Цивилизация. Альфонс

Глава 15

Дальше все происходило словно в тумане…

Я сделал это. Старик не сопротивлялся и в первый миг мне показалось, что нож плавно скользнул в кучу сухого песка и, так и не зацепившись ни за что, прошел её…

Мирос что-то говорил, хлопал своих и чужих ормов по плечу, и явно был довольный. Я не слышал его. Я слышал лишь тихий звон в ушах и чувствовал, словно во мне только что что-то умерло. Меня усадили на варга, воткнули в руку поводья. Я даже не видел, кто помогал мне, действовал на автомате.

Варга хлестнули, и он подался вперед, понес меня вместе со всей этой ликующей ордой в понятном направлении. Ветер свистел в ушах, передо мной мелькали спины всадников. Они кричали, пели, ликовали, но ни один из этих звуков не достигал моего сознания, не давал ощущения сопричастности. Я был как призрак, наблюдающий за чужим праздником.

В какой-то момент мы остановились. Я долго сидел на спине своего «коня», всё ещё не до конца понимая, что я сделал…

— Помогите ему, — донёсся до меня снисходительный голос Мироса.

Моего варга повели к остальному «стаду», мне помогли спешиться, а затем, повели к одному из костров. Там уже был накрыта поляна. Мирос усадил меня рядом с собой. Он пытался что-то сказать, поднять тост за храбрость воинов в борьбе с чужими, плохими духами, но я лишь молча смотрел на него пустыми глазами.

В горло ни кусок не лез. Даже вода не утоляла жажду, а скользило в горло не смачивая его. Я ощущал, как чужая радость давит на меня. Каждый взрыв смеха, каждое поздравление вызывало лишь острое раздражение. Я понимал, что должен радоваться, наравне со всеми должен праздновать, но не мог. Не хотел.

А затем я услышал:

— За душу моего племянника Торна!

Я и не сразу понял смысл сказанного. Повернулся к Миросу, а тот сидел с поднятой походной «флягой» и пялился в небо. И лишь когда другие ормы повторили его слова, до меня вдруг дошло:

«Так вот почему именно Торн ходил и ссал всем в уши на счёт того, что деревня Миго — рассадник скверны? Торн — племянник Мироса. Его правая рука, так сказать…»

Мне не было жаль этого говнюка. Я помнил выражение его лица, когда он резал беззащитных людей!

Ночь тянулась мучительно долго. Я сидел, как каменный, среди всеобщего веселья, чувствуя себя одиноким и потерянным. В какой-то момент меня перестали доставать своим празднованием. Кто-то из наших ормов увел меня от костра, затем помог разложиться.

Там, в темноте, поодаль от общего шума, в одиночестве, я наконец дал волю своим чувствам. Слезы жгли щеки, горло сдавливало от рыданий, но я не издавал ни звука, давя в горле вой. Мне было плохо не только от осознания, что чужая интрига оборвала столько невинных жизней, но и оттого, что сегодня, когда я держал в руках окровавленный нож, во мне что-то умерло. Что-то, что уже никогда нельзя будет вернуть.

Возвращение в родную деревню было похоже на сюрреалистический сон. Местные жители, узнав о приближении армии, высыпали за околицу. Они приветствовали нас как вестников скорого освобождения леса от вархаров. Женщины плакали от радости, обнимая своих вернувшихся мужей. Дети, словно стайка воробьев, носились вокруг, пытаясь дотронуться до оружия и морд варгов.

Картина всеобщего ликования резко контрастировала с тем, что я видел несколько дней назад. Там — обугленные развалины и запах паленого мяса и смерти, здесь — светлые радостные лица и искренняя благодарность. Там — отчаяние и ужас, здесь — надежда и возрождение. Я чувствовал себя максимально дерьмово… глядел на лица встречающих и не мог избавиться от чувства вины. Я тоже был частью силы, которая разрушила мирную деревню.

Мирос остановился возле женщины с двумя маленькими детьми, вцепившимися в её штаны, как репейник. Она смотрела на Походного вождя снизу-вверх, с таким непонятным выражением лица… то ли она презирала его, то ли…

Когда Мирос заговорил, склонившись, её лицо начало меняться. Сначала она округлила глаза, затем, приложила руки к губам, а затем внезапно разразилась рыданиями. Слёзы градом катились по её щекам, она что-то кричала, бессвязно и надрывно, но в этих криках отчётливо слышалось имя:

— Торн! Мой Торн… ты обещал!

Дети, испуганные её истерикой, прижались к ней ещё сильнее и тоже заплакали, вторя её горю.

Походный вождь что-то говорил женщине, видимо успокаивая иди обещая, но слова тонули в её безутешном плаче. Он достал из-за пазухи небольшой, аккуратно свернутый узел. Я не мог разглядеть, что там, но по тому, как женщина приняла его, прижав к груди, понял — это что-то личное, принадлежавшее Торну. Мирос отвернулся от семьи и поехал в мою сторону, поглядывая по сторонам.

Я спешился с варга, и мужик, которого я знал в лицо, забирая у меня поводья, сказал:

— Шаман велел тебе сразу идти домой. Айя ждёт тебя там, — он повёл зверя куда-то к конюшням, а я заметил, что Мирос смотрит на меня.

Остановившись в трёх метрах от меня, орм подозвал одного из наших воинов, кто не ездил с нами по деревням и кивнул в сторону новобранцев:

— Расположи их у частокола. Пускай отдыхают. Вечером — общий сбор, — затем он обернулся ко мне: — Ты. Со мной.

Я молча последовал за Миросом, стараясь не смотреть на ликующие лица жителей. Наконец, показалась знакомая крыша моего дома, вскоре и сама постройка рядом с которой стояли мои рабы — Харун и Лили.

Харун, увидев меня, расплылся в улыбке, но, заметив моё состояние и суровое лицо Мироса, тут же осекся. Лили, как всегда, опустила глаза, стараясь не привлекать внимания.

Жена выскочила из дома, едва завидев меня, бросилась на шею, обвила руками, зарылась лицом в пончо. Я почувствовал тепло её касаний, запах волос, и на мгновение отпустил от себя мрак последних дней.

Она целовала меня в щеки, в губы, что-то шептала о том, как сильно скучала, как боялась. Но даже в этом объятии, в этом моменте долгожданного возвращения, я не мог избавиться от тягостного чувства вины. Я видел ее радость, ее облегчение, и понимал, что не заслуживаю их.

Я — убийца… теперь, я — убийца. Даже не воин, который берёт чужую жизнь в бою.

Почувствовав на себе пристальный взгляд, я оторвался от жены и обернулся к Миросу. Его лицо изменилось. В глазах плескалось какое-то смутное желание, смешанное с нерешительностью.

Я взял Айю за руку, прижал к себе и, не отрывая взгляда от Мироса, повел ее в дом. Он застыл у порога, словно не решаясь переступить черту. Я вспомнил, что это не только дом шамана, но и мой дом тоже. Может, ему действительно нужно разрешение войти? Какое мне дело до его правил и суеверий? Но сейчас не время для конфликтов.

— Проходи, Мирос, — сказал я, стараясь сохранять нейтральный тон.

Он кивнул и переступил порог.

Дом встретил меня привычным теплом очага и запахом трав. Жена, все еще не отпускавшая мою руку, застыла посреди кухни, где у очага восседал Заргас. Мирос остановился за моей спиной и в этот миг, старик, не поворачивая головы, произнес хриплым голосом:

— Айя, оставь нас.

Она вздрогнула, но не возразила, лишь крепче сжала мою руку, словно прощаясь, и тихим шепотом произнесла:

— Я буду ждать тебя.

И, опустив голову, вышла из дома.

— Пройди, Мирос и ты, Макс.

Походный вождь, помедлив секунду, приблизился к очагу и опустился на одно колено перед старым шаманом. Я же шагнул за спину к Миросу, глядя на Заргаса с какой-то внутренней тревогой. Что-то подсказывало мне, что этот разговор будет непростым.

— Говори, Мирос, — произнес старик, не отрывая взгляда от огня. — Я чувствую смрад смерти на тебе. И горечь в душе моего ученика. Расскажи мне, что произошло.

Мирос начал свой рассказ тихим, ровным голосом. Он говорил о нашей «дипломатической» поездке во всех подробностях. О том, что шаман деревни Миго обвинил нас в том, что мы и есть — скверна. О том, как легко дались переговоры с другими шаманами. И конечно, похвастался тем, что мы взяли с собой целую ораву чужих ормов. Не забыл, так же, упомянуть, как горела деревня Миго.

Походный вождь умолк, ожидая реакции Заргаса. Старый шаман продолжал молча смотреть на огонь, словно не слышал ни слова. В комнате повисла напряженная тишина, нарушаемая лишь потрескиванием дров в очаге. А я… я просто охреневал. С какой лёгкостью Мирос обо всём рассказывал. Как будто убить мирных жителей деревни для него — раз плюнуть.

Да почему, как будто? Ему легко далось это решение. Обиженка сраная — не понравился отказ и решил всех кончить! Но надо отдать ему должное: он не соврал, когда рассказывал, не приукрасил ничего…

Наконец, Заргас медленно поднял голову и посмотрел прямо на Мироса.

— Миго… — прохрипел он. — Самое место во Тьме. Ты правильно поступил, что уничтожил эту грязь.

Эти слова словно ударили меня обухом по голове. Я не мог поверить своим ушам. Как? Как Заргас мог так говорить⁈

Мирос, казалось, был доволен услышанным. Он вскинул голову и гордо выпрямился.

— Все сделано так, как ты велел, шаман, — произнес он с торжествующей улыбкой. — Неугодные сразу погибли, остальные — слабы. И когда мы разберемся с вархарами…

До слуха донеслись эти слова, медленно упали в сознание, а в моей голове неторопливо, со скрипом начала строиться логическая цепочка…

Разобраться с вархарами? Что-то тут не сходится. А что, если… вархары тоже лишь часть плана⁈

И тут всё встало на свои места!

Заргас вовсе не заботится о благополучии чужих деревень или безопасности леса! Для него это всего лишь игра, способ укрепить свою власть, расширить влияние и, возможно, отомстить за какие-то старые обиды! Су-у-ука!!!

Вархары — всего лишь предлог для начала большой игры! А чужие ормы — пушечное мясо, расходный материал, смерть которых позволит ослабить защиту других поселений. И после того, как мы уничтожим монстров, Мирос поведёт нашу армию в те места, где нам дали воинов…

В голове проносились обрывки фраз, догадки, складываясь в слишком очевидную, теперь, картину.

«Неугодные сразу погибли, остальные — слабы. О не просто знал заранее! Он это все и придумал!».

Заргас не просто уничтожил деревню Миго, он провел жесткий отбор. Сильные и непокорные умерли, слабые останутся жить, чтобы стать рабами. И эта участь ждет каждую деревню, которая осмелится не покориться его воле. Рабы, скот, земли — все это станет его добычей. Он превратит деревни, в которых я побывал, в руины, а людей — в бессловесных рабов. Су-у-ука!

В груди поднималась волна ярости, смешанная с отвращением. Как я мог быть таким слепым⁈

Мирос прервал мои размышления:

— Шаман, — обратился он к Заргасу, — шамана деревни Миго убил твой ученик, Макс. Он не дрогнул, не проявил слабости. Он выполнил то, что должен был.

Заргас медленно повернул голову в мою сторону. Его взгляд, прежде тяжелый и мрачный, сейчас казался одобряющим. Уголки губ тронула слабая улыбка.

— Я горжусь тобой, ученик, — произнес он, словно пробуя каждое слово на вкус. — Ты сделал то, что должен был!

Внутри меня все кипело. Ярость, отвращение, осознание собственной слепоты — все это бурлило, грозя вырваться наружу. Но внешне я оставался невозмутимым. Маска равнодушия приросла ко мне. Я понимал, что сейчас не время показывать свои истинные чувства.

Я немного поклонился Заргасу, стараясь изобразить должное почтение.

— Я лишь исполнил волю духов, учитель, — ответил я ровным голосом.

Заргас издал тихий, хриплый смешок.

— Ты далеко пойдешь, Макс. Очень далеко! Теперь, — продолжил Заргас, переводя взгляд на Мироса, — нам следует решить, когда нападём. Охотники вернулись сегодня утром. Они обнаружили логова вархаров.

— Когда выступаем? — спросил Мирос.

Заргас на мгновение задумался, глядя на пляшущие языки пламени. Тишина в комнате стала почти осязаемой. Даже потрескивание дров казалось слишком громким.

— Завтра на рассвете, — наконец произнес старик, — Соберем всех новых воинов у ворот. Нашу армию отправим следом, но позже.

Мне даже не нужно было слушать его дальше, чтобы понять — почему наша армия пойдёт следом. Чтобы прийти под конец битвы и добить раненых, как ормов, так и вархаров. Слишком очевидно.

Мирос снова кивнул, соглашаясь с каждым словом Заргаса. Он словно забыл о моем присутствии, полностью погрузившись в предстоящую войну. Я же, по-прежнему стоял у него за спиной, молча слушая их разговор. Каждое слово старика, каждое движение Мироса вызывали во мне лишь отвращение.

— Ты останешься здесь, Макс, — вдруг произнес Заргас, закончив беседу с Миросом о предстоящем, — Я вижу твоё желание…

«Да что ты несёшь, старый придурок? Нахер мне на всё это смотреть?»

— … вижу твою жажду крови. Но, ты — мой ученик, а не воин! Всему своё время.

Я почувствовал, как кровь приливает к лицу. Он думает, как будто манипулирует мною. Ха! Я понял гораздо больше, чем ты думаешь!

— Как скажешь, учитель, — ответил я ровным голосом, стараясь скрыть свою ярость.

Заргас удовлетворенно кивнул, довольный моим ответом. Он не заметил ни капли сомнения в моем голосе, ни тени лжи в моем взгляде. Он был уверен в своей власти надо мной, в своей способности управлять моей жизнью. И это было его главной ошибкой.

— Свободен, Мирос, — произнес Заргас, отпуская походного вождя. — Иди и готовь своих воинов. Завтра нас ждет тяжелый день.

Мирос поднялся с колен, поклонился Заргасу и вышел из кухни.

— Ты тоже можешь идти, Макс, — произнес Заргас, не глядя на меня. — Отдохни.

Я продолжал стоять, словно окаменев, не в силах сдвинуться с места. Слова Заргаса звучали в голове, как навязчивая мелодия, от которой невозможно избавиться. Ярость, отвращение, осознание собственной ничтожности и тцупости — все это скручивалось в тугой узел где-то в глубине души.

— Учи…тель? — нерешительно пробормотал я, стараясь, чтобы голос звучал как можно более ровно. — Могу ли я… взять свой инструмент? Просто… поиграть немного. Для себя, для Айи…

Заргас немного помолчал, словно обдумывая мою просьбу.

— Инструмент? — переспросил он, медленно поворачивая ко мне голову. — Да, можешь. Музыка успокаивает душу. Она нужна тебе сейчас.

Старик медленно поднялся с места и как-то тяжеловато сделал первый шаг. То ли ноги отсидел, то ли болен чем… Я молча наблюдал за ним, стараясь скрыть бушующие внутри меня эмоции. Он шел медленно, я следовал за ним на некотором расстоянии, не произнося ни слова. Наконец, мы оказались у двери в его комнату.

Шаман остановился молча открыл дверь и скрылся в комнате. Я ждал, не двигаясь с места, пока он искал то, что принадлежало мне. Минуты тянулись мучительно медленно. Тишину прерывало лишь его негромкое бормотание. Наконец, дверь снова отворилась, и старик вышел, протягивая мне мой инструмент.

— Возьми, — произнес он хриплым голосом. — Играй. Пусть музыка утешит тебя.

Я молча принял гитару, слегка поклонившись в знак благодарности. Заргас кивнул и скрылся в своей комнате, оставив меня наедине со своими мыслями. Я сжал инструмент в руках, чувствуя под пальцами гладкую, отполированную деревом поверхность.

Я тихо вошел в комнату и прикрыл за собой дверь. Айя, не отрываясь, смотрела на свое отражение в тусклой металлической пластине. Я прошел к кровати и опустился на самый край, чувствуя, как дрожат колени. Гитара в руках казалась чужой и неподъемной. Некоторое время я просто сидел, вглядываясь в пустоту и стараясь унять бешеное сердцебиение.

Дрожащими пальцами я коснулся струн. Они отозвались тихим, почти неслышным стоном. Мне хотелось сорвать их, разбить инструмент о стену, выкрикнуть все, что накопилось внутри. Но я сдержался. Знал, что сейчас это было бы глупостью. Нужно было время, чтобы все обдумать, собраться с мыслями и решить, что делать дальше.

Айя оторвалась от своего занятия и посмотрела на меня. В ее взгляде я увидел тревогу и невысказанный вопрос. Она чувствовала мое состояние, понимала, что произошло что-то важное. Но молчала, ждала, когда я сам решусь заговорить. За это я был ей особенно благодарен.

Я поднял взгляд на нее и попытался улыбнуться. Получилось, наверное, жалко и неубедительно. Потом снова опустил глаза на гитару. Надо было что-то делать.

Медленно, стараясь не дрожать, я перебирал струны, подбирая тихий, успокаивающий мотив. Получалось сначала, хреново. Пальцы задубели, настроение было — дерьмовым, собраться… было слишком тяжело. Но я собрался.

Вскоре, заиграло нечто, похожее на простую мелодию. Кривоватую, фальшивую, но мелодию…

Эх, была бы возможность восстанавливать свои навыки каждый день…