Цивилизация. Альфонс

Глава 24

Я проснулся от того, что в пузырь, заменяющий окно, бил луч света. Он резал глаза даже сквозь сомкнутые веки, заставляя морщиться. Сон отступил мгновенно, без привычной тяжести и нежелания открываться миру. Тело ныло, но это была уже знакомая фоновая боль уставших мышц, а не всепоглощающая ломота вчерашнего дня. Я полежал ещё мгновение, прислушиваясь к себе. Голова была пуста и ясна, нос чуял запах дыма из очага и… жареного мяса.

Айи рядом не было. На её месте лежала аккуратно свёрнутая овчина. Я встал, потянулся, заломив руки за спину, и услышал хруст в плечах. Выпил воды из кувшина, заботливо оставленного женой, оделся и вышел на кухню.

Лёгкий дымок из очага стелился под потолком, а Айя, стоя спиной, мешала что-то в горшке. Старика-шамана здесь не было.

Я подошёл к очагу. Жена обернулась, и на её лице мелькнуло что-то вроде облегчения.

— Ты проспал долго. Солнце уже высоко.

— И тебе доброе утро, — я от души чмокнул её в щеку, не забывая при этом пожамкать её задницу. — Отец твой где?

— Отец ушёл на рассвете, — сказала Айя, отвернувшись к очагу. — Сказал, что ему нужно уединение для подготовки. Сегодня начнём готовить площадку для обряда. Вечером всё начнётся.

Я уселся за стол и дождался, когда она поставит передо мной миску с кашей

Каша была густой, с кусочками мяса и кореньями. Я ел медленно, чувствуя, как тепло разливается по телу. Айя присела рядом, но не ела, а лишь смотрела на меня внимательным изучающим взглядом.

— Ты сегодня другой, — наконец, произнесла она тихо. — Спокойный.

— Выспался, — пожал я плечами, но она покачала головой.

Она фыркнула, но взгляд не стал менее пристальным.

— Отец говорил, что иногда после… после победы над вахрахом… люди меняются. Их душа требует очищения, потому что у древних зверей очень сильные…

«Боже, ну только ты этот бред не начинай, — я нахмурился и демонстративно надул щеки, шумно выдыхая воздух. — Хотя чего это я⁈ Тебе папа скажет: духи велели забраться на гору и спрыгнуть вниз, — ты это и сделаешь… да и вообще — пошёл-ка твой отец на все три буквы! Заколебал со своей бредятиной».

— … сильные духи, — закончила она, не обращая внимания на мою немую сценку. — И душа требует покоя…

Я глотнул кашу, давясь не столько едой, сколько потоком мыслей.

«Покой. Ага. Моя душа сейчас требует спокойно приложить этот деревянный черпак ко лбу того, кто придумал все эти обряды. Но нельзя. Жена обидится».

Внешне я лишь благоразумно крякнул и потянулся за хлебом.

Айя встала и принялась собирать со стола пустую посуду. Движения её были резковаты, угловаты: знак, что она замечает моё настроение, но говорить об этом не станет. Мы почти научились понимать друг друга без лишних слов. В избе стало тихо, лишь потрескивали дрова в очаге. Я допил последний глоток воды и поднялся.

— Интересно, — неожиданно произнесла она, больше глядя в стол, чем на меня, — а когда остальные вернутся?

Вопрос повис в воздухе. Я замер в полусогнутом положении.

«Остальные…»

Она не про охотников, не про сборщиков ягод. Она про них. Про ормов. Про тех, кто в данный момент вырезал не одну деревню. А может, уже и возвращаются обратно… Кстати, а какого, собственно говоря, хрена я вообще встретил вахраха? Наша же гоп-стоп компания, вооружённая клинками и «духами», должна была зачистить лес⁈ Кто-то же говорил, мол, логово нашли! Хотя в смысле — кто-то? Шаман и говорил! Или он обманул⁈ Но эти вопросы я оставил при себе. Ответил просто:

— Скоро, — хрипло ответил я, глядя на пламя в очаге. — Духи сказали, они вернутся с большой победой.

«На! Закинул монетку в твою головушку! Считай, я тоже говорящий с духами! А ведь и вправду, они вернутся с „благой“ вестью. Должны, по крайней мере».

Айя кивнула, словно мой уклончивый ответ был именно тем, что она ожидала услышать. Она всё понимала.

— После обряда, — сказала она уже деловито, — нужно будет раздать мясо. Ты должен будешь сказать слово. Все будут ждать. И насчёт шкуры… Мастер по кожам уже ждёт твоего решения. И кости… Отец говорил, что из рёбер можно сделать хорошие обереги для домов. Но часть, самую крепкую, лучше сохранить для оружия.

Я сел обратно на скамью, слушая её.

— Может быть, стоит сделать из зубов… — я не знал на местном слово «ожерелье» и потому просто чиркнул себя пальцем по шее.

— Да! Так и сделаем! Я попрошу отца, и он…

— Не нужно. Я попрошу духов о помощи и сам заговорю этот оберег…

Вечер наступил незаметно. После дневного сна — а духи якобы велели мне сегодня отдыхать — я вышел из дома. Площадка перед нашим жилищем преобразилась: землю тщательно утоптали, а в центре пылало настоящее кострище — высоченное, жадно лижущее языками пламени сгущавшийся сумрак. Вокруг огня на вбитых в землю рогатинах темнели внушительные куски мяса. Они уже покрылись блестящей потрескавшейся корочкой, и жир, падая в огонь, с шипением вздымал короткие всполохи. Запах был просто волшебным!

Люди собирались без спешки, молча. Не было ни смеха детей, ни суетни. Пришли только взрослые: мужчины и женщины без своих рабов. Они рассаживались на принесённых колодах и шкурах, образуя неровный круг. Их взгляды то и дело скользили по мне. А я… просто смотрел на площадку.

Столы, сколоченные на скорую руку, ломились от немудрёной снеди: горы лепёшек, корзины с отварными кореньями, глиняные миски с чем-то белым, похожим на творог, и высокие кувшины.

Я стоял на пороге, чувствуя, как тяжесть их ожидания наваливается мне на плечи. Айя появилась неожиданно. Она молча протянула мне большую глиняную чашу. Прям здоровущую! Литра на три, не меньше. Внутри плескался тёмный густой напиток, пахнущий дымом и горькими травами.

— Ты, — негромко сказала она, — должен сказать слово о духах. О защите. И испить это, разделив с собравшимися мужьями!

«Сказать слово. О духах. Ага, — подумал я, принимая чашу. Её вес чуть не вывихнул мне запястье. — Ну конечно. Я, который вчера едва вахраха от себя отбил, а сегодня уже эксперт по духовным вопросам, должен придумать тост⁈ Отлично! Просто великолепно!»

Я глянул на содержимое чаши. Напиток был тёмным, как совесть шамана, и в нём плавало нечто, напоминавшее то ли корень, то ли высушенную мысль о предстоящем вранье. Запах обещал, что после первого же глотка мои внутренности сами начнут проводить обряды очищения.

«Ну, хоть бы не перевело сразу в духи, — мелькнула опасливая мысль. — А то скажу слово, а потом начну с огнём беседовать или жене врага признаваться в любви».

Айя ткнула меня локтем в бок, и я шагнул в круг света от костра. Тишина стала такой густой, что, кажется, можно было её резать тем же черпаком, который я утром со всей дури мысленно прикладывал ко лбу изобретателя обрядов. Все взоры упёрлись в меня. Я поднял чашу, чувствуя себя полным идиотом с тремя литрами непонятной жижи в руках.

«А что я скажу⁈ Типа… духи… сегодня… сыты? И мы будем сыты!»

Прекрасно понимая, что за такой бред меня прямо здесь яиц могут лишить, решил обойтись без юмора. В ту минуту, когда тишина стала абсолютной, слышен был только треск поленьев и шипение жира, я громко объявил:

— Духи, защищающие меня, приняли поверженного вахраха в жертву, — голос прозвучал хрипло, но громко, разносясь по затихшей поляне. — Отныне они будут защищать нас от злых духов, от скверны и от врага! Но эта победа — не моя. Она наша общая. И сегодня духи видят силу всего нашего народа. Они будут оберегать наши дома, пока мы помним: наша сила — в единстве. Так выпьем же…

«Выпьем за любовь, та-та-та… — запел про себя. — Как блестят сейчас твои глаза…»

Я отпил и передал чашу ближайшему мужику. Тот, не сводя с меня глаз, отпил глубоко и протянул дальше по кругу. Ритуал был запущен. В воздухе что-то дрогнуло, напряжение начало медленно таять, сменяясь почти осязаемой общностью, неким дружелюбем, возникшим в воздухе.

Чаша пошла по кругу, и я, стараясь сохранять на лице выражение мудрой сосредоточенности, наблюдал за тем, как каждый мужчина, принимая её, сначала смотрел на меня, а затем делал большой глоток. Внутри всё сжималось от смеха и неловкости одновременно.

«А ведь они верят. Смотрят так честно. Этот, с лицом, как будто только-только соседа удавил, — он же с одного удара меня на небеса отправит, а сейчас пьёт, слушает мою бредятину и смотрит на меня почти с обожанием… Охереть! Просто охереть. Этот старый наркоша явно изощрялся как мог! Скажет, что в твоём доме завёлся злобный дух немытых носков, — и вот ты уже скачешь вокруг жилища с бубном, а вся деревня тебе сочувствует. Скажет, что твоя жена — одержима, и ты её с радостью отдашь под его стручок, чтобы он вытрахал из неё злого духа… Власть абсолютная. И главное — никакой ответственности! Не сошлось? Духи передумали. Непонятно? Ты слишком мелок, чтобы понять великую мудрость духов. Гениальная, млять, система!»

Стоило мне только подумать про старика, как тот появился. Он возник из темноты за кругом света, и испившие из моей чаши люди разом повернули к нему головы. На нём была длинная меховая накидка, утыканная птичьими перьями и костяными подвесками, а лицо испещрено сложными узорами из сажи и охры. В руках он держал посох с нанизанными на него позвонками — при каждом шаге они издавали сухой мерзкий стук.

Он обошёл костер трижды по часовой стрелке, выкрикивая что-то хриплое и гортанное.

Посох шамана стучал по утоптанной земле в такт его гортанным выкрикам. Каждый позвонок на нём казался мне отдельным счетом за враньё. Мне казалось, что он говорит что-то типа: «Вот, смотрите, это — от того, кому я обещал богатый урожай, а потом град побил все посевы. А этот — от женщины, у которой муж умер, так я сказал, что её дурной глаз прогнал его дух в царство мрака. А вон тот, побольше, — от парня, который после моего „обряда мужества“ полез на медведя с рогатиной. Классная коллекция, правда? Сувениры от лохов».

Он завершил круг и резко остановился прямо передо мной. От него пахло дымом, потом и чем-то кислым, будто забродившими грибами. В воцарившейся тишине было слышно, как шипит жир.

— Дух Вахраха не ушёл! — проскрежетал он, и по кругу прошёл сдавленный вздох. — Он цепляется к победителю! Я вижу его тень! Она мечется между огнём и твоей спиной!

«Ага, мечется, — мысленно парировал я. — И, наверное, вопит: „Верни мой жир, жулик! Я его триста лет копил!“»

Я стоял не двигаясь, чувствуя, как у меня затекают руки. Главное сейчас — не дёрнуться. Не дать ему повода крикнуть: «Вот! Тень дёрнула его!»

А в идеале — прямо сейчас от души влепить ему кулаком в морду. Сломать нос, оторвать хер и скормить ему же самому. Это что же ты, ублюдок старый, себе надумал? Обвинишь меня в том, что я одержим? Ты… смотри мне… я за себя не ручаюсь!

Шаман вдруг рванулся в пляс, завывая и тряся посохом. Перья на его накидке трепетали, костяшки гремели, а он ритмично выписывал ногами такие замысловатые кренделя, что я невольно зауважал его выносливость.

«Вот это кардио! С таким темпом он и правда до ста лет проживет, если, конечно, какой-нибудь „одержимый злым духом“ муж не приложет ему тем же посохом по башке».

Пляска длилась минут двадцать, после чего он замер, тяжело дыша, и вытянул костлявую руку в мою сторону:

— Он требует ещё одну жертву! Не мяса… а слова! — прошипел шаман. — Победитель должен назвать истинную причину своей победы! Дух хочет слышать правду! Иначе… он войдёт в круг и останется с нами навсегда!

Я почувствовал, как взгляд шамана впивается в меня, холодный и цепкий, как коготь. Он ждал. Ждал паники, запинки, пустого взгляда. Ждал, чтобы крикнуть: «Видите! Он пуст! Его язык скован духом вахраха!»

Я медленно перевёл дух, заставив себя расслабить плечи.

Вокруг снова зашептались. Я видел, как Айя, стоявшая у края света, напряглась. От меня ждали не просто слов о духах. От меня ждали исповеди. И я вдруг понял, какую ловушку он мне поставил. Если я начну нести околесицу про духа-помощника, он объявит это ложью и начнет «изгонять» уже меня.

Мысленно я послал шамана куда подальше вместе с его коллекцией позвонков. А потом сделал шаг вперёд, к самому костру. Жар опалил лицо.

— Дух Вахраха был силён, — сказал я, и мой голос прозвучал тише, но как-то плотнее, утопая в треске пламени. — Но он ушёл!

Я не кричал, не боролся с шаманом. Я просто констатировал.

— Он ушёл сразу, когда я омыл себя! Когда стёр со своей кожи его кровь и слизь. Когда искупал свою душу! Сила древней души вахраха — в гнили, в темноте, в забытых страхах. Я просто смыл его с себя, используя мыло, которое заговорил и в которое положил нужные травы! И он не смог зацепиться!

Тишина повисла тяжёлой звенящей пеленой. Шаман замер, его вытянутая рука дрогнула. Он ждал вызова, борьбы, страха — чего угодно, но не этой странной тихой уверенности. Это было вне его ритуалов, вне его понятий. Это была не правда о тотемах и не ложь о духах. Это было что-то иное.

— Ты… говоришь пустые слова! — заскрежетал он, но в его голосе уже не было всесокрушающей власти, а лишь злоба старого актёра, у которого сорвали кульминацию сцены. — Дух требует жертвы!

— Он уже получил её, — я всё так же спокойно смотрел на него поверх костра. — Он получил понимание. А больше ему от меня ничего не нужно. Скажи, Заргас, Говорящий с духами, какие тёмные души толкают тебя ко лжи⁈

Я видел, как по кругу пошли недоумённые взгляды. Люди смотрели то на шамана, то на меня, пытаясь понять, чья правда весомее. Шаман продолжал стоять с протянутой рукой, но его поза теряла силу, превращаясь просто в старую, усталую фигуру в гротескном уборе. Магия страха, которой он опутал всех, дала трещину. И в эту трещину хлынуло что-то другое: пусть ещё не вера в мои слова, но зато — сомнения в его. Ритуал был непоправимо испорчен, потому что я отказался играть по его правилам, шагнув в ту сторону, где его посох и позвонки были бессильны.

Шаман медленно опустил руку. Его пальцы сжались в кулак, костяшки побелели. Он больше не смотрел на меня — его взгляд скользил по лицам вокруг, выискивая слабину, пробегая по глазам, в которых уже не горела прежняя уверенная покорность. Он видел ту самую трещину. Слышал, как под ногами уходит почва его власти. От этого его ярость стала слепой и потому ещё более опасной.

И тут… когда я ожидал новой атаки, включилась моя жена!

Она не кричала, не выходила в круг. Она просто сказала, громко и чётко:

— Мой муж победил вахраха. Он стоит здесь, целый. Он разделил с нами кровь и соль. Его слова — слова одного из нас. Его вера и его защита — сильны!

Для шамана слова дочери были ударом ниже пояса, ударом оттуда, откуда старик не ждал. И это изменило всё.

Шёпот снова пробежал по людям, но в нём уже слышалось не тревожное перешёптывание, а глухое одобрительное ворчание. Не стоит забывать, что запах от мяса стоял одуряющий, и это было добытое мной мясо! Всё же стол местных, особенно тех, кто был беден, мясо украшало очень редко. Как правило — по большим праздникам, когда ормы делились с ними своей добычей. А такие щедрые жесты с их стороны бывали редко.

Шаман отшатнулся, будто от пощёчины. Его ритуальная брехня сейчас не работала против простой житейской логики. Люди банально хотели жрать и пусть и не перестали мгновенно почитать старика, но и отказаться от такой роскоши, как сочащиеся соком и жиром куски печёного мяса, не хотели.

Старик замер, и в его лице, казалось, на миг мелькнуло что-то, помимо злобы: растерянность, а затем холодное, почти что профессиональное любопытство. Он взвешивал. Дальнейший нажим сейчас мог обернуться против него самого: народ уже качнулся, и толкнуть его окончательно в мою сторону могла любая лишняя угроза. Он выдохнул, и из его горла вырвался не скрежет, а долгий шипящий звук, словно из него выпускали воздух.

— Дух ушёл… — прошипел он, наконец, и это прозвучало как приговор самому себе. — Но тень его будет бродить здесь, пока не растает утреннее солнце.

Это была не победа, а отступление с сохранением лица. Старый козёл был умён. Он ещё держал людей в страхе, ещё диктовал свои правила, но его всемогущая власть над умами дала еле заметную трещину. И расширять эту трещину он побоялся. Старик резко развернулся, и его меховая накидка взметнулась, отбрасывая на землю причудливые тени. Через мгновение он сел за стол, глядя куда-то перед собой.

Чаша вновь пошла по кругу, но ритуал уже был другим. Взгляды, которые ловили мои глаза, стали проще: в них было меньше благоговения, но больше простого человеческого любопытства и даже одобрения. Я выдержал наезд шамана. Не рассыпался. И, кажется, в чём-то победил Заргаса. Значит, и вправду крепок не только телом, но и духом — какой бы ни был этот дух на самом деле. Айя подошла и молча встала рядом, её плечо слегка коснулось моего. Это было больше, чем слова.