Цивилизация. Альфонс

Глава 25

Пир шёл шумно и долго. Угли в костре уже рассыпались рубиновой крошкой, быстро покрываясь лёгкой сединой пепла, когда последние гости потянулись к своим домам. Шаман ушёл одним из первых, не сказав больше ни слова, и его молчаливое исчезновение было красноречивее любой угрозы. Мы с Айей остались одни среди опрокинутых чаш и объедков. Она позвала рабов и контролировала, как те молча собирали глиняную посуду, а я смотрел на небо, где не было даже звезд, но что-то слабо светилось сквозь тяжелый облачный слой. Чувство было странное — будто прошёл через узкую щель между двумя жерновами и остался цел, но вот сам воздух вокруг изменился, стал напряжённым и зыбким.

На следующий день, едва мы закончили с утренними делами, шаман собрал наш маленький семейный круг. Лицо его казалось деловитым и спокойным. Словно вчера ничего не произошло: не было ни стычки, ни мое крошечной победы.

— Сезон Мрачного Солнца клонится к концу, — начал шаман, не глядя ни на кого. Его пальцы медленно перебирали костяные амулеты на груди. — Река скоро взломает лед. Пора отправлять разведку в Каменный Город, чтобы знать, какие товары будут в цене в следующем сезоне, что брать на обмен, а что оставить. Голодные духи прошлого солнца еще не забыты, и запасы надо пополнять с умом.

Он наконец поднял глаза и обвел взглядом наш маленький круг. Его взгляд задержался на мне, но в нём не было ни вчерашней злобы, ни вызова. Лишь холодная, почти административная расчётливость.

— В город должны ехать те, кто видел наш род в походе и в бою. Кто понимает силу наших обрядов и прочность наших душ. Поэтому поедешь ты, — он кивнул в мою сторону. — С тобой двое мастеров: Борк по железу и Эрна по тканям. И старый орм Стэн с пятеркой своих учеников. Он знает дорогу и умеет говорить с чужаками, когда надо. Вы выдвинетесь через три дня, как только закончится сезон и откроется перевал.

Внутри у меня что-то ёкнуло, но не от страха. Это была та самая, знакомая по прежней жизни, смесь азарта и настороженности. Поездка в город⁈ Шанс увидеть не просто стойбище, а нечто большее, цивилизацию этого мира, пусть и каменную?

Я едва сдержал порыв тут же согласиться. Но ум работал быстрее. Почему я? Потому что я «выдержал» и теперь заслужил доверие? Не-е-ет. Это был изящный ход: убрать меня из стойбища на несколько недель. Ослабить мою, едва возникшую, связь с местными. А если Айя захочет поехать со мной? А если мы, дорвавшись до цивилизации, решим не возвращаться?

Для шамана это была бы безупречная развязка: чужак ушёл сам, без скандала, унося с собой потенциальную угрозу его авторитету. И он не потерял лицо, и проблема решилась сама собой. Вот что делает с человеком власть даже над горсткой душ — страх потерять её рождает эти витиеватые, почти куртуазные интриги. Забавно. Грустно и забавно.

Я встретился взглядом с Айей. Она всё поняла без слов. Но также я увидел твёрдый, но почти невидимый кивок.

Для меня же эта поездка — нечто неизмеримо большее, чем торговая миссия. Это первый реальный шанс вырваться за пределы мира, ограниченного лесом, рекой и волей шамана. Увидеть, как устроено общество в этом мире за пределами племенных обычаев. Узнать, есть ли где-то место для таких, как я, и для таких, как Айя, чей ум жаждет большего, чем монотонный цикл смены сезонов в одном стойбище. Это шанс понять свою ценность не в рамках спора за влияние крошечного племени дикарей, а в реальном мире, где мои странные знания — о строительстве, логике, устройстве вещей — могут оказаться либо бесполезным бредом, либо уникальным товаром. Который я смогу обменять на то, что захочу.

Я перевёл взгляд на шамана, который ждал, наблюдая за сменой эмоций на моём лице. Он, конечно, рассчитывал на внутреннюю борьбу, на протест или на наигранную благодарность. Я дал ему не это. Я медленно, обдуманно кивнул, приняв его распоряжение как данность, как сухую деловую инструкцию. Не как милость, не как испытание, а просто как следующую задачу. Это отсутствие ожидаемой реакции слегка сбило его с ритма — мелькнувшая на лице тень недоумения была мне наградой.

— Через три дня, — произнёс я ровно, подтверждая, что условия поняты.

Больше не было нужды что-либо говорить.

На следующий день, пока мы с Айей готовили снаряжение для поездки, с дальнего края деревни, со стороны ворот поднялся приглушённый, но нарастающий гул. Не тревожный — скорее устало-ликующий. Я вышел из дома и увидел, как в деревню медленно вползали люди. То были ормы Мироса, ушедшие на войну с вархарами. Они возвращались.

Они входили не строем, а растянутой, усталой змеёй. Броня на них была помята, испачкана грязью и чем-то тёмным, что уже успело засохнуть. За их спинами, скрипя полозьями, двигались четыре гружёные телеги. Их груз был накрыт тканями, но кое-где угадывались очертания металлических деталей, бочонков, свёртков ткани. Добыча.

Но вернулись не все. Глаза сами собой принялись считать мешки с провизией, свертки, а затем и лица. Их было ощутимо меньше, чем уходило. Тех самых ормов, которых они собирали по деревням. — чужаков, среди них не оказалось. Что, впрочем, было вполне ожидаемо.

Зато появились эти четыре чужие телеги, нагруженные до скрипа. Под грубыми тканями угадывалось не просто добро, а именно то, что выносится из домов. Не военные трофеи, а бытовая добыча.

Мирос, Походный Вождь, шел впереди. Его широкая физиономия сияла самодовольством, грудь была выпячена так, будто он проглотил барабан. Он явно гордился своей победой. А победой, судя по всему, был банальный и методичный грабеж.

Для меня Походный вождь выглядел конченным мудаком, эдаким главарём местных гопников, не имеющим понятия о воинской чести.

Но надо сказать, я понимал восторги местных, встречающих своего героя. Я не завидовал, но уже и не так сильно осуждал, как в начале своего появления здесь. Этот мир именно такой, и ты либо живёшь по его правилам, либо гниешь в земле. На мне самом висят два убийства ради собственной шкуры и совесть моя давно потеряла белизну. Правда, и превращаться в Мироса мне бы не хотелось. Надеюсь, для меня найдётся другой путь.

Шаман вышел навстречу, Мирос, спешившись с варга, начал свой доклад, спокойный и громкий, рассчитанный на всех жителей, чтобы все слышали про его заслуги.

В общем я узнал, что вархарам дали бой у Скал Плача. Убито было девять монстров, один сбежал. Ну…

Как сбежал? Я его убил получается…

— … из наших погибли только двое — Остан и Хорг, и двое получили раны, но должны выжить. Их привезут в других телегах, — эта часть рассказа вышла короткой и без подробностей.

В толпе негромко завыли-зарыдали женские голоса, подхваченные писком детей, но на них зашикали те, кто не хотел упустить деталей повествования Походного вождя. Так что женщины, потерявшие кормильцев, вынуждены были уйти с этого праздника жизни. То ли домой, чтобы оплакать потерю, то ли просто — подальше от всех, чтобы не портить настроение. А Мирос продолжал свою речь…

Его армия прошлась по четырём поселениям, «где зрели семена будущих врагов». Сожгли дома, взяли что ценно, остальное — запасы овощей и зерна — можно забрать попозже.

— Скоро с тыла подойдут ещё телеги, — бубнил Походный вождь, смакуя слова и наслаждаясь собственным голосом. — С рабами, шкурами и зубами варахров и тем, что не смогли увезти сразу. Добыча богатая!

Шаман слушал его, кивая с тем каменным, непроницаемым выражением, которое я уже научился читать. В этом медленной кивке ощущалось не одобрение, а констатация.

Да, так и должно было быть. Да, мир жесток. Да, ты сделал то, что требовалось. Иди, отдохни.

В его молчании не было ни капли того волнения, который, как мне казалось, должен сопровождать рассказ о выжженных деревнях и каравана с рабами. Для них это была просто… работа. Сезонный отчёт, только написанный не углём на бересте, а огнём и кровью на чужих жизнях.

Самое главное, даже Айя, вышедшая вслед за стариком, не проявила и капли сочувствия, услышав весть о смертях. Да ладно бы только Айя. Никто из местных, на кого бы я не посмотрел — не осуждали.

Для этого дикого мира произошедшее — было нормой. Обыденностью. С-с-сука!

А Мирос расходился. Его голос, хриплый от дорожной пыли и криков, гремел, перечисляя трофеи: сколько меди, сколько зерна, сколько здоровых баб для службы в хижинах или для продажи в городе. Он был похож на управляющего, докладывающего о небывалом урожае. И этот «урожай» — разграбленные дома, убитые мужчины, угнанные в рабство семьи — медленно вползал в деревню на телегах, заворачивая за частокол. Запах пришёл с ними: смесь пота, крови, страха и дыма. Не воинский дух, а вонь скотобойни и пепелища.

Внутри всё похолодело и сжалось в тугой, колкий комок. Негодование? Да, но слишком знакомое, почти книжное, будто читаешь хронику тёмных веков. Отвращение? Безусловно. Но сильнее всего была чёрная, едкая насмешка. Вот она, ваша «вера предков», ребята. Вот она, «сила рода». Не в том, чтобы строить, ковать, растить. А в том, чтобы время от времени собираться в стаю и ходить грабить соседей, которые слабее.

Самым, пожалуй, неприятным оказался момент истины: я изменился. Изменился настолько сильно, что мои благие мысли о том, как я поведу это примитивное племя к гигиене и прочим благам цивилизации, сейчас казались мне самому наивными и нелепыми.

Цивилизация? Мы тут с шаманом интригуем за влияние над «сотней душ», а он, этот увалень с лицом заплывшего мясника, просто взял и материализовал главный закон этого мира: сила есть право. И право это заключается в том, чтобы забирать чужое. И все вокруг взирали на это с одобрением. Телеги-то полные!

Я стоял и смотрел, как эту «добычу» начинают разгружать. Гул вокруг был деловой, радостный. Женщины обсуждали качество захваченной шерсти, подростки с благоговением тыкали пальцами в вмятины на доспехах воинов. Ничего не изменилось за тысячу лет. Тот же самый принцип. Сильный отнимает у слабого, а потом пирует в своём кругу, поплёвывая в сторону пепелища.

Я уже собирался уйти, чтобы не видеть, как будут выводить пленных, но Айя коснулась моего локтя. Она шагнула вперед, к кругу, где Мирос, распёрши руки, всё ещё бахвалился перед шаманом.

— Девять убитых, один сбежал, — звонко, на всю площадь, повторила Айя его слова.

Тишина упала не мгновенно, а словно сползла по толпе, гася перешёптывания. Мирос обернулся, нахмурив свои густые брови, не понимая, в чём подвох. Шаман замер, и скривился, он понимал, что сейчас будет. Удар по авторитету Мироса.

— Ты ошибся, Походный Вождь, — голос Айи привлёк каждого присутствующего. — Десятый вархар не убежал. Его убил мой муж. Один. В лесу, когда тот шёл в нашу деревню!

Мирос остолбенел. Его самодовольная физиономия совершила странный путь: от недоумения к попытке презрительной усмешки, а затем — к тёмной, медленной догадке. Он смерил меня взглядом от головы до пят, ища на мне следы той битвы, но нашел лишь спокойное, отстранённое выражение. Именно это, видимо, и вывело его из себя больше всего.

— Женские сказки, — хрипло выдавил он, но в его голосе уже не было прежней уверенности. Он посмотрел на шамана, ища поддержки или опровержения.

Старик выдержал паузу, долгую, нарочитую. Он смотрел не на Мироса, а на Айю, будто взвешивая последствия её заявления. Потом его взгляд скользнул ко мне, и в нём я увидел нечто сложное: досаду, что ситуация вышла из-под контроля, и холодное признание факта.

— Слова Айи — правда, — произнёс шаман тихо, но так, что слышно было всем на краю тишины. — Мой ученик встретил зверя у реки и одолел его. Голова трофея лежит за моим домом.

Это было всё. Ни похвалы, ни подробностей. Просто констатация, переворачивающая всю картину «славного похода». Если десятый, самый опасный, тот, что шёл по следу к их домам, был убит здесь, у порога, одним человеком — и не воином, а чужаком — то что тогда стоит победа Мироса над оставшимися девятью? Особенно если для этого понадобилась целая орда и были потеряны свои люди? Блеск его подвига тускнел на глазах, превращаясь в грубую и кровавую работу.

Мирос не сказал больше ни слова. Он лишь смотрел на меня. И в этом взгляде не было уже ни презрения, ни простого недоверия. Там поселилась мрачная, тяжёлая уверенность. Я был не просто чужак или странный ученик шамана, я стал тем, кто одним фактом своего существования украл его победу, поставил под сомнение его необходимость.

В его мире, построенном на безжалостности и праве сильного, я внезапно предстал новой, совершенно непонятной силой. Не той, что ломит строем и жжёт поля, а иной — тихой, смертоносной, пришедшей неизвестно откуда. И потому — в тысячу раз более опасной. Он кивнул, медленно, больше самому себе, чем кому-либо, развернулся и грузно зашагал прочь, расталкивая людей. Его праздник был безнадёжно испорчен.

А Айя. с одной стороны просто солнышко-лапочка, а с другой — дурында. Она как бы и вознесла мои заслуги выше Мироса: ведь я, грубо говоря, возможно спас деревню. А с другой: она только что подкинула говна на вентилятор. И Мирос, который и так на меня точил зуб, только что получил пинок под зад, камень в свой огород и больше повода злиться на меня.

Мда… мрак.

Праздник в честь возвращения воинов начался с закатом. Разожгли огромный костёр на центральной площадке, вытащили запасы какого-то напитка и вяленого мяса. Но атмосфера была уже не та, что могла бы быть. Тень моего подвига и последовавшего за ним разоблачения висела в воздухе гуще дыма.

Мирос сидел во главе одного из длинных столов, грузный и мрачный, и пил большими глотками, не участвуя в общем гуле. Его взгляд, тяжёлый и пристальный, постоянно нащупывал меня в толпе.

Я чувствовал это на своей спине — холодное, неумолимое давление. Его от желания свернуть мне шею удерживал только мой формальный статус ученика шамана и публичное признание старика. Но эта защита была хрупкой, как первый лёд. Завтра мы уезжаем. Нужно лишь пережить эту ночь.

Обряд прошёл в общих чертах, без обычных для таких случаев подробных восхвалений. Шаман, стоя у огня, произнёс короткую, сухую благодарность духам за возвращение мужей и отцов, упомянул павших как о «принятых землёй», и всё. Ни песен о подвигах, ни перечисления заслуг Мироса. Это было похоже на отчёт.

Айя же держалась рядом со мной, горделивая и прямая, будто мы стояли на балу, а не на пиру, пахнущем потом, кровью и пеплом. Её рука иногда находила мою, и я чувствовал, как она слегка дрожит — не от страха, а от адреналина, от осознания брошенного вызова. Она была счастлива, что поставила зарвавшегося вождя на место, и лишь краем мозга понимала, какую проблему содала для нас обоих.

Праздник клонился к концу. Напитки были выпиты, самые стойкие бойцы храпели, склонившись на столы, женщины потихоньку разбирали детей и уводили их в дома, рабы уносили «павших» воинов. Я уже мысленно собирался в дорогу, считая часы до утра, когда мой взгляд зацепился за движение на краю поляны.

Два верных подданных шамана — те самые безликие мужчины, что всегда находились в тени его дома, — вышли из круга света, неся в руках несколько небольших, но явно туго набитых мешков. Они шли не к нашему дому, а в сторону деревянных стен, по едва заметной тропе. Шаман, стоявший чуть поодаль, следил за ними каменным взглядом, затем медленно кивнул и растворился в темноте возле своей хижины.

Мысль о тайнике старика, которая дремала во мне с самого начала, вдруг впилась в сознание острой занозой. Это была не просто праздная любопытность. В этом мире знания — единственная валюта, дающая силу, а знание о том, где старик прячет свои настоящие сокровища, не ритуальные побрякушки, а то, что действительно ценно: редкие травы, металлы, может, драгоценности, могло стать ключом к выживанию. Или к рычагу влияния. Он отправлял меня в Город, на разведку, но сам оставался здесь, крепко держа за пазухой все свои козыри. Нет! Я должен был знать. Должен был увидеть, с чем я потом смогу сбежать!

Я сделал вид, что потягиваюсь и зеваю, аккуратно высвободив свою руку из руки Айи.

— Пойду прогуляюсь перед сном, — тихо сказал я ей. — Поговорю с духами.

Она, уставшая от напряженного дня, лишь кивнула, её лицо уже было сонным. Я неторопливо отошёл в тень за домом, замер, прислушиваясь к удаляющимся шагам тех двух людей. Сердце колотилось ровно и гулко. Риск был безумным. Если меня поймают — никакой статус ученика не спасёт. Это будет воспринято как самый страшный предательский вызов. Но что-то внутри, холодное и расчётливое, настаивало: сейчас или никогда. Пока все измотаны пиром, пока шаман, возможно, уже обкуривается в усмерть, пока Мирос допивает свою злобу в углу.

Я стянул с себя светлую рубаху, остался в тёмной безрукавке, и, слившись с глубокой тенью частокола, скользнул к опушке леса, туда, где только что исчезли двое с мешками. Тропа под ногами была протоптанной, но едва видимой в свете ущербной «луны». Я шёл, почти не дыша, каждым нервом вслушиваясь в ночь, понимая, что точка невозврата уже где-то позади…