Цивилизация. Альфонс

Глава 21

Харун, как я и предполагал, уже топтался у моего порога, занятый какой-то мелкой работой. Он поднял на меня взгляд, полный привычного дружелюбия и радости при виде хозяина — то есть, меня.

— Бросай все, — сказал я ему, стараясь придать своему голосу некую серьёзность, — Нам предстоит важное дело. Шаман благословил нас на поиски редкой травы, показанной мне в видении. Это приказ самого Говорящего с духами. Собирайся, возьми только мой мешок.

Раб, не задавая лишних вопросов, покорно кивнул и начал собирать свои скудные пожитки: свернул в тугой узел потёртый плащ с кожаной нашивкой на плечах — на случай ливня. Я наблюдал за ним, испытывая странное смешение презрения, злорадства и, как ни странно — жалости.

По пути к лесу я старался вести себя непринужденно, обмениваясь с рабом обыденными фразами. Я рассказывал ему о том, как важно собирать эту траву для моего «мыла», как это улучшит моё благосостояние, и насколько сытнее будет жить ему самому.

Я знал, что он будет молчать, но его молчание было лишь временной передышкой. В голове моей стучала неумолимая мысль:

«Заргас, ты думал, что перехитрил меня. Ты думал, что отправив раба, ты узнаешь мой секрет⁈ Но ты лишь подписал ему смертный приговор». Я настраивал себя на предстоящее, и давалось это значительно легче, чем тогда, когда мне надо было убить старого шамана из чужой деревни.

Солнечные лучи, пробиваясь сквозь густую листву, рисовали на земле причудливые узоры, освещая пыль, поднимающуюся под нашими ногами. Все вокруг дышало покоем, но мои мысли были далеки от безмятежности. Я наблюдал за рабом, за его покорностью, за тем, как он старается не отставать, но и не опережать меня. И в этой картине спокойствия и природной гармонии меня вдруг охватило острое, обжигающее чувство оторопи от самого себя.

Когда я стал таким⁈ Когда мысль об убийстве стала для меня просто еще одним пунктом в списке дел, не вызывающим ни тени сомнений, ни укола совести? Я отношусь к предстоящему убийству почти как к работе: серьёзно, но без излишнего трепета и душевных терзаний.

Еще недавно я бы ужаснулся от одной только мысли о такой смерти. Никогда не мечтал причинить вред другому человеку, даже самому мерзкому, что уж говорить о желании убивать. Но теперь… теперь это казалось мне необходимостью. Средством. Всего лишь инструментом для достижения целей. Прямо по пунктам: 1. Сместить шамана. 2. Сохранить свои секреты.

Неужели это моя новая реальность? Этот циничный, расчетливый, готовый на все подонок — это и есть я?

«Боже, Макс, что с тобой стало?» — пронеслось в голове. Но ответа не последовало, лишь появилась холодная уверенность в правильности выбранного пути. Я оглядывался на идущего позади меня Харуна, и в его лице, когда он изредка поднимал на меня взгляд, я видел лишь спокойствие.

Он был пешкой в моей игре, инструментом, который поможет мне достичь цели. И я знал, что как только он исполнит свою роль, его путь тоже закончится. Мне почти не оставляли выбора. Мои секреты, моя собственная жизнь — все это было на кону. И я был готов заплатить любую цену, чтобы сохранить это. Даже если цена — чужая жизнь.

Мы шли всё дальше, углубляясь в чащу, где знакомые тропинки сменились едва заметными тропами. Воздух стал гуще, наполнился запахом влажной земли, прелой листвы и чего-то ещё, острого и травянистого — возможно, той самой травы из моего выдуманного видения.

Я внимательно вглядывался в окружение, делая вид, что ищу нечто конкретное, хотя мой взгляд скользил мимо растений, цепляясь за рельеф местности, ища подходящее место. Мне нужно было увести его подальше, в такое глухое место, откуда до деревни не донесётся даже крик.

Харун шёл за мной безмолвно, но его молчание было не пустым — оно было наполнено доверием. И в этой тишине мои мысли зазвучали с пугающей ясностью.

«Он предал меня, — сурово напоминал я себе, — он всего лишь инструмент. Его чувства, его прошлое, его тихая доброта — всё это иллюзия, пелена, закрывающая суть: он угроза. Он — сучка Заргаса. А главное — он сам выбрал этот путь! Никто не мешал ему придти ко мне и всё рассказать…».

С каждым шагом этот внутренний диалог становился всё жёстче, безжалостнее, выжигая последние крохи сомнений. Но я всё равно не решался… мне было тяжело. Очень тяжело.

Мы брели в неизвестном направление, наверное, около трёх часов. Я тупо шёл вперёд, пытаясь настроить себя на убийство. И, наконец, решился, когда мы оказались на небольшой прогалине правее берега реки. Берег здесь был очень высоким и река, зажатая между двумя каменными стенами, изрядно шумела.

Мы пришли на возвышение, окружённое плотным кольцом старых деревьев. Посередине — обнажённый корень огромного то ли дуба, то ли чего-то подобного, вывороченный когда-то бурей, образующий естественный, скрытый от посторонних глаз бугор. Земля здесь была мягкой, рыхлой.

«Идеально», — промелькнуло во мне с леденящей душу деловитостью. Я остановился, обернулся к Харуну и указал на траву у подножия коряги.

— Вот она. Видишь, те листья? Собирай аккуратно, только самые верхние побеги. Я осмотрюсь вокруг, поищу ещё.

Он покорно кивнул, поставил свой пустой мешок на землю и, присев на корточки, начал работу. Его спина, согнутая в унизительной, привычной позе, была обращена ко мне. Сердце заколотилось где-то в горле, пульсируя в висках тяжёлым, мерным гулом. Время словно сжалось, превратившись в плотную, вязкую субстанцию.

Я видел каждую подробность: как шевелятся его плечи, как сквозь прореху в рубахе проглядывает старая рубцовая полоса на смуглой коже, как мошка кружит над его затылком. Моя рука сама потянулась к ножу за поясом. Металл был холодным, даже сквозь кожаную обёртку рукояти. В этот миг я отрешённо заметил, что мои пальцы не дрожат. Совсем. Во мне была только цепкая, уверенная сила.

Когда я сделал бесшумный шаг вперёд, а тень моя накрыла его сгорбленную фигуру, Харун вдруг заговорил, не оборачиваясь.

— Хозяин, — сказал он, — здесь, у корня, растёт ещё одна трава. Вот… Видишь? С красными прожилками на стебле. Она… она ядовитая. Её нельзя смешивать ни с чем! Я видел такое в детстве, в наших горах. Скотина, которая её съедала, умирала в муках. Может, нам нужно поискать вашу трав в другом месте? А то… вдруг она перемешалась?

Он произнёс это с той же простой, будничной заботой, с которой чинил сеть или выбивал шкуру. С заботой о деле, о результате. Эти слова повисли в воздухе, обретя физическую тяжесть. Они ударили в меня не в грудь, а куда-то глубже, в то самое место, где только что царила холодная решимость, и разнесли её в клочья.

Внезапно я с предельной, мучительной ясностью увидел всю абсурдную чудовищность замысла. Передо мной был не «инструмент», не «пешка», не «угроза». Передо мной был человек. Простой, несвободный, сломанный судьбой человек, который в последние мгновения своей невольничьей жизни думал не о себе, а о том, как аккуратнее выполнить приказ и уберечь работу от случайной примеси.

Мысль о том, чтобы воткнуть нож в эту согнутую спину, внезапно вызвала во мне приступ такого острого, физиологического отвращения, что меня чуть не вырвало. Рука сама разжалась, и нож остался в ножнах…

Я стоял, парализованный этим прозрением, не в силах вымолвить ни слова.

Шум леса вернулся — щебет птиц, шелест листьев, отдалённое журчание воды. И эти звуки больше не казались мне равнодушными свидетелями. Они звучали как обвинение. Я смотрел на свои руки — руки, которые только что были готовы убить, и видел в них не орудие власти, а орудие позора.

«Что с тобой стало, Макс?» — этот вопрос вернулся, но теперь он сворачивал мне кишки, не давая нормально вдохнуть.

Я так ни на что и не решился…

Тюк совершенно бесполезной травы был набран, тщательно упакован и раб взвалил его на плечо. Мы неторопливо двинулись назад, в сторону дома и я всё ещё пребывал в каком-то полу оглушенном состоянии…

Сначала в глубине леса послышался резкий, сухой треск, словно кто-то сломал толстую ветку. Мы с Харуном остановились и одновременно подняли головы, насторожившись. Треск повторился, ближе, и за ним последовал затухающий, пронзительный крик какой-то лесной птицы — не песня, а предостерегающий визг.

И вдруг, словно по сигналу, лес взорвался звуками. Птичья стая взмыла над деревьями и начала истошно вопить, словно взбесилась вся одномоментно, хором. Защебетали, захлопали крыльями мелкие птицы в кустах, с громким карканьем сорвалась с верхушки высокого хвойника серая тварь, похожая на ворона, где-то справа затарахтела, спасаясь бегством, стайка мелких пичуг. Этот шум, нарастая, катился по чаще, превращаясь в гулкую, многоголосую волну ужаса.

Спереди от нас, из-за темной стены деревьев, с оглушительным шелестящим грохотом вырвалась и взмыла вверх ещё одна огромная стая птиц — какие-то пестрые малявки, слившиеся в одно трепещущее, темное облако. Они пронеслись над самой нашей головой, заслоняя на мгновение свет, и устремились прочь от того места, куда мы направлялись, оставляя за собой лишь какую-то опасность, невидимую нам.

Харун испугался моментально. Он отскочил ко мне за спину так резко, что казалось, его ударило током. Раб застыл, вжав голову в плечи и уставился вглубь леса, между стволами деревьев, откуда пришел этот первичный треск.

— Х… х… хозяин… Т… та-а-аам… что-то есть. Большое.

Чаща перед нами была неподвижна и неестественно тиха теперь, когда перепуганные птицы умчались. Но эта тишина была хуже любого шума. Между стволами, в полумраке, мне почудилось движение — плавное, скользящее, массивное. Не ветка колыхнулась. Там было нечто большое, смещающееся в пространстве. Запах изменился: к аромату хвои и влажной земли добавилась тяжелая, отдающая падалью нота. В этом запахе было что-то очень тревожное, но знакомое мне.

Мгновение повисло в воздухе, застыв между последним треском и леденящим душу запахом. Я замер, и Харун, будто отражая мой ужас, осторожно начал отступать назад, пялясь широко раскрытыми глазами вглубь чащи. Я машинально последовал его примеру, пятясь задом, спотыкаясь о корни и неровности почвы. Мы отошли, наверное, метра на четыре, может, пять — крошечный, ничтожный разрыв, который казался целой пропастью. И в этот миг моя пятка наткнулась на скрытый во мху валун. Я потерял равновесие, беспомощно взмахнул руками и тяжело рухнул на спину, выдохнув воздух из легких.

Прежде, чем я успел сообразить что-либо, мелькнула тень. Харун, увидев меня падающим, не кинулся на помощь, не застыл в нерешительности. Он резко развернулся и бросился бежать. Просто взял и дал дёру, не оглядываясь, растворяясь в зелёном полумраке между деревьями. Он оставил меня один на один с наступающим из чащи ужасом. В голове тут же яростно и громко вспыхнула мысль, выжигая остатки минутного раскаяния:

«Зря! Зря я терзал себя, зря слушал этот шёпот совести! Он ублюдок. Тварь, у которой инстинкт выживания стёр всё — и преданность, и страх перед наказанием, и простую порядочность! Не нужно было сомневаться!»

Я вскинулся на локти, чтобы подняться, и мой взгляд, скользнувший по деревьям перед нами, на миг задержался на чём-то у деревьев. На чём-то тёмном, мелькнувшем выше корней. На уровне толстых нижних сучьев, метрах в трёх от земли…

Из-за мощного, поросшего мхом ствола медленно, с почти кинематографической зловещей плавностью выплыла… рожа.

Не морда, не пасть, а именно рожа — широкое, приплюснутое лицо с маленькими, глубоко утопленными жёлтыми глазками. Кожа — чешуя, из пасти свисал длинный, толстый, сизый язык, поблескивая плёнкой слизи или слюны.

СУКА, ЭТО ВАРХАР!

Инстинкт самосохранения пересилил всё, что только можно было! Я вскочил с земли с одной-единственной мыслью: бежать! Туда, где только что скрылся предатель. Я рванул с места, ноги сами понесли меня в том же направлении, я бежал, сбивая папоротники и хрустя ветками. Бег был слепым, неистовым, дыхание рвалось. И почти сразу, через какие-то мгновения, я нагнал его. Харун не убежал далеко — он споткнулся о переплетение старых корней и упал, бешено и беспомощно пытаясь выдернуть ногу из естественной ловушки — щиколотка была зажата в этом клубке. Он лежал на боку, тряся нелепо вывернутой ногой, пытаясь освободиться.

Я рухнул на колено рядом с ним. Он увидел в моем движении не падение, а порыв к спасению, жест помощи. Его пальцы впились в мою руку, холодные, слабые и липкие.

— Хозяин! Прости, прости, я испугался, я не хотел, я… — он захлёбывался словами, его тело била дрожь, и эта дрожь передалась мне по касанию.

Он видел во мне спасение. В том, кто секунду назад был готов перерезать ему глотку. Ирония ситуации обожгла меня, как раскалённое железо, но не раскаянием, а новой, чистой и ясной яростью. Он просил прощения и помощи у того, кого предал. Предал не единожды, а многократно повторяя это самое предательство. Это был последний, окончательный знак его рабской, ублюдочной сущности. А может быть, это просто я искал оправдание собственному скотству⁈ Мое решение созрело в одно мгновение, кристаллизовалось из хаоса страха и гнева в идеальную, алмазную твердь.

Я не стал его слушать. Два быстрых, резких движения — больше похожих на работу сапожника, разрезающего кожу, чем на удар воина. Острое лезвие рассекло плоть и сухожилия позади обеих его лодыжек с тихим, влажным звуком, который навсегда впечатался в мою память. Харун не крикнул сразу. Сначала он лишь ахнул, как человек, неожиданно окунувшийся в ледяную воду, и его глаза округлились от непонимания. Потом боль настигла, и он завопил — высоко, пронзительно, раздирающе. Его пальцы выпустили мою руку, вцепившись в землю, в мох, а затем в собственную плоть. Он как будто старался передавить, пережать некий «шнур боли», возникший в ногах и бегущий в его туловище.

Я поднялся, отстраняясь от его корчащегося тела. Крик набирал силу, превращаясь в сплошной, животный вопль ужаса и невыносимой боли. Я посмотрел на него сверху, отдышался и сказал чётко, перекрывая его голос, вкладывая в слова всю холодную, разъедающую душу ненависть, что копилась всё это время:

— Кричи как можно громче, Харун. Вархар уже рядом. Духи узнали, что ты предал меня.

Его вопль на миг оборвался, сменившись хриплым, пузырящимся всхлипом полного осознания. Затем крик возобновился с новой, нечеловеческой силой — уже не просьба о пощаде, а чистый, первобытный сигнал агонии, приманка для любого хищника в радиусе километра. Я развернулся и отошел метров на десять, к подножию старого, полузасохшего ствола. За ним была неглубокая вымоина, поросшая папоротником. Я присел на корточки и замер.

Мой взгляд был прикован не к нему, а к чаще, откуда появится та тварь. Вархар уже шёл на крик. Я был уверен.

Харун бился на земле, как подраненная птица. Его нога, переставшая слушаться, судорожно дёргалась, выписывая во мху кровавые, бессмысленные узоры, вторая так и осталась в ловушке. Он пытался отползти, цепляясь пальцами за корни, за камни, за саму землю, но его тело, лишь беспомощно елозило на животе, оставляя по краям влажный, алый след. Вопль его не стихал, но менялся — из чистого ужаса в нём прорезались нотки дикого, неверящего отчаяния. Он повернул голову, и его взгляд, застланный слезами и болью, на миг поймал мой, укрытый в тени сосны. В этих глазах не было уже ни упрёка, ни мольбы. Только вселенское, животное недоумение существа, которое не понимает, за что…

Лес замер… Даже крик Харуна на секунду будто утонул в этой внезапной, давящей тишине. Воздух сгустился, наполнившись тяжёлым, сладковато-гнилостным запахом, который перекрыл всё — запах крови, хвои, страха. Из чащи, откуда я ждал появления, выплыла тварь…

Вархар. Гигантская ящерица. Она двигалась с невероятной для своих размеров скоростью, гибко и практически бесшумно скользя по земле, будто не бежала, а лилась чёрной, маслянистой рекой. Её чешуя, поблёскивающая в пробивающемся сквозь кроны свете, была тёмной, как смоль и казалась крепче лат. Длинная, невероятно мускулистая шея, напоминающая здоровую змею, несла голову размером с две человеческих. Морда была приплюснутой, с широкими челюстями, которые даже в сомкнутом состоянии обещали нечеловеческую мощь. Маленькие, жёлтые, как у змеи, глаза с чёрными вертикальными зрачками были неподвижны и сосредоточены на дёргающемся теле раба. Тело, высотой почти мне по пояс, покоилось на шести мощных, коротковатых лапах с когтями, впивающимися в грунт. Но, как и в прошлый раз, больше всего поражал хвост — длинный, толстый у основания, сужающийся к концу, гибкий и невероятно сильный. Им чудовище ритмично мотыляло из стороны в сторону, сметая молодую поросль.

Харун увидел его. Его попытки ползти прекратились. Он замер, будто окаменев, и из его горла вырвался не крик, а тонкий, пронзительный, абсолютно женский визг — звук, от которого кровь стынет в жилах. Это был финальный, исчерпывающий звук полного краха всего человеческого, чистый инстинкт перед лицом неотвратимого.

Вархар отреагировал мгновенно. Он не стал подбегать вплотную, не стал раскрывать пасть сразу. С расстояния в несколько метров он совершил одно молниеносное, отточенное движение. Его гигантский хвост, до этого плавно раскачивавшийся, взметнулся в воздух и с коротким, свистящим звуком, похожим на удар тяжёлого бича, рубанул по горизонтали. Удар пришёлся по торсу Харуна. Раздался глухой, кошмарный хруст, смешанный с влажным шлёпком. Визг оборвался на самой высокой ноте, словно у кого-то перерезали горло. Тело раба неестественно, по-кукольному сложилось пополам, отброшенное в сторону, но удерживаемое ногой в ловушке корней. Он не дёрнулся больше ни разу.

Наступила тишина. Гулкая, звенящая, полная ужаса и ожидания. Вархар на секунду замер, его жёлтые глаза изучали неподвижную добычу. Потом он плавно, без суеты, приблизился. Я притаился за стволом, замерев, стараясь даже не дышать. Чудовище обнюхало тело, тычась в него широкой мордой. Затем мощные челюсти разомкнулись, обнажив ряды конических, желтоватых зубов. Оно не стало рвать или играть с добычей. Оно начало его заглатывать.