Цивилизация. Альфонс

Глава 23

Ночной путь по дороге был страшно медленным и выматывающим. Вернулись мы в деревню уже хорошо после рассвета, потому что надорвавшийся тянуть тележку ишак устроил «забастовку», и, поскольку справиться с ним не смогли, а тащить на себе эту тяжесть никто не хотел, большую часть ночи мы провели где-то посередине пути у небольшого костерка.

Сейчас солнце жарило нещадно, не спасала даже облачная пелена, а запах от мёртвого вахраха уже настолько приелся мне, что я даже не обращал на него внимания. Меня радовало лишь одно: я вернусь домой и первым делом пойду отмываться в баню. Точнее, я тупо лягу на скамью и позволю Айе меня отмывать, потому что сил у меня просто нет!

Весть, как и утром, опередила нас. Нас встречали не то что у частокола, а ещё с леса! Ребятня и подростки. А уже когда мы подъехали к главным воротам, навстречу начали выходить любопытствующие люди. Мужик, который вёл ишака за поводья, остановил нашу процессию, дав насладиться местным этим ужасающим зрелищем. И не сразу повёл животинку дальше.

Местные тем временем стояли молча и глазели. Тишина была настолько густой, что, когда мы наконец двинулись, я дернулся от резко зазвучавшего скрипа колеса и фырканья ишака. Взгляды людей скользили по громадной безобразной туше, застывая на вывороченных когтях и остекленевшем желтом глазу, и тогда на лицах проступал откровенный страх — страх перед тем, что нарушало извечный порядок вещей. Но потом эти же взгляды поднимались ко мне.

Я сидел верхом на вахрахе, как на троне, покрытый засохшей грязью и бурой коркой, что уже не отличить было — то ли моя кровь, то ли его. И в этих взглядах поверх страха уже читалось другое: ошеломлённое, жадное восхищение. Я вглядывался в их лица, чувствуя, как этот немой вопрос — «как?» — висит у них на языках, но никто не решается его озвучить вслух.

Айя встретила нас почти у самого частокола. Когда телега поравнялась с ней, она сделала шаг вперёд и пошла рядом, не приближаясь, не отставая, в двух метрах от колеса. Я чувствовал её взгляд, но не оборачивался. Да и слезать не стал. Казалось, любое движение, любой жест разрушит хрупкую ауру, окружающую меня сейчас. То, во что я превратился в их глазах, стоит очень поберечь. Мы так и двигались: я — на своей жуткой ноше, она — параллельным курсом, молчаливым бледным призраком. Иногда я видел краем глаза, как её пальцы судорожно теребят пояс. Она ничего не спрашивала, не говорила, просто молча шла рядом. И это было правильно.

Телега, наконец, завернула к дому шамана. Ишак сам остановился, будто почуяв конец пути. И тут я увидел его. Старик стоял на пороге, опираясь на свой посох с узлами. Он был неподвижен, как изваяние. Я сполз с туши, ноги подогнулись, но я устоял, упёршись ладонью в холодную чешую. И посмотрел на него прямо. Надо было видеть его лицо.

Всё его постоянно спокойное, всезнающее выражение, эта маска мудреца, на которую я за последние месяцы уже и злиться перестал, — она треснула и осыпалась. В его глазах, обычно прищуренных и оценивающих, плавал чистый, неприкрытый шок. Он смотрел на вахраха, потом на меня, снова на вахраха. Его губы, всегда плотно сжатые, чуть приоткрылись. Он медленно, очень медленно обвёл взглядом мужиков, которые теперь толпились позади телеги, замирая в почтительном отдалении, и снова уставился на меня. В этом взгляде было непонимание. Расчёт, рухнувший в одночасье. Непонимание… И, кажется, впервые — лёгкий холодный отблеск страха. Не перед зверем. Перед тем, кто привёз этого зверя. Он несколько раз сглотнул, словно подбирая слова, но пока ничего не сказал. Просто стоял, и его пальцы белели, сжимая посох.

Мне стало дико смешно. Внутри всё заходилось от немого истеричного хохота.

Вот он, старая лиса! Смотри-ка, как его заклинило! Его вечное всезнайство, его мудрые паузы, его духи-советчики — всё это разом превратилось в пшик перед одной простой картинкой: я — и дохлый ящер. Его власть, такая прочная, держащаяся на тайне и страхе перед невидимым и неведомым, получила по кирпичику в самый фундамент. Теперь вся деревня знает: у шамана появилась достойная замена! Своими руками ученик заху… уничтожил вахраха! Показал людям мыло! А когда этот старый пёс ещё и перестанет выкобениваться относительно моей музыки — вообще жопа настанет! Ух… Ещё же и Мирос вернётся со своими подвигами, а тут я — один, не с армией, убил тварь!

Мой авторитет вырос в глазах жителей в геометрической прогрессии. Тут и к гадалке идти не нужно было, чтобы понять это — и почему шаман так охреневает. Старый наркоша ныне ничего мне не сделает. Я — Герой! Я — любимец толпы!

Внутри меня всё плясало. Вот же, старый хрыч! Видал, какие мы, ученики, нынче пошли? Не в травках и бубенцах сила, а в стальных мышцах и решимости! Его «духи», должно быть, сейчас в его бубен от страха забились. Мне так хотелось спросить:

«Ну что, Заргас, выкусил⁈ Хрен тебе, а не моё мыло, хрен тебе, а не власть надо мной! Я больше не твоя игрушка, старый козёл!»

Но я молчал с покерфейсом, наслаждаясь зрелищем. Пусть помучается.

Он, наконец, заговорил. Голос был негромким, чуть хриплым, но на удивление ровным: видно, взять себя в руки он всё-таки сумел.

— Духи шептали мне… — начал он, и я внутренне скривился. Ну вот, понесло. — Шептали, что на деревню нашу сойдёт великая благодать. Что явится новый защитник. Герой, чья связь с духами начнёт обретать… — он сделал паузу, чтобы его слова повисли в воздухе, и обвёл взглядом толпу. — Я долго ждал. Молился. И вот… духи оказались правы. Они вели тебя, мой ученик. Вели через тьму и ужас. Мои учения, мои наставления… я вижу, они пали на благодатную почву. Я… рад.

Я чуть не поперхнулся. Ах ты, сукин сын! Да как он так ловко всё перевернул⁈ Это ж надо — не «ученик оказался с зубами и яйцами», а «мои учения, мои духи, моя заслуга»!

Вселенская наглость! В голове немедленно застрочил внутренний монолог:

«Ну да, конечно, старый козёл. Это твои учения меня научили, как глаза вахраху вырезать? Это твои духи подсказали, куда бить, когда он проглатывает твоего раба? Это твои молитвы заставили его сдохнуть? Хреновины! Я сам! Собственным горбом и дикой удачей!»

После солидной паузы я увесисто произнёс:

— Духи, стоящие за моей спиной и помогавшие мне, довольны.

Добавлять я ничего не стал. Эта фраза и так дала понять и самому Заргасу, и окружающим, что у меня есть свои собственные духи. Только стоял, опираясь на тушу, и чувствовал, как моя торжествующая истерика медленно остывает, сменяясь ледяной чистой злостью.

Он улыбался мне. Тонко, мудро, по-отечески. И эта улыбка была страшнее его недавнего шока. Он пытался сожрать мою победу, сделать её частью собственного мира, подчинить своим правилам. Ублюдок, одним словом, но надо отдать ему должное: нехреново он так выкручивается. Я видел, что мой ответ сильно не понравился старику, но собачиться на глазах толпы он не рискнул.

— Ученик нуждается в отдыхе, — продолжил шаман, обращаясь уже ко всем. — И в очищении. Дух зверя ещё цепляется за него… но сначала…

Он сделал несколько шагов вперёд. Не пожелал приблизиться к мёртвой туше и сказал, уже обращаясь конкретно ко мне, не к народу:

— На правах победителя зверя, одержимого злыми духами…

«Да с хрена ли он одержим духами? Этот змеёныш просто пожрать пришёл. Слышал о такой вещице, как пищевая цепочка? Ну да… конечно, не слышал. Тебе бы только курить всякую дрянь да под юбку к молодым девкам лезть… Урод!»

— … тебе решать, как поступить с вахрахом!

Я отвёл взгляд от него и шагнул к телеге. Голос мой прозвучал хрипло, но громко. Намеренно громко, чтобы слышали все, кто собрался вокруг.

— Разделывать тут. Шкуру — снять целиком, осторожно. Мясо — часть на пир, часть в запас. Клыки и когти — мне. Желудок и внутренности…

А что с ними делать⁈ Мясо, как я понимал, — деликатес. Сам я разделывать нахрен ничего не буду. Явно среди местных есть опытный мясник. И…

Я повернулся и посмотрел на Айю. Надеясь, что по моему выражению лица и взгляду она поймёт: мне нужна помощь. Жена, хвала богам, тут же подошла ко мне, положила обе руки на плечо и прижалась. Шёпотом подсказала:

— Желудок — отцу. Внутренности — варгам.

Я кивнул, стараясь сохранить важное и слегка отрешённое выражение лица, как у истинного героя, погружённого в мысли о высоком, а не о том, как бы не рухнуть от усталости.

— Да. Так и сделаем, — сказал шёпотом, но потом поднял «громкость», чтобы слышали все. — Желудок — моему учителю! Внутренности — варгам. Пускай духи… — я чуть запнулся, проклиная всю эту шаманскую мистику, — … получат свою долю. Пускай духи и дальше защищают нас!

Моё распоряжение, отданное хриплым, но твёрдым голосом, сработало как команда к действию. Толпа ожила, зашевелилась. Мужики, ещё минуту назад застывшие в почтительном молчании, теперь смотрели на тушу уже с деловым, практическим интересом. Огромный ящер стремительно превращался в их глазах в хорошую добычу, от которой им сейчас отломится кусок.

— Эй, Борган! — крикнул кто-то сзади. — Ты же вахраха однажды разделывал! Давай, покажи класс!

Из толпы вышел коренастый, с длинными мускулистыми руками мужик. Он скептически осмотрел вахраха, плюнул себе под ноги:

— Ножи побольше несите да точильные бруски! — рявкнул он, уже хозяином положения подходя к телеге. — И чан для потрохов ёмкий! И не толпитесь все, воздуха не хватает! Воды натаскайте, мясо вымочить нужно!

Началась суета. Кто-то побежал за инструментом, кто-то за подставками. Женщины, до этого жавшиеся поодаль, теперь с жадным любопытством тянули шеи, обсуждая, когда будет пир и что нужно для готовки: какие травы собрать, какие овощи понадобятся. Детишки, забыв страх, пищали и пытались пролезть вперёд, чтобы потрогать страшные когти.

А я, наконец, позволил себе расслабиться. Всё напряжение, вся дикая собранность, державшая меня на плаву в момент стычки с шаманом, испарились. Ноги снова стали ватными. Я почувствовал, как Айя, всё ещё державшая меня за плечо, взяла на себя часть моего веса.

— Домой, — тихо, но не допуская возражений, сказала она. — Всё. Ты своё уже сделал. Теперь другие будут делать.

— Но нужно же понаблюдать и определить…

— Я всё сделаю сама, мой муж!

Я не сопротивлялся. Позволил ей развернуть меня и повести прочь от этого центра всеобщего внимания. Шаман всё ещё стоял на площади, не возвращаясь домой. Наши взгляды встретились на мгновение. Его отеческая, всё понимающая улыбка снова была на месте, но я понимал: этому козлу невесело.

Он проиграл этот раунд, но игра была далека от завершения. Он кивнул мне, будто благословляя на отдых. Я едва заметно кивнул в ответ, стараясь, чтобы в моём взгляде читалась не усталость, а великодушное снисхождение победителя, который может позволить себе удалиться, оставив суету другим.

Я провалялся до самой ночи. Не раздеваясь, в присохшей к коже грязи и крови, воняющий падалью и аммиаком. Сон был тяжёлым, без сновидений, словно меня вырубили дубиной, перед этим положив на кровать. Айя, как выяснилось, большую часть времени сидела у постели на низкой скамеечке, не шевелясь, будто каменный страж. Она, конечно, отходила отдать распоряжения, но затем возвращалась и охраняла мой сон.

Я проснулся от того, что всё тело ломило, каждый мускул кричал о своём отдельном существовании, а нос наконец-то снова начал чувствовать запахи, и первое, что он уловил, — это моё собственное непередаваемое амбре. В глазах стояла мутная пелена, но разум прояснился мгновенно, по-звериному.

— В баню, — хрипло сказал я, даже не спрашивая, который час. За «окном» была кромешная тьма, самая глухая пора.

Айя тут же ожила, хотя явно дремала в сидячем положении:

— Сейчас ещё ночь, отец говорил, что омовение до восхода…

— Духи не против, — перебил я её, с трудом отрывая спину от лежанки. Каждое движение было пыткой. — Мы идём в баню сейчас. Ты мне поможешь. Или я там один в этой темноте поскользнусь, расшибу свою геройскую башку об какую-нибудь бочку, и твой свежеиспечённый победитель вахарахов отправится к предкам самым позорным образом.

Она молча встала, её лицо в сумраке было неразличимо. Не было ни споров, ни упрёков. Лишь тихое, покорное:

— Как скажешь.

Она зажгла факел, помогла мне подняться, и мы вышли из дома. Деревня спала, а на том месте, где разделывали вахраха, было пусто. Ни тела, ни дела! Мне было неинтересно, куда подевали целого монстра, прекрасно понимал: Айя всё организовала, и этим вопросом я займусь завтра.

Мы шли по пустынной улице, и свет нашего факела выхватывал из мрака знакомые плетни и крыши, делая их чужими и призрачными. Я пошатывался, хреново видя в темноте, и Айя, передав мне пламя, молча подставила плечо. Я не стал отказываться: обнимать её было приятно.

Баня встретила нас запахом дыма, опалённых шкур и чего-то новенького. Но если учесть, как воняло от меня самого, привычный этому месту запах сейчас не раздражал. На удивление, в бане нас встретила та самая баба с большими обвисшими сиськами и недовольным лицом.

Она ни слова мне не сказала насчёт омовения! И это, пожалуй, было просто превосходно! Не хотелось мне ничего объяснять, пояснять, придумывать… также отметил, что она выглядела куда чище, чем в прошлый раз. Помылась! С моим-то мылом! Даже лицо светлее стало.

Хотя ещё неделю такой стирки в этом вонючем логове — и она опять покроется всяким дерьмом.

Айя заставила меня сесть на низкую скамью и принялась за работу. Горячая вода, которую она лила из ковша, обжигала кожу, но это было блаженство. Она молча скребла мою спину, снимая слой грязи, запёкшуюся кровь и чего-то ещё.

— Харун сбежал, — хрипло сказал я, глядя на пар, клубящийся у пола. — Свалил, пока я с этой тварью возился.

— Что ты с ним сделаешь, если он вернётся?

— Убью.

Айя на мгновение остановилась, затем продолжила движения, но теперь её прикосновения стали чуть твёрже.

— Он испугался. Все боялись. Ты один не испугался. Не все могут быть такими. Но да… если увидишь — твоё право. Это твой раб. Он тебя предал. Ты имеешь право наказать. Но если он не явится… в лесу одному долго не протянуть.

— Надеюсь, мороны его нашли, — проворчал я и тут же крякнул от боли, когда она принялась оттирать плечо, на котором был здоровенный синяк.

— Муж… Вахрах — великий зверь, — сказала Айя, её голос в парной звучал приглушённо и ровно. — Хоть и одержимый злыми духами, но великий. Его душа сильная. Отец вечером говорил, что нужно провести обряд очищения для тебя и для всех, кто был рядом. Чтобы злоба зверя не перешла в наши души, не оставила в нас своё безумие.

Я фыркнул, но сделал это тихо. Херня всё это, конечно. Просто старый хрыч хочет устроить пьянку, где сам обдолбается дымом своих трав и будет вещать с видом вселенской мудрости. Но вслух сказал иначе:

— Ну, если надо… Пусть будет обряд. И праздник. Людям надо отплясать страх. А мясо вахраха я ел. Оно вкусное. Так что пусть едят.

— Они уже готовятся, — кивнула Айя, переходя к моим волосам и выливая на голову целый ковш воды. — Шкуру я велела высушить, как и полагается. Мясо вымачивают с солью и травами, часть пойдет на праздник, часть — нам домой, на хранение. Клыки и когти обработает один мастер и вернёт их тебе. Желудок отец уже забрал. Говорит, духи довольны…

Я закрыл глаза, наслаждаясь тем, как грязь и усталость постепенно отступают под её настойчивыми руками. Мысленно уже составлял список: завтра проверить, как там с разделкой, прикинуть, что можно выменять на шкуру такого размера, обдумать, что делать с зубами и когтями…

Блин, было бы прикольно сделать чучело из вахраха. Вот бы все срались, если бы чучело стояло у дома! Интересно, а с костями что будут делать⁈

Всей этой хренью голову я забивал специально. Ну не могу я трахать свою жену в присутствии этой старухи. Чёрт бы её побрал, мымру старую!

Айя молча и методично отмывала меня, и я постепенно возвращался в нормально состояние, чувствуя, как боль отступает, уступая место глубокому животному удовлетворению. Пар застилал глаза, и в его густом мареве мысли текли медленно и тяжело.

Харун… Да, он предатель. Он получил по заслугам. И моя совесть чиста. Я не испытал угрызений совести после того, как перерезал ему сухожилия. И ни о чём не жалел сейчас. Раб хотел бросить меня — своего господина, того, кто его кормил!

Собаке — собачья смерть.

Мы вернулись в дом через пару часов. Я был чист, и от меня больше не пахло аммиаком и непонятным дерьмом — только дымом и мылом. Лежанка встретила как родная. Я рухнул на неё и поманил к себе Айю.