моей душе, когда взору моему предстала зловещая крепость Пьер-ан-Сиз. Несмотря на любезную встречу, коей я был удостоен со стороны ее коменданта, весь ужас моего внезапно изменившегося положения обрушился на меня… Окружающие со страхом взирали на мое отчаяние: я испытал все известные средства, чтобы лишить себя жизни, свидетели этого не могли потом без содрогания вспоминать мои муки… Счастлив тот, кому удается в такого же рода обстоятельствах встретиться с мужем проницательным, со знатоком человеческого сердца! Благосклонная судьба послала мне тогда достойного друга — коменданта крепости, употребившего немалые усилия, чтобы вернуть мне душевный покой… Обращаясь к доводам разума, затрагивая чувствительные струны моего сердца, приводя различные убедительные примеры, этот мудрый человек возвратил меня к жизни, иначе, не имея поддержки, я определенно лишился бы ее.

А вы, презренные корыстолюбцы, вы, обладающие властью в таких же местах, как Пьер-ан-Сиз; вы, взирающие на вверенных вам несчастных как на бессловесных тварей, пригодных лишь для того, чтобы увеличивать ваши доходы! Каким мучениям вы их подвергали, с какой готовностью отправляли их на тот свет, если злодеяния ваши были щедро оплачены! Смотрите же внимательно на моего друга, оставшегося добродетельным даже в выпавшей ему волею судьбы роли тюремщика, и вы поймете тогда, что одна и та же должность одних толкает предаваться порокам, другим открывает возможность творить тысячу славных дел. Впрочем, для того чтобы это почувствовать, требуется разум и душа, тогда как разгневанная природа, сотворившая вас на несчастье смертным, наделила вас при рождении исключительно жадностью и глупостью.

Прошел месяц; о дуэли в городе не говорили ни слова. Слуги мои жили в гостинице, где я остановился по приезде в Лион. Следуя моим приказаниям, они даже не выходили на улицу, так что сохранялась полнейшая тайна. Наконец, предо мной предстал комендант города.

«Ничего не обнаружилось, — сказал он, — я приказал предать земле тело господина де Сенваля, и притом с максимальными предосторожностями. Косвенными путями я сообщил отцу о гибели сына, не объяснив причину, которая привела его к могиле. Бумаги де Сенваля, которые были при нем обнаружены, находятся у меня в руках, о них, разумеется, никто никогда не узнает, если меня к тому не принудят обстоятельства… Вот и все, что я смог для вас сделать… Я буду помогать вам и впредь… Сегодня ночью вы без лишнего шума покинете эту крепость, а затем и Лион… У первой заставы женевской дороги вас будут поджидать ваши люди, ваша карета и паспорт… Отправляйтесь туда пешком, не привлекая к себе внимания… Далее следуйте в Швейцарию или же в Савойю… Если вы испытываете ко мне доверие, послушайте меня: я рекомендую вам скрываться в тех краях до того времени, пока ваши парижские друзья не сообщат, какой оборот приняло это дело. Остается только помочь вам деньгами; мой кошелек в вашем распоряжении, пользуйтесь им как своим собственным…»

«О сударь, — отвечал я, — чем заслужил я подобные благодеяния?.. Что толкает вас приходить на помощь несчастным?»

С этими словами я бросился обнимать великодушного коменданта города, но тем не менее отказался принять от него деньги.

«Мое сердце, — ответил мне тогда господин де М*, — неизменно устремлялось на помощь людям, попадавшим в беду, как и вы. Я всегда оказывал им дружескую поддержку».

Алина, Вы легко можете себе представить, с какой искренней признательностью я выслушал речь коменданта. Охватившие меня чувства трудно передать словами.

Итак, попрощавшись с двумя верными друзьями, с которыми меня свела счастливая звезда, я направился к указанному мне месту. У заставы нахожу поджидающих моего прибытия слуг, бросаюсь, весь в слезах, в карету, называю конечной целью путешествия Женеву, и мы мчимся туда быстрее ветра. Дальнейшие заботы я предоставил моему камердинеру, а сам предался размышлениям.

Вы, разумеется, хорошо понимаете, насколько эта несчастная дуэль, хотя она и осталась без последствий, мне навредила. Я так и не сумел ознакомиться с финансовым положением моего имения, не смог вовремя вернуться на службу из отпуска, более того, не было ни малейшей возможности объяснить полковому командиру причины моего бегства, ведь я опасался, что тогда придется рассказать о событиях, побудивших меня покинуть Францию.

Управляющие отцовскими имениями между тем могли все разграбить, а военный министр определить на должность вместо меня другого офицера; но даже эти ужасные удары судьбы представлялись мне тогда не такими уж страшными: если бы я, несмотря ни на что, вновь появился в Париже, кто знает, не подстерегала ли меня там несравненно более зловещая участь?

По прибытии в Женеву я поспешил написать письмо Детервилю, единственному настоящему другу, который у меня остался. Ответ его как нельзя лучше согласовывался с советами господина де М*. Пока ничего не обнаружилось, сообщил он, однако нынешние законы карают дуэлянтов с крайней суровостью. Даже если мне придется потерять все состояние, в тысячу раз предпочтительнее покориться судьбе, нежели рисковать очутиться в заключении, возможно пожизненном. В Париже следует появиться только тогда, когда точно станет известно, что опасность миновала.

Совет этот казался достаточно мудрым, чтобы ему последовать без всяких сомнений. Я попросил Детервиля ежемесячно сообщать мне в Женеву о всех происшедших изменениях, сам же решил оставаться на месте до тех пор, пока не появятся весомые основания для моего возвращения. Я рассчитал часть слуг, предварительно взяв с них обещание хранить тайну, и затем в полном душевном спокойствии принялся ожидать решения моей дальнейшей судьбы. Именно во время моего горестного бездействия я пристрастился к литературе и изящным искусствам, и они вскоре вытеснили у меня из души суетные и пылкие увлечения молодости, обещавшие удовольствия значительно менее приятные и к тому же весьма опасные.

Тогда еще был жив Руссо. Он знал мою семью, и я нанес ему визит. Руссо принял меня любезно, с тем подлинным достоинством, которое всегда отличало людей гениальных, одаренных необыкновенными талантами. Он одобрил мои намерения, и его похвала убедила меня в необходимости отказаться от прежних занятий, с тем чтобы всецело отдаться литературе и философии. Руссо стал моим наставником, он научил меня распознавать истинную добродетель даже среди тех презренных философских систем, которые стремятся скрыть ее от человеческого взора…

«Друг мой, — сказал мне однажды Руссо, — когда лучи добродетели озарили человечество, люди не выдержали их величественного сияния и укрылись от столь яркого света за завесой суеверий и предрассудков. Таков наш мир; ныне святилище добродетели сохраняется неоскверненным лишь в тайниках сердца честного человека. Бичуй порок, будь справедлив, люби себе подобных, просвещай человечество, и ты почувствуешь, как добродетель воцарится в твоей душе. С нею тебе станут впредь не страшны ни спесь богатства, ни глупость деспотизма».

В разговорах с этим глубоким философом, истинным другом природы и человечества, я постепенно проникся страстью к литературе и искусствам, вскоре целиком захватившей меня. Ныне ради этой страсти я охотно готов пожертвовать всеми мирскими удовольствиями, исключая только любовь к Вам, Алина. Да, да, разве человек, испытав эту радость, сможет от нее когда-нибудь отказаться? Точно так же и тот, кто при взгляде на Алину не воспылает любовью, более недостоин называться человеком, ведь он, оставаясь равнодушным к Вашему очарованию, позорно унижает человеческую природу.

Между тем Детервиль в своих письмах не сообщал почти ничего нового. О дуэли не говорили, однако мое продолжительное отсутствие вызывало всеобщее изумление, многие позволяли себе строить весьма нелепые предположения, а некоторые не брезговали и гнусной клеветой. Детервиль узнал о том, что служебные дела мои совершенно расстроились, а рота моя почта наверняка будет передана другому офицеру, но все же мой друг с горячностью убеждал меня не покидать временное убежище. Я всеми силами старался предотвратить отставку: в письме к военному министру в качестве причины своей длительной заграничной поездки я указывал надежды на скорое получение весьма значительного наследства.

Однако мои упования на его снисходительность оказались тщетны: на мое место был назначен другой офицер.

Итак, дорогая Алина, теперь Вы узнали, почему мне приходится прозябать в безвестности и бедности, породивших упреки, которые господин де Бламон высказал в мой адрес. Хотя я и вынужден их принять, упреки эти незаслуженные и крайне несправедливые: президент и не подозревает об истинных причинах такого состояния моих дел. Неужели же ко всем моим несчастьям добавится и то, что я лишусь Вашего уважения или уважения Вашего отца? Надеюсь, что я сохраню, по крайней мере, первое.

Когда истекли два года моего добровольного изгнания, я посчитал возможным снова посетить свои земли и отправился в Лангедок. Но, увы, что же я там увидал! Развалившиеся дома, нарушения моих прав на владение, запущенные поля, фермы без арендаторов — короче говоря, повсюду царили беспорядок, нищета и полнейшее расстройство. С четырех поместий, в прежние времена ежегодно дававших по пятьдесят тысяч ливров ренты каждое, мне с величайшими усилиями удалось собрать две тысячи экю. Тем не менее пришлось удовольствоваться малым, и я, наконец, осмелился появиться в обществе. Я приехал в Париж без малейшего риска, ибо с каждым днем становилось все более очевидно, что за дуэль я не понесу никакого наказания. Однако эта ужасная катастрофа изменила всю мою жизнь, и сердце мое при мыслях об этом всякий раз истекает кровью. К тому же должность моя была для меня потеряна, земли лежали в запустении… Друзья разбежались прочь… О, как же я несчастен! Неужели после стольких ударов судьбы я еще осмеливаюсь домогаться моей обожаемой богини?.. Алина, лучше забудьте обо мне, оставьте меня, презирайте… Отныне считайте Валькура наглецом, недостойным обращаться к любимой с теми мольбами, какими он осмелился осквернить Ваш слух. Но если Вы вдруг пожелаете протянуть мне руку помощи, если Вы ответите хоть какой-то взаимностью на чувство, иссушающее мою душу, то прошу, не судите о моей страсти по ошибкам молодости и не бойтесь столкнуться с непостоянством в сердце, горящем пламенем искренней любви. Перестать любить Вас так же невозможно, как и нельзя было не дать зародиться этой страсти; моя душа переполнена воспоминаниями о Вашем чарующем облике, и ей не дано уже от них освободиться… Меня скорее тысячу раз лишат жизни, нежели заставят отказаться от любви к Алине. Жду Вашего решения и надеюсь на прощение…

Алина, Алина, милосердие Ваше значит для меня все.