Альпийская фиалка

ВАНДУНЦ БАДИН

Перевод С. Хитаровой

Все в деревне знали Вандунца Бадина, знали, что он жил возле дороги, ведущей к верхнему полю, не доходя до мельницы, близ большого орехового дерева Атананца.

Бадин был пастухом. Он просыпался раньше всех, и его протяжный крик разносился по улицам деревни:

— Эй, люди, выгоняю скот, поторапливайтесь…

Крестьяне так же привыкли к его голосу, как к пению петуха. Желая определить время, они говорили:

— Бадин еще не выгнал скот, а я был уже в поле.

Или же:

— Бадин не успел крикнуть, а я уже был на ногах!..

Бадин сам не знал, сколько лет он пас скот. Он помнил только, что в холерный год, когда подошла его очередь отбывать солдатчину, он остался в деревне. В те времена возле орехового дерева Атананца еще не было мельницы.

Никто в деревне лучше Бадина не знал окрестные горы и ущелья. Вместе со своим стадом он исходил их вдоль и поперек. Стадо свое он знал отлично. Знал, какая корова кому принадлежит, знал, когда чалая стала яловою, сколько раз она телилась и почему сломан рог у вола Караменца.

Стоило ему только посмотреть на стадо, и он уже знал, какой коровы недостает.

Возвращаясь вечером в деревню, Бадин сообщал женщинам и девушкам, собравшимся у родника:

— А у Медных скал уже поспел щавель. — Или же: — Возле родника Санд созрела ежевика…

Пригнав стадо в деревню, Бадин с посохом в руке шел к ореховому дереву Атананца. Дома его ждали жена и единственный сын, стройный, как молодое деревцо.

Жена Бадина, такая же старая, как и он, готовила ужин. В течение многих лет изо дня в день повторялось одно и то же: Бадин открывал скрипучие, как несмазанные колеса, двери, входил, ставил посох в угол и спрашивал:

— Дочь Адама, ты напоила теленка?

Привычка называть жену «дочерью Адама» укоренилась в нем так же прочно, как врос в землю своими корнями толстоствольный орех Атананца.

Дочь Адама неизменно отвечала:

— А то небось нет…

Бадин с усталым вздохом снимал у порога постолы, вытряхивал и чистил их. А жена следила, чтобы не потух огонь в очаге, поправляла фитилек коптилки и стелила на чисто выметенный земляной пол изношенную овчину.

Ужин обычно бывал скромный — хлеб и сыр. Иногда ели и горячую пищу: собранную в горах зелень или мясное блюдо, присланное соседями, — мясо в доме Бадина варили раз в год.

Когда сын Бадина, Габуд, подрос, он стал помогать отцу, но Бадин не хотел, чтобы он был пастухом.

— Пускай учит грамоту, чтобы потом не поминал меня лихом. Подрастет — женю, заживет своим домом, выучится ремеслу, будет зарабатывать себе на кусок хлеба, да и меня под старость прокормит. Устал я ходить, пусть отдохнут ноги.

Бадин был настоящий ветхозаветный крестьянин, простодушный и правдивый. Ему хотелось, чтобы сын остался таким же: был гостеприимным, чтил обычаи, уважал старших, честно и добросовестно работал.

Однажды в поле, беседуя с отцом, Габуд спросил его:

— Отец, отчего это у Исананцев девять коров, а у нас всего одна?

Бадин усмехнулся.

— А разве ты им ровня? Твой отец — простой пастух, а блаженной памяти Заки Исананц был человек почтенный, с достатком. Когда в деревню приезжали господа, они всегда останавливались у него. Сыновья Заки — тоже парни с головой, сумели приумножить отцовское добро.

Все годы Бадин пас девять коров Исананцев и за это получал одну меру пшеницы, три фунта сахару и немного денег.

Габуду было не по душе, что отец каждый месяц ходит по домам и собирает причитающиеся ему деньги, а иногда, перекинув через плечо мешок, идет на гумна, чтобы получить свою долю пшеницы.

Еще сильнее страдало самолюбие Габуда, когда ему приходилось самому обходить крестьянские дворы и собирать мзду за труды отца. Каждый раз, когда он приходил за деньгами в лавку Исананцев, средний сын с насмешкой спрашивал его:

— Разве месяц уже прошел, что ты явился. — Или же: — Сколько недель у тебя в месяце…

Габуд никогда не мог сразу получить от Исананцев то, что причиталось отцу. Они затягивали платежи, говорили, что у них нет денег, а если Габуд упорствовал, то «братец» Исананц сердито обрывал его:

— Не твое дело, придет отец — мы с ним и рассчитаемся.

Но Габуд знал, что его отец не станет спорить или настаивать: он всегда готов уступить, лишь бы не оскорбить богатея.

— Они люди имущие, кормильцы наши…

Так говорил Вандунц Бадин и отдавал собранные гроши дочери Адама, чтобы она припрятала их для того дня, когда надо будет справить свадьбу Габуда и купить ему кое-что на первое время.

— Малый-то подрос, надо бы женить его, — говорил Бадин жене, и они бросали тоскливые взгляды на Габуда. — Если буду жив, то осенью справим свадьбу.

По мнению дочери Адама, у них в деревне не было подходящей невесты для Габуда. Она жаловалась, что ей некогда пойти в соседнюю деревню и присмотреть для него невесту.

— Осенью, когда пригонят скот с кочевья, купи немного шерсти: я спряду ее, а из оческов выстегаю пару одеял.

Так толковали между собой старики, думая о будущем и представляя себе, как весело станет у них в доме, когда в нем зазвучат голоса внуков.

Иногда они раздумывали, какому ремеслу обучить Габуда. Мать хотела, чтобы он стал сельским писарем или же поступил на службу к приставу, но Бадин возражал.

— Я не стану есть краденый хлеб, — говорил он.

Бадин знал, что писарь берет взятки и в деревне его за это недолюбливали. Бадин дорожил своей честью.

Габуд был согласен с отцом, он тоже не любил писаря Авана, который, как охотничий пес, вынюхивал, где бы поживиться: написав под диктовку крестьянина пару слов, он требовал за это курицу.

Писарь Аван дружил с Исананцами, все время терся у них в лавке и обделывал там свои грязные делишки.

Габуд втайне мечтал уехать в Баку и научиться там ремеслу. Не раз он собирался поговорить об этом с отцом, но у него не поворачивался язык. Ему хотелось «повидать свет», как говорил его товарищ, который одно время работал в Баку и, заболев, вернулся в деревню. Они часами сидели на кровле дома и беседовали. Товарищ рассказывал Габуду, какой силой обладает машина, что есть такая штука — повернешь ее, и загорится свет, хоть пламени не видно; рассказывал о том, как добывают нефть из земли, и о тысяче других вещей.

Габуд слушал внимательно, и его охватывало неудержимое желание самому увидеть все это. Но, придя домой, он мирился с мыслью, что придется ему изучать ремесло в родной деревне.

Как-то раз они с отцом пошли к плотнику Давиду. Отец попросил его обучить Габуда ремеслу. Плотник сперва упрямился для виду, но под конец взялся за два года обучить Габуда всему, что знал сам.

Вечером плотник пришел к Вандунцу. Поели, выпили, поговорили по душам и с этого дня стали закадычными друзьями.

…Была глухая ночь. Бадин, дочь Адама, счастливые и довольные, предавались мечтам о будущем. Рядом с ними сладко спал Габуд — их единственная опора и надежда в жизни.

Однажды утром вся деревня всполошилась. То с одной, то с другой крыши доносился зычный голос сельского рассыльного.

— Эй, люди, приказ царя, всем запасным явиться в город, война с Германией…

Побывавшие в городе рассказывали, что всюду на стенах расклеены большие листы бумаги; встречаясь на улицах, люди толкуют о войне, согнали большое войско, идет война между многими странами, в мире все смешалось.

Крестьяне группами собирались перед лавкой, кто-нибудь из грамотеев читал вслух газету, произносились незнакомые имена и названия местечек, городов, стран, и люди инстинктивно чуяли, что их ожидают голод, лишения, резня.

Сельский староста и старший братец Исананц говорили, что война выгодна народу, что трон русского царя прочен, у него много войска и скоро он одолеет германского царя.

— Шириной страна эта от Сибири до самой Индии, зовется она Россией, ее не победить…

Старики поведали, что в Эпремверди[92] будто бы сказано: столкнутся восемь государств, хлеб вздорожает, расходы царя увеличатся.

Больше всех был доволен писарь: он помогал детям богатых крестьян, здоровенным парням, избежать военной службы. Не брезгая ни подкупом, ни подлогом, они оставались в деревне, а вместо них на войну шли другие. Открылось широкое поле деятельности для сведения мелких счетов.

Расклеенные по городу приказы всколыхнули стоячее болото деревенской жизни.

Габуд видел, что в деревне произошли перемены. В лавке Исананца вздорожали краски, мало стало ситца и других тканей, взлетела и цена на сахар.

Сыновья Исананца припрятали ситец, чтобы потом продать его подороже.

— Дороги отрезаны, краски — германский товар, когда еще мы будем торговать таким товаром.

В глазах Габуда деревенский писарь был сущим дьяволом.

Как-то раз сноха Хачуменца пришла к писарю с просьбой написать мужу письмо. Писарь сказал ей непристойность и дал волю рукам. Сноха с плачем ушла от него. Весть об этом быстро облетела деревню. Несколько человек хотели было проучить писаря, но сельский староста пригрозил:

— Любого смутьяна загоню в Сибирь. Сами знаете, время сейчас военное.

Габуд возненавидел писаря и больше не ходил в лавку Исананца; дома пили чай без сахара.

Вандунц Бадин рассказывал о пастбищах, о том, что в Монастырском ущелье созрели травы для покоса, что корова, у которой хвост пучком, должна скоро отелиться, что обвалился мост возле Верхнего поля. Порой он задавал Габуду вопросы о войне:

— Габуд, а германец верит в Христа?

— Верит.

— А почему же он в союзе с турком. Бог этого не простит.

Габуд улыбался наивности отца, он думал о сыновьях Исананца, о писаре и о тех, кто сражался на далеком фронте, мерз, голодал, лишался рук и ног и взамен получал от царя кресты.

Почему такая несправедливость?! Почему братья Исананцы сидят дома, а все трое сыновей Хачу??енца Бахши на войне? Почему подорожал сахар, почему в городе устраивают собрания, собирают деньги, как получилось, что учитель Минас организовал дружину и отправился с ней в Ван, а беженцы мрут от холода и голода.

Эти мысли одолевали Габуда, он пытался найти ответы, и голова его тяжелела от непривычных дум.

Однажды в дом Вандунца Бадина под ореховое дерево Атананца явился сельский рассыльный Заки.

— Добрый день, дочь Адама.

— А, Заки, к добру ли твой приход?

— К добру, конечно. Когда придет твой сын, передай, что завтра ему надо идти в город, призывают в солдаты.

Дочь Адама точно камнем ударило, колени у нее подкосились, глаза закатились, и она упала без чувств возле порога своего дома.

Вечером в доме пастуха, казалось, был траур, никому не хотелось ни есть, ни разговаривать. Бадин сидел у очага, сушил мокрые постолы и думал: «Что-то будет…»

Дочь Адама словно обезумела от горя. Сидя рядом с Габудом, она не сводила с него глаз и не могла вымолвить ни слова. Габуд лежал на циновке и думал о том, как будут жить старики родители после его отъезда.

Казалось, все бремя деревенской скорби легло в этот вечер на дом Вандунца Бадина.

Тяжелые, безнадежные мысли терзали стариков во мраке ночи и не давали сомкнуть глаз. Один тяжело вздыхал, другой стонал и тихо всхлипывал, сдерживая рыдания…

На другой день, рано утром, Габуд ушел в город. Дочь Адама забыла в этот день приготовить, как обычно, краюху хлеба для Бадина, а Бадин, выгнав скотину в поле, совсем не следил за стадом. Все его мысли были заняты сыном: «Годен или, даст бог, не годен?»

Была минута, когда Бадин пожалел, что сын у него не безногий или безрукий, тогда он остался бы дома. Но потом сам ужаснулся этой мысли и обратил полный отчаяния взор к небу.

— Господи, ты создал меня бедняком, надоумь же меня, укажи выход…

Вандунц Бадин обещал принести жертву святым угодникам, если сына освободят от призыва. Но, увы, Габуда признали годным и включили в список новобранцев.

Вечером Габуд вместе с товарищами вернулся домой, на следующий день ему предстояло снова идти в город, и оттуда уже — куда пошлют. Габуд был рад, что увидит разные города, научится русскому языку. Но как только он вспоминал о стариках родителях, радость его меркла.

Когда шел осмотр, Габуд заметил, что старший из Исананцев и писарь шушукались между собой. Неужели это они подстроили ему каверзу? И жгучая ненависть поднялась в его душе против писаря: это он посягнул на сноху Огана, он требовал от крестьян курицу или цыплят за каждое написанное письмо. Габуд нена видел и писаря, и Исананцев, и всех богатеев.

Злая весть еще до возвращения Габуда дошла до дома. Дочь Адама ходила с потерянным видом, бессильно скрестив руки на груди, не отрывала взгляда от сына, ей казалось, что налетела буря и опустошила все кругом…

— Габуд, а война далеко от наших мест? — с трудом проговорила она.

Сын улыбнулся. Что он мог ответить? Могла ли понять мать, что все в мире смешалось, что сын ее должен был пройти больше тысячи верст, пройти множество городов, чтобы добраться до того места, где люди глохли от ружейных выстрелов.

Придя вечером домой, Бадин сразу все понял и с трудом вымолвил:

— Габуд, родимый, а мы-то как же?..

Была глубокая ночь, но никто не спал. Дочь Адама, обливаясь слезами, собирала сына в дорогу, уложила ему в мешок носки, платки, фрукты, гату.

Бадин ободрял самого себя:

— Царская служба, что поделаешь. От царской власти никуда не убежишь. Габуд, береги себя, не лезь на рожон. Чужая сторона, война, мало ли что может случиться. Вспоминай о доме, пиши письма, авось дойдет до нас весточка.

Так говорил Бадин, сидя возле очага, опустив голову. Тысячи мыслей проносились в его голове. Он тяжело вздыхал, и его сухие глаза стали тусклыми, как тлеющие огоньки.

На другой день Габуд ушел.

Проводили его до околицы, поговорили, поплакали, долго целовали и вернулись в свою ветхую хижину возле большого орехового дерева Атананца.

В этот день впервые деревенское стадо с опозданием вышло на луга. Скотина жалобно мычала, бродя вокруг дома Вандунца.

Прошли месяцы.

От Табуда приходили письма. Он участвовал в боях, был ранен в ногу, лежал в лазарете, поправился, и его снова отправили на фронт.

Письма Габуда были полны скорби. Он писал, что армия голодает, разута и раздета, что их то и дело гоняют с позиции на позицию, о мире нет и речи. Как-то он написал, что скоро получит отпуск и приедет домой.

Радость родителей была безгранична. Дочь Адама на другой день после получения письма пошла к Иса-нанцам на прополку; все письма получали Исананцы, они же читали их односельчанам и писали на них ответы. За каждое письмо дочь Адама полола поле у Исананцев два дня бесплатно.

Габуд писал, что все вздорожало, солдаты взламывают магазины, и еще о многом другом писал он. Отцу было трудно во всем этом разобраться. Зато писарь и старший из Исананцев негодовали, читая письма Габуда.

В одном из писем он написал: «Отец, почему мы должны воевать с Германией, для чего нам это?»

— Болван, тебя забрали в солдаты, не твое дело рассуждав, — сказал Исананц, прочитав письмо.

Однажды кто-то принес из города весть, будто армия устроила переворот и царя свергли с престола.

Деревня сперва не поверила. Сельский староста, писарь, даже рассыльный Заки говорили, что это все ложные слухи. А отец Геворг, который наизусть знал псалмы и песнопения, уверял, что не может быть стадо без пастуха, а народ без царя, что эти слухи распространяют смутьяны и германские агенты. Через несколько дней из города приехали двое с красными повязками выше локтя. Одного из них в деревне знали: это был учитель Минас, а другого, молодого, не знал никто.

Учитель произнес речь, сказал, что царя больше нет, что теперь свобода, землю нужно разделить между крестьянами. Но сначала надо разбить немцев. Молодой тоже выступал. Потом начались выборы.

Старший из Исананцев, Хачуменц Оган и сельский староста вошли в комитет. Кто-то из крестьян сказал, что староста кровопийца и незачем его выбирать, однако рассыльный Заки так на него посмотрел, что у бедняги пересохло во рту. Отец Геворг засвидетельствовал, что сельский староста человек честный, отзывчивый и заботливый.

После собрания все, кто вошел в новый комитет: священник, учитель Минас, молодой приезжий, писарь, рассыльный Заки и еще несколько человек, — отобедали в доме Исананца, поели, выпили, а к вечеру учитель Минас и его спутник под хмельком уехали в город.

Дочь Адама обо всем этом рассказала мужу. Ван-дунц Бадин сперва не поверил: мол, пустая болтовня, а потом призадумался.

— Может, войну прекратят и Габуд вернется домой.

Дочь Адама плохо понимала, что происходит. Ходили самые разноречивые слухи, трудно было разобраться. Говорили, что всех начальников в городе схватили и посадили в тюрьму, вновь объявлена мобилизация. Царя нет, но война продолжается…

Деревенский комитет взялся за дело. У Исананцев в лавке товары еще больше подорожали, наживались на всем, брали со своих должников пшеницу и сыр и отправляли в город на продажу.

Учитель Минас снова приехал, созвал собрание, говорил о дашнаках, ругал меньшевиков и сказал, что кто не дашнак, тот не армянин. Вся деревня единогласно поддержала его, грамотные подписали какую-то бумагу, которую составили учитель и писарь.

Учитель Минас сказал, что скоро приедут землемеры, отберут землю у богатых и отдадут бедным, все бедняки получат ситец, в каждой деревне откроют кооператив, в каждой деревне будет по два врача и по три учителя — только надо голосовать за дашнакский список, чтобы дашнаки могли защищать наши интересы в самом большом собрании, куда съедутся все национальности России.

Крестьяне сделали так, как велел учитель Минас. Но больше всего они слушались старшего Исананца. Никто не смел возразить ему или ослушаться его: один должен был ему пшеницу, другой хотел купить у него несколько аршин ситца или фунт сахару — кто рискнул бы затеять с ним спор?

От Габуда все время приходили письма. Он радовался, что царя свергли, но этого мало, писал он, надо сделать так, чтобы каждый человек ел только то, что заработал своим трудом. Габуд писал еще о многом другом, но Исананц не считал нужным все читать Бадину.

— Твой сын совсем одурел, отец Бадин, у него ум отшибло.

Но Вандунц Бадин никогда не верил, что у Габуда отшибло ум. Он знал, что сын его — парень с головой. Непонятно, какие у них были счеты, но Исананц не любил Габуда.

Габуд писал, что его выбрали в полковой комитет, что их полк не хочет больше воевать.

По вечерам, возвратившись домой, Бадин долго разговаривал с дочерью Адама, расспрашивал ее, о чем говорят в деревне. Как-то раз Бадин сказал:

— Дочь Адама, ты сльппала, говорят, наш Габуд стал большевиком.

— Что?..

— Большевиком, Исананц сказал. Большевик — это тот, ну, который хочет, чтобы не было ни богатых, ни бедных, хочет уравнять всех.

Прошел еще месяц.

В один прекрасный день Габуд, никого не предупредив, вернулся домой. Он пришел вечером. Было уже темно, когда открылась дверь и в дом вошел высокий ладный парень в шинели, с бородой и усами.

Хижина Вандунца Бадина испокон веков не знала такой радости. Расспросы, объятия, слезы…

Габуд объявил родителям, что он больше не пойдет на фронт, не хочет воевать.

— Пусть теперь повоюют братья Исананцы.

После двухлетнего отсутствия, устав от скитаний по бесчисленным городам и селам, Габуд спокойно лег спать в родном доме, рядом со старой матерью.

На другой день вся деревня узнала, что Вандунц Габуд вернулся домой.

Многие обрадовались и поспешили поздравить дочь Адама. Но старший из Исананцев, писарь и рассыльный Заки не выразили радости. Исананц говорил, что Габуд стал большевиком, что он внесет раздор в деревню, будет мутить воду. И рассыльный Заки тут же вызвался следить за Габудом, чтобы узнать всю его подноготную.

Случай скоро представился.

На одном собрании, где присутствовал от городского комитета учитель Минас, Габуд выступил против Исананца.

Собрание созвали для сбора средств в пользу городского комитета. Учитель Минас произнес речь, говорил, что революция в опасности, что немцы подкупили большевиков, чтобы они развалили русскую армию. Надо усилить армию и любой ценой защищать отечество.

— Я сам готов по первому призыву бросить дом, должность, все дела и пойти добровольцем.

Так разглагольствовал учитель Минас, надсаживая горло, бил себя в грудь и махал руками, словно ветряная мельница крыльями.

Старший из Исананцев тоже говорил, что все обязаны помочь государству деньгами, это святой долг каждого, а всех смутьянов необходимо поскорее удалить из деревни: есть несколько дезертиров, их следует задержать и отправить в город, пусть идут воевать с врагом.

— А когда ты пойдешь? — крикнул с места Габуд, который сидел, опустив голову, и в ярости кусал губы.

— Замолчи, сукин сын! — рявкнул на него писарь и подмигнул рассыльному, чтобы тот схватил Габуда. Несколько парней, подручных писаря, набросились на Габуда, но Габуд не зря побывал на фронте. Он раздавал удары направо и налево, пока не вмешались крестьяне и не разняли противников.

Габуд, покинув собрание, вернулся домой. В ту же ночь он тайком вышел из дому и с двумя преданными товарищами отправился в город, наказав матери никому не говорить, где он, и пообещал вернуться завтра.

Эта история до глубины души возмутила Вандунца Бадина. Он был полон негодования против тех, кто посмел на собрании среди бела дня поднять руку на его сына. С этого дня Исананц стал для него самым заклятым врагом.

Утром следующего дня, когда он гнал скот на пастбище, ему хотелось выгнать из стада коров, которые принадлежали врагам его сына, но ведь скотина тут ни при чем.

Погоняя стадо, Бадин размышлял, зачем Габуду понадобилось идти в город, что за бумаги привез он с фронта, почему недоволен порядками в деревне и настроен против учителя Минаса.

Только к вечеру следующего дня Габуд вернулся домой и, наскоро перекусив, сел писать.

— Габуд, сыночек, хватит, глаза себе испортишь, — сказала мать.

Была глубокая ночь, но Габуд продолжал писать и исправлять написанное. Близился рассвет, когда он сложил бумаги, сунул их за пазуху, взял палку и собрался уходить.

— Куда ты, сынок…

— Иду в город по делу. Приду вечером…

Бадин стал упрашивать его подождать до утра: на дворе темно, время лихое, у него много врагов. Но Габуд был непоколебим.

— Ничего, дороги мне знакомы, — сказал он и прикрыл за собой дверь.

Вечером в деревню пришли слухи, что в городе начались беспорядки, большевики вместе с войсками вступили в город, разгромили здание комитета, народ стал грабить магазины, потом большевиков окружили, отряд дружинников разгромил большевистский комитет и арестовал всех его членов.

Вандунц Бадин и дочь Адама с нетерпением ждали возвращения Габуда. В доме царило гробовое молчание, ни отец, ни мать не решались высказать вслух свои опасения.

Габуд так и не вернулся. Утром они узнали, что он арестован.

— Ну, видели этого сукина сына! В нашем краю не было человека ученее учителя Минаса, а Вандунцу Габуду, сыну пастуха, он не нравился, — так говорил Исананц на следующее утро крестьянам, собравшимся перед его лавкой, злобно и самодовольно усмехаясь. — Теперь вы сами видите, кто виноват в том, что все вздорожало.

И в тот же день цена на ситец поднялась вдвое.

Вандунц Бадин в этот день не выгнал стадо в поле; он пошел в деревню и объявил, что идет в город узнать о судьбе сына.

— Он в тюрьме сидит! Не горюй, старик, — ехидно сказал сельский рассыльный Заки.

Несколько человек пожалели Бадина и сами выгнали стадо в поле.

В городе Бадин не был уже много лет. Он помнил, что на его окраине находился караван-сарай господина Хачи. Он пойдет туда, расспросит, разузнает. Но в деревне ему сказали, что караван-сарай подожгли, так как там стояли на постое лошади большевиков.

К кому же пойти? К учителю Минасу? Он большой человек в городском комитете. Бадин попросит его, будет целовать ему руки и ноги, быть может, Габуда освободят.

Чем ближе подходил он к городу, тем сильнее била его дрожь. Раза два он останавливался, вытирал папахой лоб и снова продолжал путь.

Вот и караван-сарай, балки еще дымятся, от караван-сарая остались только почерневшие каменные стены.

Проходя по городу, Бадин увидел на улице какого-то человека с красной повязкой на руке. Собравшись с духом, он подошел к нему и низко поклонился.

— Где помещается канцелярия учителя Минаса? — спросил он.

— Для чего тебе?..

— Просьбу имею, беда стряслась над моей головой.

И со слезами на глазах Бадин начал рассказывать, что, по слухам, его сын арестован.

— Гм… — проговорил человек и пальцем указал на белое здание, стоявшее неподалеку.

Бадин подошел к этому зданию, но внутрь его не пустили, велели прийти завтра.

— Ведь я из дальней деревни, стадо осталось беспризорное, неужели нельзя получить весть о сыне… — сказал он и сел у входа прямо на тротуар.

Широко раскрытыми глазами смотрел он на прохожих, прислушивался к уличному шуму, вспоминал дочь Адама с заплаканными глазами, беспризорное стадо, Габуда, мысль о котором, словно горящий уголек, жгла ему сердце.

Из здания вышел какой-то человек и взглянул на Бадина.

— Ты что здесь расселся?

— Господин, я Вандунц Бадин, пастух.

— Вандунц! — удивленно произнес человек.

Бадин осмелел и начал рассказывать о своем горе. Человек слушал, нахмурив брови, а потом, не сказав ему ни слова, подошел к сторожу, отозвал его в сторону, что-то шепнул ему на ухо и торопливо ушел.

Бадин заподозрил недоброе и, помедлив минуту, подошел к сторожу.

— Дорогой, что тебе сказал ага?

Сторож беспокойно оглянулся, поджав губы, а потом вдруг наклонился к Бадину и прошептал:

— Твоего сына сегодня ночью расстреляли в тюрьме.

И ушел прочь. Бадин на мгновенье точно окаменел, потом взвыл от боли, как раненое животное, и две тяжелые слезы скатились по его морщинистым щекам.

Бадин побежал в ту сторону, где находилась тюрьма, но заплутался в городских улицах и так и не нашел ее.

Ему сказали, что уже поздно и бесполезно идти туда. Опустив голову, он поплелся восвояси — одинокий, с разбитым сердцем.

Все было кончено…

Бадин с трудом добрался до караван-сарая и упал прямо на дороге у камня. Его подобрали односельчане и отвели в деревню.

Много событий пронеслось над деревней.

Пришли большевики, и учитель Минас бежал в Тавриз, но умер на том берегу Аракса.

Большевики зажгли зарю новой жизни. Лавку Исананца превратили в избу-читальню. Старший из Исананцев вместе с писарем бежали в Персию, и с тех пор о них ничего не слышно.

Сельский рассыльный Заки удрал в лес и больше не появился в деревне. Что с ним сталось — неизвестно. В прошлом году дети, собирая в лесу валежник, нашли в шалаше человеческие кости. Многие говорят, что это кости рассыльного Заки.

У дороги, ведущей к Верхнему полю, не доходя до мельницы, у большого орехового дерева Атананца, стоит дом Вандунца Бадина. Бадин больше не пасет стадо, и в доме у него никого нет. Дочь Адама недолго прожила после гибели сына. Вандунц Бадин остался один в своей старой хижине.

Глаза его слезятся, он плохо видит. Каждый день он приносит из лесу корзину валежника кому-нибудь из соседей, за это ему дают кусок хлеба, и так доживает он свои последние дни.

Когда ему становится невмоготу тащить корзину, он с упреком говорит:

— Боже, что мне сказать тебе, если я живу, а его нет…

Вечером он возвращается в свой опустевший дом, разводит огонь в очаге и ложится на циновку…

А на дворе по-прежнему бесшумно раскачивает свои ветви ореховое дерево Атананца над ветхой хижиной Вандунца Бадина…