Цивилизация. Альфонс

Глава 22

Теперь шея твари была прижата к земле тяжестью наполовину заглоченного тела. И, по ощущениям, ожидание того, когда вахрах станет настолько уязвимым, чтобы я смог его убить, длилось не минуты, а целый час!

Я сорвался с места не как человек, а как ещё один хищник, вынырнувший из засады. Ноги сами понесли меня вперёд по мягкому мху, и расстояние в десять метров я преодолел в мгновение ока. В правой руке был нож, подаренный мне для сбора трав. Не кинжал, не клинок, лишь «осколок» металла — короткий и широкий.

Вахрах услышал или учуял движение в последний миг. Его жёлтый вертикальный зрачок расширился, когда на морду упала моя тень, шея дёрнулась, пытаясь оторваться от земли, чтобы выплюнуть добычу и развернуться, хвост его яростно метнулся из стороны в сторону, за один проход полностью измочалив невысокий кустик. Но было поздно. Вес тела Харуна и инерция заглатывания сковали его окончательно.

Я не целился. Не было времени на удар в чешую, в щель у основания черепа, во что-то ещё. Да и прекрасно понимал: мне не пробить чешую. У меня был чёткий алгоритм: я должен действовать так же, как действовал в прошлый раз. И я с размаху всадил лезвие в ближайший жёлтый глаз.

Это не было похоже на удар во что-то живое. Сперва — ощущение резиновой, но податливой плёнки, которая лопнула. Потом нож утонул в чём-то мягком и тёплом, почти жидком. Раздался не крик, а резкий шипящий выдох, который был похож на звук разорванного мешка из плотного материала, из которого вырвался весь воздух, смешанный с паром горячей крови и едкой внутренней влагой. Вахрах вздрогнул всем телом, конвульсивная судорога пробежала от кончика хвоста до забитой телом раба пасти.

Вахрах ещё раз дёрнулся всем телом; судорожно, резко и опасно мотнул хвостом, его шея с силой рванулась вверх, но наполовину заглоченное тело Харуна, как якорь, не дало ей оторваться от земли. Чудовище лишь чуть приподняло голову, а я, не вытаскивая клинка, надавил на него всем своим весом.

Запах ударил в нос сразу: едкий, удушающий, с нотками аммиака и чего-то металлического. Из пробитого глаза брызнула тёмная кровь, густая и горячая. Она обжигала кожу. Вахрах бешено задёргал башкой, одновременно пытаясь сбросить меня и отрыгнуть тело. Я едва удержался, но нож остался в глазу. Его лезвие задело что-то твёрдое глубоко внутри — может, хрящ, может, кость. Тварь издала новый звук: низкое гортанное бульканье. Её передние лапы с когтями, способными распороть оленя, скребли землю, вырывая куски дёрна, но тело её было сковано неудобной позой, а голова — моей хваткой.

В этот миг меня накрыло воспоминание. Не мысль, а вспышка, одновременный удар по всем чувствам. Деревня. Моя прошла деревня, где я был рабом. Тот же едкий запах аммиака в ноздрях на поле у загона, где находились овцы. Тот же маслянистый блеск чешуи в свете луны. Мёртвый пастух и убитый хвостом раб.

И этот запах стал спусковым крючком. Память перестала быть картинкой — она влилась в мышцы, в бешеный ритм сердца, в каждый удар ножа. Я не просто вытаскивал лезвие, чтобы нанести следующий удар, — я вырывал его из кровавой каши и снова вонзал в тот же глаз, давя на рукоять изо всех сил. Втыкая всё глубже в то, что от глаза осталось, в щель под глазницей, в мягкую ткань, окружавшую кость.

Звуки смешались в одно гортанное хрипение. Моё тяжёлое дыхание и предсмертный хрип вахраха. Каждый новый удар ножа сопровождался булькающим всхлипом, фонтаном тёплой слизи и крови. Чешуя вокруг глаза треснула под напором, обнажив розоватую ткань.

Я бил и бил, пока рукоять не стала скользкой, а пальцы не свело судорогой. Вскоре тварь перестала трясти головой. Её огромное тело лишь вздрагивало при каждом новом погружении металла, судорожные подёргивания становились всё слабее. Но я не останавливался.

И, наконец, лапы, рвавшие землю, полностью обмякли.

Только тогда я остановился, весь дрожа от адреналина, прислушиваясь к тишине, которая наступила внезапно и была оглушительна. Только тогда я почувствовал боль в плече, жгучую ломоту в кисти и ощутил, что весь залит липкой, дурно пахнущей жидкостью. Буквально с головы до ног. Отполз от твари, вытирая лицо рукавом. Глазница представляла собой кровавую яму, уходящую куда-то вглубь черепа. Вахрах лежал бездыханный, его жёлтый зрачок второго глаза затянулся мутной плёнкой и бессмысленно смотрел в небо. Вес его жертвы по-прежнему придавливал шею к земле, делая позу неестественной и жалкой.

Я стоял на коленях, пытаясь отдышаться, но воздух не шёл в лёгкие. Всё тело тряслось мелкой неконтролируемой дрожью, будто внутри меня разбилось стекло и осколки теперь бьются друг о друга. Адреналин отступал, обнажая пустоту и ломоту в каждой мышце. Рука, сжимавшая нож, разжималась с трудом, пальцы свело так, что они хрустели. Я смотрел на свои ладони, залитые тёмной, почти чёрной кровью, перемешанной со слизью. В нос ударило с новой силой. Теперь это был сложный тошнотворный букет: медная нота крови, едкая внутренняя жидкость твари, запах развороченной земли и… и он. Харун.

— Бл… бл… твою же…

Я силился вдохнуть полной грудью, но получались лишь короткие, судорожные глотки воздуха, будто я пытался пить кипящую жидкость. Лёгкие упрямились, как два мокрых меха, которые кто-то склеил изнутри.

«Вдох. Просто вдох, идиот, — уговаривал я себя. — Это банально… Все люди этим занимаются постоянно».

Но моё тело, кажется, забыло инструкцию. Грудная клетка поднималась, а кислорода не было. Только ком в горле да вкус крови и нашатыря на языке.

Наконец, с тихим свистящим звуком, воздух прорвался внутрь. Он не принёс облегчения, а лишь разжёг огонь в горле и лёгких. Я закашлялся, давясь той самой смесью запахов, что теперь была и снаружи, и во мне. Кашель сотрясал всё тело, отдаваясь тупой болью в сведённой руке, плече и затылке.

«Великолепно, — подумал я, глядя на залитые кровью колени. — Убил тварь размером с лошадь, а теперь умру от того, что забыл, как дышать. Героическая смерть,с-сука…»

Я упёрся ладонями в землю, пытаясь перевести дух. Мышцы дрожали так, что я походил на овцу в лихорадке.

«Тише, — приказал я своему телу мысленно. — Всё кончено. Ты уже не хищник из засады, ты просто парень, у которого сильно болит рука и который смертельно хочет пить. И у которого тут лежит… ну, всё это».

Мой взгляд скользнул с мёртвого вахраха на то, что из него торчало.

Постепенно через боль и тошноту в опустошённую голову полезли дурацкие мысли.

«Глаз вытек, — констатировал внутренний голос с какой-то клинической отстранённостью. — И, кажется, я его немного размазал. Подарочный нож для трав… теперь он для чего? Для глазницы вахраха. Надо будет поблагодарить того, кто дарил. За универсальность».

Ещё один судорожный вдох.

«Дышишь? Отлично. Теперь следующий шаг: встать. Желательно не упасть лицом в это… ну, во всё это».

Я сделал попытку подняться. Ноги подчинились не сразу: они онемели и казались ватными. Я поднялся, пошатываясь, как пьяный, и первое, что увидел, встав во весь рост, — это второй, неповреждённый глаз твари. Мутный, затянутый пеленой. Он смотрел прямо на меня.

— Да что тебе? — огрызнулся я. — Ты мёртв. Я твёрдо это установил, проведя несколько весьма убедительных экспериментов. Вскрытие показало, что пациент умер от вскрытия, — попытался пошутить.

Но смотреть в этот глаз было невыносимо. Я отвернулся.

И тут меня накрыло новой волной. Не страха, не ярости — осознания. Оно пришло тихо и было пострашнее всего. Вокруг стояла тишина, нарушаемая лишь моим хриплым дыханием. Больше не было шипения, скрежета когтей, бульканья. Были только я, два трупа и громкий навязчивый вопрос: «И что, чёрт возьми, делать дальше?»

Воздуха снова стало не хватать. Но теперь не из-за спазма, а от тяжести этого простого вопроса.

Надо было уходить. Мысль пробилась сквозь звон в ушах и пустоту в голове. Уходить. Я пошатнулся и, спотыкаясь о мягкий мох, подошёл к тому месту, где из пасти вахраха торчали ноги раба. Оттуда шёл густой сладковато-гнилостный запах полупереваренной плоти и испражнений. Сжав зубы, я ухватился за ноги Харуна. Ткань на его ногах была липкой и прохладной. Я потянул.

Тело выходило с ужасающим хлюпающим звуком, будто земля рожает нечто мёртвое. Вахрах, перед тем как сдохнуть, старался избавиться от тела, от лишнего веса…

Мне пришлось упереться ногой в чешуйчатую морду и дёрнуть изо всех сил. Тело выскользнуло разом, тяжёлое и бесформенное. Оно упало на землю с глухим шлепком. Я отвернулся. То, что когда-то было Харуном, теперь представляло собой жуткую пародию, пропитанное едкими соками, с лицом, на которое было невозможно смотреть. Я не стал разглядывать. Цель была одна: избавиться. Быстро.

Схватив его под мышки, я попятился к обрыву. До него было метров сто, не меньше. Тело волочилось за мной, оставляя на мху тёмную, дурно пахнущую полосу слизи. Вес был нечеловеческим. Каждый шаг отдавался огнём в растянутых мышцах плеч. А шагов этих предстояло сделать ещё много…

Я доволок груз до края, где камень обрывался в пустоту, внизу слышался шум и плеск реки. Я сбросил вниз эту бесформенную массу. Без размышлений, без церемоний. Полёт был беззвучным. Лишь спустя секунды донёсся глухой далёкий всплеск. Течение там было быстрым. Оно подхватит его и унесёт в неизвестность, к порогам, где камни довершат работу зубов вахраха. Пусть этот ублюдок станет кормом для рыб. Я вытер руки о мох, но липкая плёнка никуда не делась.

Вернувшись к трупу чудовища, обвёл его взглядом. Огромная, теперь безжизненная гора плоти и чешуи. И тут, как вспышка, родилась идея. Чистая, ясная и спасительная. Харун не погиб! Он трус! Он увидел вахраха первым и бросился бежать в панике, провалился где-то в топях или сорвался в реку — его унесло. А я… я остался. Я встретил тварь лицом к лицу и убил её. Один. С ножом для трав. Это была не ложь. Это был новый миф, который сделает мне неплохую репутацию!

Кто станет искать тело предателя, когда перед ними будет лежать доказательство подвига: труп поверженного чудовища?

Да и тем более фактически я выполнил то, ради чего и пришёл сюда.

Но притащить вахраха в одно лицо я не мог. Во-первых, он для меня был слишком тяжёлым, во-вторых, мне нужны были свидетели. Нужна была помощь.

— Пить… я хочу пить. Сначала вода. Потом — деревня. Пять-шесть крепких мужиков, верёвки, ишак. Мы вытащим эту тушу в деревню, и она станет моим трофеем, моим железным алиби.

Я отыскал свой походный мешок, валявшийся в стороне. «Фляга» была почти полна. Вода, тёплая и затхлая, казалась нектаром. Она смыла со рта вкус крови и гари, хотя горечь внутри осталась. Есть не хотелось; тело требовало только покоя, но его нельзя было себе позволить.

Я взвалил мешок на плечо, поморщившись от тянущей боли в мышцах. Прежде чем уйти, вернулся к вахраху. Нож всё ещё торчал из кровавой глазницы. Я схватил скользкую рукоять, упёрся ногой в чешую и дёрнул. Лезвие вышло с тихим чавкающим звуком. Я тщательно вытер его о пучок мха и сунул за пояс. Без него я чувствовал себя голым. Последний взгляд на поле боя: чудовище, лежащее в неестественной позе, вывороченная земля, тёмные брызги на зелени. Больше тут делать было нечего.

Дорога назад казалась втрое длиннее. Каждый шаг отдавался во всём теле. Адреналин окончательно испарился, оставив после себя только истощение, будто из меня вынули все кости и наполнили свинцовой дробью. Ноги подкашивались, но я ставил одну перед другой, механически, как заводная кукла. В голове крутилась одна и та же пластинка: найти мужиков, заставить их пойти со мной, притащить сюда тело. Сам я ничего тащить не буду, нафиг, и так устал…

Дорога петляла, будто испытывая меня на прочность. Я шёл, спотыкаясь о корни, и мир вокруг плыл в серой дымке усталости. Мысли о мужиках и верёвках начали расползаться, теряя чёткость.

Я вышел к деревне с первыми сумерками. Какое-то время просто стоял, прислонившись к стволу дерева, и смотрел на частокол, собирая волю. Потом, оттолкнувшись, заковылял по тропе, ведущей к воротам.

Первым меня заметил старик, копошившийся у поленницы. Он выпрямился и уставился на меня. Я, должно быть, являл собой роскошное зрелище: весь в бурых пятнах, с перепачканной мордой, шатающийся. Он не крикнул, не побежал. Просто стоял и смотрел. Потом медленно опустил руку и что-то пробормотал себе под нос. Я дошёл до него, и меня вдруг затрясло мелкой предательской дрожью в коленях.

Мужиков собрали быстро: новость о том, что я вернулся один и весь в крови, а в лесу лежит вахрах, облетела деревню быстрее пожара. Ко мне высыпали все, кто мог держать в руках верёвку или дубину. Смотрю на них — лица бледные, глаза округлились, но в глазах не только страх, а ещё и жадное, звериное любопытство.

До меня же доносились обрывки фраз: «…ученик шамана сам?», «но он же не воин!», «…глянь на него, он как будто из бездны злых духов вышел!»

Ни шамана, ни Айю я так и не увидел.

Запрягли ишака в телегу, что возит дрова, набросали туда канатов и кольев — на всякий случай. Я ввалился в телегу, прислонившись спиной к деревянному борту, и отключился ещё до того, как мы выехали за ворота.

Дорога трясла и качала, но это было благословение. Я проваливался в короткие тяжёлые провалы, больше похожие на обморок, чем на сон. В них не было снов — только тёмная, густая пустота, в которой тонула усталость. Иногда я просыпался от резкого толчка, видел мелькающие над головой ветки, слышал бормотание мужика на облучке, и снова сползал в небытие.

Остальные помощники шли, окружив телегу. Они почти не разговаривали. Только изредка кто-то справлялся у другого: «Далёко ещё?», — и в ответ слышалось невнятное мычание. Воздух пах смолой, потом ишака и чем-то кислым. Я собирал в этих промежутках ясности силы, как рассыпанные монетки, понимая, что главное ещё впереди.

Место, где кончалась колея, я узнал по внезапной тишине — ишак остановился, фыркая. Меня тронули за плечо.

— Здесь пешком? Мы туда пришли? — спросил чей-то голос, и я, словно скрипящая машина, поднялся.

Открыл глаза, осмотрелся и коротко кивнул.

Ноги всё ещё ныли, но свинцовая усталость хоть немного отступила. Я повёл их по знакомой тропе вверх, в сторону обрыва. Шли молча, только хруст веток под ногами и тяжёлое дыхание. Благо, тащиться пришлось недалеко, и вскоре мы вышли на поляну. Я отступил в сторону, дав им увидеть.

Сначала была тишина. Полная, абсолютная, будто всех разом оглушили. Потом один, самый молодой, резко отвернулся и его вырвало в кусты. Других не рвало. Они просто стояли, вцепляясь пальцами в рукояти ножей и рогатин, и смотрели. Смотрели на эту груду чешуи и плоти, на вывороченную землю, на чёрные пятна, въевшиеся в мох.

Они обступили тушу осторожно, как волки, тыкая в неё палками. Кто-то пробормотал:

— Духи… так близко к деревне!

А кто-то, наоборот, уже спросил:

— А клыки целы? Шкуру-то как снимать будем?

— Великий ученик это решит! — объявил один из них.

Работа закипела с дикой, почти истерической энергией. Страх преобразовался в действие. Они обвязали толстые канаты вокруг грузной туши, закрепили узлы, перебросили концы через плечи. Когда по команде рванули первый раз и тело вахраха дрогнуло и поползло по мху, раздался не крик, а скорее общий стон усилия.

Чешуя цеплялась за корни, туша оставляла за собой широкую грязную полосу. Они тянули, пыхтели, ругались сквозь зубы, лица у них багровели от натуги. Я не тянул. Я стоял в стороне, опираясь на древко рогатины, и наблюдал. Моя роль теперь была иной: быть тем, кто приказывает. Тем, кому они могут бросить украдкой взгляд, полный немого вопроса: «И как ты один справился?»

Этот взгляд был важнее любой их помощи. Через час, промокшие от пота и покрытые грязью, они дотащили тушу до телеги. Ишак заупрямился, почуяв запах смерти, его чуть не пришлось бить. Взгромоздили вахраха с трудом, телега проскрипела жалобно, осев на колёсах. Я уселся сверху, на саму тушу, чувствуя под собой холодную жёсткую чешую. Голова опять тяжело навалилась на грудь. Я уже не спал — я просто существовал, пока телега со скрипом тронулась в обратный путь, увозя меня и мой новый миф к людям.