Альпийская фиалка

ДЕВУШКА ХОНАР

Перевод П. Макинцяна

Весеннее утро обещало ясный, солнечный день. Наши откормленные лошади, пофыркивая на каждом шагу, быстро поднимались по каменистой тропинке. Их шеи, лоснившиеся от пота, казались темно-синими.

Змейкой вилась тропинка. По мере удаления от села лес становился все гуще и гуще; спутанные, нависшие над головой ветви громадных деревьев заставляли нас нагибаться, прижимаясь к лошадиной шее, чтобы не поцарапать лица.

Ехали молча. Кончиком хлыста я сбивал листья и задевал свисавшие ветви; ночная роса осыпала дождем меня и мою лошадь.

Мой товарищ тихо насвистывал какую-то песню и покачивался в седле в такт лошадиной поступи.

— Двенадцать лет тому назад я ехал по этой тропинке в Дзорагюх…

Казалось, он говорил сам с собой. Я взглянул на него. По его улыбке я догадался, что он вспоминает какой-то счастливый случай из своей жизни, связанный с местами, по которым мы проезжаем.

Я спросил, какие ветры занесли его в эту глушь.

— Я был только что выпущен из тюрьмы. Я был юн, полон неисчерпаемой энергии и жажды работать. Ах, если бы я мог вернуть молодость!

Тропинка вывела нас на широкую лесную дорогу. Лошади приостановились, тяжело дыша, и вскоре тронулись.

— Знаешь, бывает, иное лицо так глубоко врезывается в память, что ты не можешь его забыть и спустя десятки лет видишь его так ясно, как будто это было вчера. Человек забывает имя, место, время встречи, забывает все подробности, но лицо и глаза остаются в памяти навсегда. Первое впечатление от блеска поразивших тебя глаз не исчезает, не меркнет до самой смерти.

Я только что хотел расспросить его о подробностях встречи, задержавшихся в его памяти, подобно золотому лучу солнца в тени густых ветвей, когда он, словно предвидя мой вопрос, сам начал рассказ:

— Ясно помню те дни, когда я решил поехать в Дзорагюх, чтобы исчезнуть на некоторое время из города. С радостью принял я предложение моего друга — занять место учителя в этом далеком селе. Меня соблазняли два обстоятельства: во-первых, там я хотя бы на время избавлюсь от слежки охранки, а во-вторых, смогу хорошо и спокойно работать.

Когда инспектор училищ пояснил мне, что Дзорагюх — это глухой уголок, где прекрасный воздух, густые дремучие леса и много дичи, я заторопился и, кажется, в тот же день отправился в дорогу.

Было начало зимы. Только что выпал снег. Ночью мы приехали на эту самую тропинку и стали удаляться от большой дороги. Снег сверкал под луной, как белый мрамор, и в нем отражались темные стволы деревьев. Проводник из Дзорагюха показал пальцем на долину, видневшуюся внизу.

— Вон оно, наше село!..

На снежной белизне виднелись маленькие черные точки. Это были жилища, стога сена и пирамиды кизяка. В окне одного из домов мерцал белый свет, как будто среди этих теней заблудилась маленькая звездочка. Мы спустились по склону горы. До нас донесся звонкий лай собаки. Эхо в лесу вторило ему звуком, похожим на удары топора.

— Это лает наш Богар, — сказал проводник. Лошадь, точно узнав лай Богара и поняв, что село близко, прибавила шагу.

А мне казалось, что я еду в одну из тех далеких сказочных стран, о которых рассказывал мне когда-то учитель географии. Дети часто мечтают о неведомых странах, где живут краснокожие, на деревьях сидят птицы, сверкающие разноцветным опереньем. И каждый раз, когда им предстоит дорога в новые, неведомые места, они представляют себе, что обязательно попадут в такую сказочную страну.

Так казалось и мне, хотя я был уже юношей. По-видимому, это настроение навевалось лесом, величием зимней ночи, неясными очертаниями скал и таинственными звуками, доносившимися из ущелий. Может быть, этому способствовала и моя усталость. Во всяком случае, тот первый приезд в Дзорагюх останется в моей памяти как одна из лучших ночей моей жизни.

Проводник повел меня к себе. Как сладко я заснул у тонира, на курси. Ночью я приоткрыл глаза и посмотрел в ердик. Зимнее небо было еще темным. Я снова завернулся в одеяло, вытянул ноги поближе к теплой золе тонира, и где-то на грани сна закачался ночной, полуреальный мир.

Утром, когда я открыл глаза, мне стало неловко: все давно уже поднялись и ждали моего пробуждения, чтобы затопить печку.

Я вышел из дому. Со двора открывался вид на все село и на нашу ночную дорогу. У курятника на меня залаял Богар, но его лай не вызывал больше страшного эха. Нависшие скалы не казались призрачными. На снегу, на крышах сверкало зимнее оранжевое солнце. Из ердиков подымался дым.

В тот же день меня устроили в доме, где я должен был жить. Хозяин Оган-апер[14] был человек патриархального склада. Теперь в наших деревнях больше не встретишь таких людей. Зимою он садился у камина, сложив около себя сухие дрова, подбрасывал по одному полену в огонь и рассказывал всевозможные истории из времен шахов, рассуждал о давно прошедших днях, об охоте и о лесах. А если его никто не слушал, он чувствовал себя одиноким, усталым, тогда он садился перед камином и раскрывал шаракан[15].

Дома нас было четверо: я, Оган-апер, его старая жена и десятилетний Ашот, ставший моим верным проводником. Вместе отправлялись мы в школу, потому что еще не привыкшие ко мне собаки лаяли на меня с крыш и обсыпали снегом, который сбрасывали задними лапами.

Школа находилась на краю села, на небольшом холме. Двором ей служило старое кладбище. Просторная комната, два ряда простых деревянных скамеек, на стене — классная доска. Кроме этой доски, на неоштукатуренных стенах не было ничего. В окнах вместо стекол — промасленная бумага, приклеенная тестом.

Однажды, подымаясь на холм, я поскользнулся на льду, упал, и мои единственные часы разбились вдребезги; до конца года я обходился без часов. В солнечные дни мы определяли время по теням, а в облачные — по нашей усталости.

Спустя две недели я уже знал всех своих учеников (их было около сорока) по именам, знал дома многих из них, знал их родителей. Это были живые ребятишки с горящими глазами. Я сдружился с ними очень быстро.

Услышав звонок дежурного, я спускался по лестнице; не доходя до вершины холмика, я уже видел ребят, толпившихся у школы. Мы входили в класс вместе.

После уроков я почти всегда бывал дома. Оган-апер уходил в хлев кормить скотину. Ашот носил солому. Старуха разводила огонь в очаге или перебирала крупу для ужина. Я складывал сухой хворост Оган-апера в камин, ложился перед огнем и смотрел, как рассыпаются головешки и как искры, вырываясь из языков пламени, улетают в ердик.

Когда начинало смеркаться, появлялись Оган-апер с Ашотом. Они разувались и садились у огня. И, пока старуха готовила ужин, Оган-апер начинал рассказывать какую-нибудь старинную историю; для того чтобы дослушать ее до конца, нам с Ашотом часто приходилось нарушать его сон.

— М-да… где я остановился? — просыпался он и, пока мы не напоминали ему, жаловался: — Постарел я, все время клонит ко сну, — и продолжал прерванный рассказ.

Я внимательно слушал моего товарища. Деревья все так же свешивали ветви над дорогой, но я перестал сбивать хлыстом листья. Солнце уже поднялось, и капли росы испарились.

— В Дзорагюхе живет один охотник; зовут его кривошеим Антоном. Сейчас он уже сильно постарел. Глаза почти ничего не видят, и он перестал ходить на охоту.

Оган-апер много рассказывал о нем. Однажды в лесу Антон вступил в единоборство с медведем. Медведю удалось сломать его ружье, и он уже кинулся на Антона, но Антон сумел увернуться и убить медведя.

Оган-апер рассказывал также, как Антон ловил лисиц в норах. «Увидишь его — удивишься. Худой, низенький, с кривой шеей. Кажется, ударишь — мокрое место останется», — говорил Оган-апер.

Однажды я решил пойти с ним: на охоту, хотя до сих пор охотился редко. Старик, обещал. достать у соседа кремневое ружье.

В воскресенье рано утром, когда дым только начал подниматься из ердиков, мы с Антоном пошли в лес. От моих четырех выстрелов только снег осыпался с веток, но ни одна лисья шкура не была даже опалена.

Антон подбадривал меня, говоря, что для начала и это хорошо. Но я поймал хитрую улыбку на его рябом лице. Сам он убил одну старую лису и двух малиновок. Однако с лисой нам пришлось изрядно повозиться.

Когда Антон выстрелил, я сквозь дым увидел, как она покатилась. Мы подбежали, но схватить ее нам не удалось — оскалившись, она побежала, оставляя на снегу кровавые следы. Несколько раз она, обессилев, падала: на этих местах крови было больше, и на снегу оставались клочья шерсти.

Пока мы гонялись за лисицей, Антон подстрелил еще одну малиновку. Мы устремились за добычей и тут увидели в яме мертвую лисицу. Она лежала, съежившись, прижав морду к ране. Высунутый язык был весь в крови. Очевидно, она зализывала рану. Антон перекинул лисицу через плечо, я взял малиновок, и мы направились домой.

Уже возле самого села, на лесной поляне, я услышал хруст сухих веток, как будто олень разбрасывал их рогами, чтобы достать из-под снега сухие листья. Я оглянулся.

Передо мной был мальчик лет восьми-десяти. Он складывал хворост на веревку, лежащую на снегу. За ним стояла девушка с тонкой веткой в руке.

Вот чье лицо сразу врезалось мне в память и уже никогда не исчезало, хотя с тех пор прошло двенадцать лет, и каких лет!

Мой товарищ замолк. На его лице снова появилась улыбка блаженства, такая же, как в первый раз, когда мы только что выехали на лесную дорогу. Как будто он снова видел перед собой девушку с сухой веткой в руке.

— Увидев ее, я остановился, — медленно продолжал он, — и хотя Антон что-то рассказывал про нее, я не слушал его. Помню, что, когда мы перешли поляну и спускались к селу, я еще раз оглянулся. Не знаю, было это на самом деле или нет, но мне показалось, что девушка улыбнулась. Она наклонила голову, и тонкая ветка переломилась в ее руке.

Уже с балкона нашего дома я снова увидел девушку. С вязанкой хвороста на спине она с мальчиком спускалась к ригам, идя по нашим следам. На девушке было серое платье; голову покрывала шерстяная шаль, очевидно, домашней вязки. Я, не отрываясь, смотрел на них. Оган-апер спрашивал меня о чем-то, Ашот ощипывал малиновок, я же рассеянно отвечал Оган-аперу, не переставая наблюдать за девушкой — я решил проследить, в какой дом она войдет.

Какова же была моя радость, когда на следующий день я узнал, что ее младшая сестра учится у меня в школе.

С этого дня девочка с красным платком на голове, бывшая до сих пор просто одной из сорока учащихся, отделилась в моих глазах от всех остальных и стала центром моего мироздания.

Я захотел узнать имя той девушки. Для этого я предложил ученикам рассказать о своих семьях. Так как других сестер у моей ученицы не было, нетрудно было установить, что девушку, которую я видел в лесу, зовут Хонар[16]. Другие ученики подняли руки, тоже желая рассказать о своих семьях, и были очень удивлены, когда я написал на доске новое упражнение по сложению.

Хонар, Хонар… Я смотрел на цифры, написанные на доске, но видел только лицо девушки в шерстяной шали, увязшие в снегу нови ® черную веревку, лежавшую, как змея, на белом снежном покрове.

Временами ее лицо точно скрывала плотная пелена, и тогда наступали серые дни, я вспоминал лишь, что в лесу мы убили старую лису и трех малиновок. Временами лицо снова возникало, загоралось перед моими глазами, и я силился понять, в самом ли деле улыбнулась девушка, когда я оглянулся, или это только показалось мне.

Я еще раз собрался на охоту с Антоном. На поляне я подошел к тому бревну, возле которого тогда стояла девушка. Антон крикнул мне сзади, что дорога поворачивает направо. Следы девушки были занесены снегом. Ничего не было видно. Только под деревом лежала сухая ветка. Я нагнулся и поднял ее.

Возвращаясь, мы пошли по кривым улочкам, чтобы посмотреть на ее дом. Собаки с лаем бросились на незнакомцев. Я все-таки увидел ее во дворе через полуоткрытую дверь. Она держала в руках охапку сена. Заметив меня, она быстро отвернулась и вошла в дом. От меня не укрылось, что она покраснела.

В этот день я был так весел, что Оган-апер, наблюдавший за мной, засмеялся и высказал предположение, что мы с Антоном, вероятно, учинили в лесу какую-нибудь шалость. После ужина, когда он задремал у камина, я быстро перелистал его шаракан и переложил шерстяную нитку, служившую ему закладкой, на другую страницу. Утром Оган-апер удивился, когда это он успел прочесть половину толстой книги, и, начав читать, подозрительно поглядывал то на меня, то на Ашота.

В течение зимы лишь два раза я видел Хонар. Целый месяц она была больна и выздоровела только перед масленицей. Я часто спрашивал о ней сестру. И всякий раз под разными предлогами, издалека, как будто случайно, между прочим.

Не всегда было легко найти удобный повод. Помню, три дня я не имел о ней сведений, но стеснялся спросить: вдруг маленькая девочка скажет об этом дома. На четвертый день я пришел в школу раньше обычного. Сестра Хонар еще не приходила. Я стоял у входной двери и смотрел на холмик. Ученики грелись у печки. Но вот она появилась. Увидев меня, девочка, очевидно, решила, что получит выговор за опоздание. Она ускорила шаг и, подойдя ко мне, проговорила:

— Хонар уже встала.

Позже я узнал, что девочка солгала. Хонар лежала еще четыре дня.

На масленицу я наконец увидел девушку. Напротив нас, на крыше, девочки играли в снежки и пели. Некоторые из них держали в руках яблоки. Все были в новых платьях: красных, синих, зеленых. Хонар находилась среди них. На ней было длинное платье из красного, в полоску ситца. Она стояла на краю крыши, спрятав руки под передник, и смотрела на девочек, которые бегали, весело смеясь и подталкивая друг друга.

Хонар похудела и побледнела. В новом платье она казалась мне еще выше и стройней. Тесемки от синего передника были завязаны узлом на спине. Взглянув случайно на балкон и увидев меня, она отошла от края крыши и присоединилась к подругам.

Я снова видел ее белое лицо и миндалевидные глаза. Эта девушка в красном платье показалась мне ребенком; на голове была та же шерстяная шаль, что и в тот день. Я вошел в комнату, чтобы не смущать ее, потому что девочки начали шушукаться, а те, что учились в школе, при виде меня закрыли лица передниками.

Лес уже кончился, и мы ехали пышными горными лугами. Редкие кустики свидетельствовали о том, что когда-то здесь, на черноземе луга, рос дубняк.

Среди зеленых берегов протекала речка. Она брала начало из родников, в темных лесных ущельях. На водной поверхности виднелась не только зеленая трава, плавали и сухие листья.

Лошади устали. Горная зелень манила и нас и наших утомленных лошадей.

— Сойдем, пусть отдохнут лошади, — сказал мой товарищ. Лошади стали жадно щипать зеленую траву, а мы легли на берегу речки.

— У Оган-апера было много книг, старинных книг. Однажды в воскресенье я сидел на балконе и читал одну из них — кажется, о царе Юстиниане. Снег пока не таял, но солнце уже пригревало и чувствовалось, что весна недалеко. В такие дни даже кошка сходила с горячего камня тонира и, закрыв глаза, растягивалась на солнышке.

Кто-то поднимался по лестнице. Я повернул голову. Книга задрожала у меня в руке: рядом со мной стояла Хонар, ее пальцы перебирали края передника. Никогда еще она не была так близко от меня. Буквы расплылись у меня перед глазами.

— Отец просит, чтоб ты пришел к нам обедать.

Сам не знаю почему, я указал на книгу и сказал, что не могу прийти.

Хонар быстрым движением руки закрыла мою книгу, и не успел я опомниться, как она уже во дворе повторила просьбу отца.

Я не пошел, но и книги больше не раскрывал.

Я не знал, чем себя занять. Попробовал было исправлять тетради, но не смог. Пришел Оган-апер, и мы до вечера были вместе. В этот день я помогал ему кормить коров.

Не знаю, каждый ли год весна в Дзорагюхе так хороша, как в том году. Даже камни пахли весной. И днем и ночью над селом стоял аромат лип. Когда после уроков я ложился в лесу под липами, у меня кружилась голова.

В ущельях и сейчас есть сады. Весною на яблонях набухают почки. Еще одна теплая неделя — и яблони зацветут розовыми лепестками и благоухание разольется повсюду. Издали ветки цветущих деревьев казались покрытыми снегом, словно весна обсыпала их цветными душистыми хлопьями.

Весеннее солнце подсушило навозную жижу на улицах. Коровы, шедшие на водопой, жмурились от солнечного света, бычки мычали, бегали и рыли копытами влажную землю. С какой неохотой входили они в низкие двери хлева.

Весенние солнечные дни настойчиво напоминали мне о том, что скоро наступит май. Когда школа будет распущена, я той же дорогой вернусь в город и больше никогда не увижу Дзорагюх.

Я пожалел, что не пошел тогда к Хонар. Однажды на улице ее мать упрекнула меня за то, что я не принял их приглашения. Мне хотелось, чтоб она еще раз пригласила меня, сделала бы хоть легкий намек.

В то время было в обычае в конце года устраивать в школе праздник. Школьники разучивали стихи и песни; я тоже готовился к празднику. Старшие ученики натаскали досок, собрали по домам ковры и паласы и соорудили сцену. Я посоветовал ученикам пригласить как можно больше народу. При этом я поглядывал на сестру Хонар.

Наступило воскресенье. Вероятно, никогда в сельской школе не собиралось столько людей. В открытые окна вливался аромат деревьев, под крышей весело щебетали скворцы, перелетая из гнезда в гнездо. Казалось, они тоже принарядились, так ярко блестели их черные перья.

Среди множества голов я видел только одну голову, на этот раз без шали… Ее волосы были разделены пробором и тщательно причесаны. И как нежны были ее губы.

В начале второго отделения ее сестра должна была прочесть стихотворение. После перерыва палас зашевелился, и за сценой показалась Хонар, она поправила волосы сестренки своим гребешком.

Маленькая девочка что-то декламировала звонким, уверенным голосом. Публика внимательно слушала. Но я ничего не слышал. Рядом со мной была Хонар. На лице у нее сияла радостная улыбка. Блестели глаза, черные, как перья скворца. Я взял ее руку.

— Хонар! — Мой голос дрожал.

— Оставь, — сказала она и протянула руку сестре, та кончила декламировать, ее лицо покраснело от непривычного волнения. В зале аплодировали, выражали свое удовольствие различными возгласами, некоторые стучали палками по полу.

Вскоре праздник закончился. Мне показалось, что он прошел скучно. Омрачился весенний день…

В ушах у меня звенело ее «оставь». Я все смотрел на свою ладонь, как будто хотел убедиться, действительно ли я держал ее руку в своей. Почему ее пальцы были так горячи?

После праздника я видел Хонар несколько раз. Я узнал дорогу в их сад. После уроков я шел в ущелье, ложился на синий камень в саду Оган-апера. Она не могла миновать этот камень, идя из своего сада. Несколько раз я видел ее у забора, но не мог заговорить с ней. Впереди обычно шел ее отец со связкой хвороста на спине, за ним следовала она с кувшином в руке и скатертью под мышкой. Я брал с собой книгу, но мне не удавалось прочесть ни одной страницы, потому что при каждом звуке шагов я начинал смотреть на дорогу. Только один раз она взглянула на меня через изгородь и улыбнулась. Мне показалось, что она нарочно уронила скатерть, чтобы, наклонившись, подольше задержаться здесь. А может быть, это было неумышленно. Но я и сейчас ясно вижу ее лицо сквозь колючки изгороди. Глаза такие же, как в день масленицы на крыше. В них было что-то детское, хотя ей уже минуло пятнадцать лет и под ее плотно застегнутым платьем вырисовывалась зрелая грудь…

Мой товарищ замолчал. Он провел рукой по глазам и лбу, как бы желая отогнать этот образ, который так явственно виделся ему сквозь далекие годы.

По ясному весеннему небу плыло белое облако, как будто гордясь перед всем миром тем, что оно купается в солнечных лучах на такой недоступной высоте.

— Но вот наступил последний день. Я уже распустил школу, раздал ученикам старые тетради и готовился к отъезду. Оган-апер больше не читал по утрам шаракан. Рано на рассвете он уходил в сад или в поле пахать и сеять.

Расставание было трудным. Дома привыкли ко мне, я стал близким человеком и Оган-аперу, и Ашоту, и старухе. Но во дворе проводник укладывал мои вещи; старуха набивала мою дорожную корзину гатой[17] и разной снедью.

Я уже несколько дней не видел Хонар. Мне казалось, что я ее больше не увижу. Желание взглянуть на нее в последний раз заставило меня быстро пройти по улицам, на секунду остановиться перед их домом и заглянуть во двор.

Хонар во дворе не было. Улица оставалась безлюдной. Все были на работе. На нивах началась прополка. Со склонов гор доносились звуки оровела[18]. Местами виднелись темно-зеленые всходы озимых, местами — черный пар.

Оган-апер дал мне несколько наставлений. Когда он наклонился, чтобы поцеловать меня в лоб, я заметил, как в его добрых глазах блеснули слезы. Старуха наказывала проводнику вести меня как можно лучше, быть осторожным, не потерять сумку и утирала катившиеся слезы концом передника.

Мы проехали ущелье, родник, миновали колоду из ивового дерева, откуда зимой коровы пили воду. Вот и сад Оган-апера. Я быстро поднялся по оврагу, открыл калитку, подошел к синему камню. За забором никого не было. В саду тихо и спокойно; цветы уже осыпались с деревьев, и на ветках виднелись маленькие зеленые плоды.

У школы толпились дети. Они увидели меня и спустились с холма. С какой милой естественностью они пожелали мне счастливого пути. Многие держали в руках цветы. Как только один из них протянул мне цветок, остальные последовали его примеру.

Некоторые девочки улыбались мне сквозь слезы, катившиеся ручьями по их щекам. Плакала и сестра Хонар. «Учитель, не забывай нас…»

Никогда не забуду я их. Разве можно забыть сироту Чутика, который всегда приходил в школу в большой отцовской папахе и длинных стоптанных постолах. Этого тихого, смирного ребенка все любили. Я сразу заметил его среди провожающих. Он подошел ко мне попрощаться; носки его постолов соединились, и он чуть не упал. Чутик обнял мои колени. Под большой папахой я увидел его умные глаза. Сколько горя было в этих глазах!

Возглас проводника напомнил мне, что пора трогаться. Я еще раз пожал руки детям, нагнулся и поцеловал в лоб Чутика, совсем так, как Оган-апер меня.

Я шагал за проводником. Дорога проходила по небольшому плоскогорью. На зеленых нивах женщины пололи травы. Немного выше, на склоне горы, быки медленно тащили соху, и земля переворачивалась в борозде. В поле среди зелени мелькали красные и синие цветы. Раскрывались маки.

Дойдя до белого камня, я разглядел среди женщин, половших поле, Хонар. Наши взгляды встретились, но я не увидел улыбки в ее глазах. О чем она думала? Было ли ей жалко, что я уезжаю из Дзорагюха? Ведь эта девушка ничего не сказала мне. Она стояла среди поля, держа в руке мотыгу, красный мак и пучок сорной травы.

Я молча пошел дальше. Поднимаясь по тропинке, я все время оглядывался. Согнувшиеся женщины были похожи на стаю птиц. Одна птица из этой стаи — девушка в сером платье — чаще других выпрямлялась и прикладывала руку ко лбу, защищая глаза от солнца, чтобы лучше видеть тающую в лесу тропинку и одинокого путника. Я остановился на вершине и, когда она выпрямилась еще раз и посмотрела в мою сторону, махнул рукой. Хонар сейчас же наклонилась. Я ускорил шаги, догоняя проводника…

Когда мой товарищ умолк, мне почудилось, что речка своим размеренным журчанием повторяет его историю. Порою мне казалось; что она рассказывает знакомую повесть из старинных книг Оган-апера.

Я встал, подошел к лошадям и ослабил подпруги. Насытившиеся лошади мирно лежали под весенним солнцем.

— Потом — двенадцать лет… страшных лет. Война, голод, страны и города, тысячи разноплеменных лиц, сладкие и горькие воспоминания… И среди них — лицо Хонар, два узких, черных, как маслины, глаза в просвете забора и тонкие красные губы…

Вдруг мой товарищ повернулся на бок и, вытянув шею, приблизил ко мне лицо. Его зрачки расширились.

— Знаешь, я видел Хонар.

— Когда?

— Вчера. В верхнем селе. Когда ты спал, во дворе школы собрались крестьяне. Среди них была босая, бедно одетая женщина. За ее подол цеплялись три полуголых ребенка. Они поглядывали то на меня, то на мать.

Ее муж умер в прошлом году. В доме не стало работника.

Я узнал Хонар… Ее глаза были все такими же, но уже без прежнего блеска. Я узнал ее. Но не ручаюсь, что она узнала меня тоже…

…Мы молча сели на лошадей и переправились через речку. Солнце клонилось к закату.