Альпийская фиалка

АЛЬПИЙСКАЯ ФИАЛКА

Перевод П. Макинцяна

Вершина Кагаваберда круглый год закрыта тучами. Зубчатые стены замка теряются в белых облачных глыбах, среди которых чернеют одни лишь высокие башни. Издали кажется, будто на них разгуливает стража, охраняя крепко закрытые железные ворота замка.

Но когда ветер рассеивает тучи и лохмотья облаков расплываются в воздухе, тогда становится видно, что верх башни покосился, а поросшие травой стены наполовину ушли в землю. Нет никаких железных ворот, нет никакой стражи.

В развалинах Кагаваберда царит тишина. Только река Басут бушует в ущелье, шлифуя синий кварц своего узкого русла, тысячью волкодавов, грызущих свои железные цепи, воет под белой пеной.

Коршун и гриф свили себе гнезда на стенах. Едва заслышав звуки шагов, они с криками взлетают со своих гнезд и кружатся над замком. За ними подымается горный орел. Его клюв — кривая сабля, когти — остроконечные пики, а перья — точно стальной панцирь.

Единственный цветок расцветает на вершине Кагаваберда под развалинами среди камней — альпийская фиалка, цветок пурпурного цвета, со стеблем красным, как ножки куропатки. Когда тучи опускаются на мрачные стены замка, фиалка сгибает стебель и склоняет голову на нагретый солнцем камень. Пестрому жучку, купающемуся в цветочной пыльце, фиалка кажется качелями, а мир — багряным цветком.

Внизу, в ущелье, на другом берегу реки Басут ютятся несколько домов. По утрам из ердиков[1] подымается синей лентой дым и тает в облаках. Жарким полднем в деревне раздается крик петуха; какой-то старый крестьянин зевает в тени своего дома, чертит что-то палкой на песке, погружаясь мыслями в прошлое.

Медленно тянется время: и в деревне и наверху — в замке. Годы — словно сменяющиеся листья все того же дерева. Путаются воспоминания. Как прежде, шумит река, все те же камни, все тот же горный орел.

Сколько поколений прожило свой век у реки Басут, сколько людей расстилало заплатанный войлок, покрывало камышом свои жилища и каждой весной, когда на склоне Кагаваберда распускалась альпийская фиалка, гнало по откосам коз и овец, наполняло бурдюки сыром, а зимою грызло козий сыр и просяной хлеб.

Однажды в жаркий полдень три всадника поднимались по скалистому обрыву Кагаваберда. Не только по одежде, но и по посадке первых двух можно было догадаться, что это — городские жители, никогда не видевшие ни Кагаваберда, ни этих скал.

Третий всадник был их проводником. В то время как первые двое крепко держались за гривы лошадей, почти сгорбившись, чтобы сохранить равновесие, последний как ни в чем не бывало мурлыкал себе под нос песню, такую же меланхолическую и монотонную, как это пустынное ущелье, унылый обрыв и отдаленная деревня.

Первый всадник не отрывал глаз от стен. В его голове проносились легенды о замке, предания пергаментных летописей о днях княжеского владычества, о тех днях, когда кони в броне стучали копытами у железных ворот, когда ратники с пиками на весу возвращались после лихих набегов. Он видел и историков, певших им хвалу, слышал скрип камышовых перьев по пергаменту, топот тех древних коней. Как трудно ему подниматься по обрыву, по которому былые владельцы замка взбегали, как серны.

Они доехали до деревни. Первый всадник продолжал свой путь. Он искал старую дорогу и не замечал ни детей, игравших в золе, ни коз, удивленно провожавших его глазами, ни собак, кидавшихся лошадям под ноги.

Все имущество второго всадника, человека в фетровой шляпе, заключалось в остро отточенном карандаше и толстой тетради. Стойло ему приметить какое-нибудь лицо, красивый уголок или мшистый камень, как он сейчас же зарисовывал на бумаге то, что видел.

Первый всадник был археолог, второй — художник.

На лай собак из палаток вышли несколько человек и посмотрели в их сторону.

Напрасно проводник пытался отогнать собак плеткой. Они проводили всадников до самых стен замка, потом взапуски побежали обратно.

Камни замка как будто ожили и начали беседовать с археологом. Он подходил к каждому камню, нагибался, что-то разглядывал, измерял, записывал, ковырял ногой землю. Наконец, он взобрался на стену, высунул голову из бойницы и громко вскрикнул, увидев сверху вырезанные на камне письмена.

Проводник, который в это время, отпустив поводья, курил, сидя у стены, вскочил на ноги от его крика. Ему показалось, что человека в очках ужалила змея.

Художник зарисовал развалины стен и остроконечную башню. И лишь на минуту застыл карандаш в его руке, когда гриф, орел и коршун, вспугнутые звуком его шагов, шумно взлетели из гнезда и закружились над башней.

Лошади насторожились и жались друг к другу. Когда археолог закричал со стены, что обнаружил склеп князя Бакура, художник не понял его слов. Он следил за полетом птиц, за могучими взмахами их крыльев, смотрел на изогнутые кроваво-красные клювы. Какое-то страшное величие было в этом кружении.

Он даже не заметил, как его шляпа, соскользнув, упала на камень.

Крестьянин с заткнутым за пояс серпом, с головой, повязанной грязным платком, поднялся по скалистому обрыву, опираясь на палку, подошел к сидящему возле лошадей проводнику, спросил, кто эти приезжие и что они ищут среди развалин замка. Проводник сначала не нашелся, что сказать, но потом ответил, что в книгах написано, будто на вершине Кагаваберда зарыт в карасе[2] золотой клад.

Жнец призадумался, повел плечом и спустился к ущелью жать просо. Он шел, разговаривая сам с собою. Как было бы хорошо, если бы ему посчастливилось найти этот клад. Как часто сидел он на этом самом камне, который сдвинул человек в очках. Если б он раньше знал о кладе, золото давно звенело бы в кармане его архалука. Ах, сколько коров можно было бы купить… Занятый такими мыслями, он незаметно дошел до своего поля. Сняв чуху, он отбросил вместе с ней все ненужные мысли, принялся жать просо.

Возле камней замка расцвела альпийская фиалка — цветок пурпурного цвета. Археолог не замечал ни фиалки, ни травы. Его сапоги мяли зелень и цветы.

Мир был для него громадным музеем, где нет ничего живого. Он сорвал плющ, обвившийся вокруг камней, кончиком палки с корнем вырвал растущую в расщелинах камня фиалку, гладил рукой эти камни и счищал с надписей въевшуюся в них пыль. Зарисовав все, что понадобилось археологу, художник снова принялся рисовать развалины, гнездо орла, свитое между зубчатыми камнями, и альпийскую фиалку у подножия стены.

Они оставили замок после полудня. Перед тем как уйти, археолог еще раз обошел вокруг замка, сделал какие-то заметки в тетради и быстрыми шагами догнал лошадей.

На этот раз проводник ехал впереди. Если археолог думал о князе Бакуре и пергаменте историка, если художник вспоминал фиалки и прислушивался к шуму реки Басут, то проводнику мерещились свежий лаваш[3], сыр и мацони[4].

У первой же хижины он расседлал лошадей, стреножил их поводьями и через узкую дверь вошел внутрь. Проголодавшиеся лошади с жадностью уткнулись мордами в свежую траву.

У самого входа, возле очага, сидел маленький мальчик и пек в золе грибы. Появление незнакомых людей его смутило, и он не знал, что ему делать? убежать ли, оставив в золе грибы, или взять их с собой. Но когда близко послышались шаги босых ног его матери, мальчик осмелел и, достав из золы печеный гриб, положил его на камень очага.

Мать вошла, натягивая на глаза головной платок, направилась в угол жилища, достала две подушки и протянула гостям.

Проводник взял из сумки археолога коробку консервов.

— Мы голодны, сестрица, — сказал он. — Дай-ка нам мацони, если есть, да, кстати, приготовь чай. Сахар у нас есть.

Женщина подошла к очагу, отодвинула грибы и, нагнувшись, стала дуть на дымящийся кизяк. Платок упал с ее головы, и человек в фетровой шляпе увидел ее белый лоб, черные волосы и такие же черные глаза. Он не отрываясь смотрел на дымящийся очаг, на женщину, склонившуюся над золой. Где он видел такое же лицо, такой же высокий белый лоб и темные фиалковые глаза? Когда женщина поднялась, чтоб поставить на очаг треножник, и достала почерневший от дыма чайник, художник увидел совсем близко ее глаза и пепельную пыль от золы на бровях и волосах.

Сколько лет пронеслось с тех пор! Неужели может быть такое сходство! Даже очертания губ были те же.

Лицо кагавабердской женщины слегка загорело от солнца, но разрез глаз тот же, что у другой женщины. И такая же тонкая талия, такой же стройный стан.

Быстро и молча двигаясь, женщина готовила чай. Каждый раз, когда она нагибалась, выпрямлялась или ступала на циновку босыми ногами, на ее руках, как крохотные колокольчики, звенели серебристые пуговицы и тихо шуршало длинное, доходящее до пят платье.

Та женщина тоже носила шуршащие платья, но на ней, кроме того, было серое пальто и черная бархатная шапочка, а в шапочке — булавка с головкой оранжевого цвета.

Та женщина была далеко, далеко. Быть может, река Басут, сливаясь с какой-нибудь другой, достигала моря, на берегу которого он когда-то сидел вместе с нею на песке.

Проводник открыл вторую коробку. Археолог не отрывал глаз от скатерти и медной посуды. Мальчик съел свои грибы и устремил взгляд на блестящую жесть, выжидая, когда приезжие покончат с консервами. Проводник заметил этот взгляд и протянул ему жестянку. Мальчик начал ее трясти. Собака, отдыхавшая перед домом, проглотила кусок мяса и облизнулась. Тогда мальчик побежал показывать другим детям белую жестяную коробку — невиданную диковинку для жителей этих мест.

Женщина сидела у очага, часто подымала крышку чайника и смотрела на закипавшую воду. Она поправляла огонь, пододвигала кизяки ближе друг к другу и, прикладывая руку ко лбу, защищала глаза от дыма, который, подымаясь, как облако, выходил из щелей камышовой стены.

Эта женщина казалась человеку в фетровой шляпе жрицей, гадающей по клубам дыма над треножником.

Та, другая женщина никогда не ходила босиком, никогда не сидела у дымящегося кизяка.

Море колыхалось по утрам, как бронзовая лава, и омывало прибрежные камни.

Там, на морском берегу, сидела женщина в черной бархатной шапочке, чертила кончиком зонтика какие-то знаки на песке и тотчас же стирала их. Сам он держал в руках сухую веточку и ломал ее на мелкие кусочки; когда волны, бросая пену к их ногам, убегали обратно, они уносили с собой эти маленькие щепки.

Там, на морском берегу, женщина дала ему обещание, и мир тогда показался ему необъятным морем, с которым слилось его сердце.

Потом наступили иные дни. Как случайно и как резко разошлись их пути. В памяти остались лишь фиалковые глаза, серое пальто и кончик зонтика, которым она чертила на песке и стирала свои обещания.

Закипел чайник, запрыгала крышка. Женщина достала из корзины блюдца и расставила на скатерти разрисованные стаканы. Когда она нагнулась над скатертью, ее коса перекинулась через плечо. У женщины на морском берегу были короткие, стриженые волосы, белая шея и тонкая кожа, сквозь которую просвечивали голубые вены.

Прибежал мальчик с пустой консервной коробкой в руке.

В дверях стояла группа детей и разглядывала сидящих на циновке гостей. Радости мальчика не было предела, когда он получил и вторую коробку. На этот раз он никуда не убежал* Он уселся на циновке, мать налила ему чаю, а человек в фетровой шляпе положил в его стакан большой кусок сахару. Мальчик с удивлением смотрел на поднимающиеся пузырьки, потом опустил в стакан палец, чтобы отправить сахар в рот. Хотя горячий чай обжег ему кожу, он не издал ни звука, потому что тающий сахар был так вкусен! Археолог улыбнулся, вспомнив, очевидно, какую-то страницу из первобытной эпохи человечества. Женщина, доливая чайник, радостно улыбнулась шалости сына.

От человека в фетровой шляпе не укрылась эта улыбка, — она была ему так знакома… По-видимому, когда люди похожи друг на друга, то и улыбаются они одинаково. Верхняя губа женщины слегка задрожала, губы ее покраснели, как кровавые лепестки гвоздики, улыбка осветила ее глаза.

Художник быстро достал из кармана тетрадь, торопливо перелистал страницы с изображениями камней и барельефов, перевернул и страничку с гнездом орла и легкими движениями карандаша нарисовал женщину, сидевшую у огня, со взглядом, устремленным на камень очага.

Контуры ее фигуры были ему хорошо знакомы: его мысль часто обращалась к ним уже много лет подряд.

Только мальчик увидел рисунок на белом листе. Ему показалось, что белые листы человека в фетровой шляпе отражают все предметы, точно прозрачная вода родника.

Немного погодя лошади остановились перед шатром. Проводник надевал на них поводья, стягивал подпруги. Привязав сумку к седлу, он подошел к очагу проститься с женщиной. Она поднялась, быстрым движением опустила на лоб платок и кончиками пальцев дотронулась до его протянутой руки. Остальные последовали его примеру. Но с ними женщина простилась иначе: она прижала к своей груди руку и наклонила голову.

Человек в фетровой шляпе подарил мальчику серебряные монеты и погладил его по голове.

Лошади шли по скалистому обрыву Кагаваберда к Басутскому ущелью. Три человека спускались по обрыву, держась за поводья, и каждый думал о своем.

По обеим сторонам дороги цвели альпийские фиалки. Человек в фетровой шляпе нагнулся, сорвал цветок и заложил его между теми страницами тетради, где были нарисованы треножник и та стройная женщина.

Из-под лошадиных копыт вылетали камни и с шумом катились в ущелье.

В мыслях человека бушевало море, и это море выбрасывало к берегам то стриженую головку в черной бархатной шапочке, то женщину в длинном одеянии с длинными косами на спине, то полуразрушенные стены и у их подножия альпийскую фиалку — цветок пурпурного цвета.

Вечерело.

По той же дороге подымался человек. Серп блестел у него за поясом. Человек устал. Целый день он жал короткие стебли проса, и от этого у него ныла спина. Поэтому он подымался медленно, опирался палкой о камни и часто останавливался, чтобы перевести дыхание. Когда он останавливался, у него начинали дрожать колени. Это был тот жнец, которому проводник рассказывал о кладах замка. Со своего поля он видел всадников, и ему показалось, что их привязанные к седлам сумки наполнены кладом, в течение столетий лежавшим под камнем, под тем самым камнем, на котором он так часто сиживал, когда пас коз и овец в развалинах замка. Эта ли мысль его донимала или его томила усталость, но он был мрачен, как голодный медведь, вышедший на вечернюю охоту.

Дойдя до первого дома, он оттолкнул ногой собаку, выбежавшую, виляя хвостом, ему навстречу, вынул из-за пояса серп, швырнул его в угол и, поставив палку у очага, молча уселся на циновку.

Очаг дымился. В чайнике кипел чай. На подушке лежали два куска сахару.

Жнец еще не успел разуться и вытряхнуть из носков пучки проса, когда, позвякивая пуговицами и шелестя складками длинного платьявошла его жена. Сын вертелся возле нее, держа в руках пустые консервные коробки.

Мальчик побежал к отцу, чтобы показать ему свое богатство. Отец понял, что всадники, которых он видел днем, были здесь сидели на его циновке. Ласкаясь к отцу, ребенок протянул ему и серебряные монеты, которые подарил добрый дядя.

Отец грубо оттолкнул сына и отшвырнул коробки. Покатились коробки, покатился и мальчик. Но быстро вскочил на ноги и побежал догонять свое сокровище. Держа его в руках, он зарылся в подол матери и зарыдал. Отец смягчился, позвал сына, попросил показать монеты. Мальчик подошел к отцу, улыбаясь сквозь слезы и зажав монеты в кулаке. Потом он рассказал, что в кармане у гостя была какая-то вещь с белыми листами. Человек, который дал ему серебро, унес с собой на одном из листов изображение его матери.

Ревность, точно молния, зажглась в мрачном сердце крестьянина. Глаза его широко раскрылись он побледнел. Мать посмотрела на сына и вспыхнула г отец заметил на ее лице краску. Он вскочил, как разъяренный медведь, схватил волосатыми руками тяжелую палку, и через секунду палка опустилась на спину женщины.

Зазвенели пуговицы, взметнулись длинные косы. Чайник накренился на треножнике. Сломанный конец палки отлетел в угол. Женщина не закричала, она только скорчилась от боли. Держась рукой за спину, она вышла из хижины, чтобы дать волю слезам.

Мальчик бросился за ней, не выпуская из рук жестяных коробок, и зарылся в складки ее платья.

Муж, ворча себе под нос, поужинал просяным хлебом и, положив нод голову папаху, растянулся на циновке.

Потом на вершине Кагаваберда воцарилось безмолвие. Погасли огни очагов, наступила темная ночь. Собаки клубком свернулись возле жилищ. Овцы улеглись на траве. И женщина легла на циновку, укрыв мальчика войлоком.

Туча, как огромная улитка, сползла с вершины Кагаваберда к деревне.

Сырость окутала мох и камни, на шерсти спящих овец осела ночная влага.

Роса пала на лепестки альпийской фиалки. Опьяненный ароматом жучок спал в ее венчике, и ему казалось, что мир — это благоухающий цветник, альпийская фиалка.