Альпийская фиалка

ЛАР-МАРКАР

Перевод М. Геворкяна

Самое большое наслаждение в его жизни — поливать сады и поля деревни. Когда он, босой, с загорелыми ногами, шагал по краям канавки, выбрасывая из нее лопатой сорные травы и камни, чтобы быстрее и лучше текла в ней вода, — Лар-Маркару казалось, что опаленные солнцем поля и томящиеся жаждой деревья в саду молча ожидают его.

Очищая канаву от сора и пуская воду, он всегда следовал за бегущей ее струей до самого сада. Земля, иссохшая от знойных лучей солнца, местами уже давшая трещины, жадно впитывала желанную влагу, будто тысячами губ утоляла ненасытную жажду, из трещин с шипением вырывался раскаленный воздух.

Направив воду к деревьям, Лар-Маркар ложился в их тени рядом со своей длинной лопатой, и, пока вода доходила до деревьев, он дремал, полузакрыв глаза, затем вставал, пускал воду по другим канавам и опять шагал за водой.

В летнюю знойную пору, когда солнце стоит в зените, обжигая все своими лучами, когда собаки в тени домов тяжело дышат, высунув от жары язык, — в этот час вы всегда можете встретить на краю канавы Лар-Маркара с обнаженными до колен ногами, с белой повязкой на голове, с лопатой на плече.

— Лар-Маркар, точно аист, никогда не отходит от воды, — говорили про него крестьяне.

И на самом деле Лар-Маркар немного похож на аиста: ноги такие же тонкие и длинные, как у аиста.

Почти никто из крестьян не мог сразу перейти через широкую канаву, а Лар-Маркару достаточно было одного шага, чтобы очутиться на другой стороне.

На его загоревшем от солнечных лучей лице выступал заостренный нос, который, не будь у него поседевших усов, был бы похож на длинный клюв хищной птицы.

День и ночь проводя у канав, он следил за их чистотой, распределяя воду по деревне.

— Лар-Маркар, солнце опалило мое поле, надо скорее его полить, — жаловались крестьяне.

— Подожди, не горит, твой срок ведь только в пятницу, — отвечал Лар-Маркар.

Лар-Маркар не местный житель. Он пришлый. Лар-Маркар, подобно щепке, попавшей в волны мутных потоков, побывал на многих берегах, пока наконец последняя волна не забросила его вместе с внуком в это село.

Это было прошлой весной. Деревня наняла его поливщиком.

— Он посторонний, не имеет здесь ни родных, ни знакомых и будет справедливо распределять воду.

Когда впервые, обнажив ноги до колен, пустил он воду по канаве, а затем прошелся по ее берегу с лопатой на плече, какой-то деревенский шутник сказал:

— Глядите-ка на него, на этого беженца, глядите, как он похож на тощего длинного аиста.

И с того дня деревня прозвала пришельца Лар-Маркар[19].

Иные крестьяне пробовали обмануть поливщика: они пытались вне очереди направить воду на свои поля и сады. Но не дай бог, узнает об этих уловках Лар-Маркар: сейчас же начнет ворчать, кричать, бить лопатой о землю.

— Не приучайся к воровству, дитя, не приучайся, родимый, — засохнет твое деревцо, не принесет тебе хороших плодов!..

Таково было убеждение Лар-Маркара. И в минуты гнева он непременно вспоминал об этом. А если кто сомневался в правдивости его слов, он прибавлял:

— Недаром я дожил до стольких лет, — теперь уж не время мне лгать, не по годам это мне!..

Говоря это, Лар-Маркар внезапно как-то оседал, и голос у него начинал дрожать. Оставляя собеседника, он брал лопату и направлялся вдоль канавы, несмотря на то что часто это было и не нужно.

Он не уходил далеко. Отойдя немного, садился тут же у канавы и долгим взглядом смотрел на ровный, спокойный бег воды, на плывущую сухую солому, подхваченную течением.

Смотрел на травку, росшую на краю канавы, и в душе все постепенно успокаивалось.

В лунные ночи, когда деревня погружалась в тяжелый сон и прохлада покрывала свежестью поля, утомленные дневным зноем, в лунные ночи, когда в своем гнезде на высоком стройном тополе отдыхал аист, чтобы ранним утром, раскрыв широкие крылья, спуститься на болота, — в те лунные ночи до самого рассвета Лар-Маркар работал в саду.

Лунный свет озарял канаву, стальную лопату и длинными полосками ложился на землю. Листья айвового дерева отливали серебряным блеском. От ночного ветерка шелестели колосья. Лар-Маркар проходил по безлюдным пустынным полям и поил водой истомленные жаждой растения.

На рассвете крестьянин увидит свои поля уже орошенными, улыбнется и, нагнувшись, непременно помнет пальцами сырую землю, чтобы узнать, хорошо ли она всосала в себя воду и не слишком ли силен был напор воды.

Усталый после ночной работы Лар-Маркар ложился отдыхать под тополями, широко и спокойно раскинув руки и ноги. Тут же, неподалеку, валялись прошлогодние сухие, с дуплом, бревна.

И Лар-Маркар сам казался таким же засохшим тополем.

Но бывали дни, когда Лар-Маркар не работал.

— Не в настроении я сегодня, — говорил он обычно в таких случаях и наказывал поливать по очереди.

В такие дни он шел по краю канав до ближайшего оврага, где росли абрикосовые деревья. Здесь он устраивался под абрикосовым деревом или в тени какой-либо скалы, спокойно засыпал, повернувшись на спину и вытянув свои длинные ноги наподобие огромных ножниц. Казалось, будто кто распял его.

Сквозь ветви деревьев Лар-Маркар вглядывался в небесную синеву. Одно белоснежное облако, прозрачное и бесформенное, медленно плыло в небесной лазури. И Лар-Маркару тогда чудилось, что небо — это огромное корыто, полное воды, окрашенной синькой, а облако — забытое в ней белье.

Лар-Маркар не уставал наблюдать за облаком: как медленно оно плывет, меняет форму, то растягивает, то вновь стягивает края…

Но если бы Лар-Маркар мог хоть на миг забраться на облако, он увидел бы затерявшуюся за далекими горами свою родную деревню, свой абрикосовый сад, калитку, около которой лежал на земле разбитый кувшин, а в нем вода для кур. Бывало, каждый день, рано утром, жена, Лар-Маркара открывала двери курятника, откуда с кудахтаньем вылетали куры и бежали за ней до разбитого кувшина с водой, где старуха их кормила…

…Какая-то птица пролетела над ним, кружась в воздухе. И когда Лар-Маркар смотрел сквозь ветви деревьев на небо, его старчески слабым глазам виделось, будто птица играет с этой единственной тучей в небесной лазури…

Это было давно… Распустились уж синие цветочки льна, а в саду начал золотиться абрикос. Он пахал в поле, плуг в мягкой земле выворачивал борозды летней вспашки. Когда он повернул на вторую борозду, взор его упал на тропинку. Там, у шиповника, стояла его старуха и махала рукой.

— Эй, слушай, в деревне какая-то суматоха! — кричала ему она.

Лар-Маркар распряг волов, оставил плуг глубоко ушедшим в землю. А вечером усталые от дневной работы волы уже тащили арбу, нагруженную домашним скарбом, тащили ее неизвестно в какие дали, в какие края.

То были дни бегства, дни скитаний.

Скрипели день и ночь арбы на дороге, пыль стояла столбом, а по ней плелись растерянные, испуганные люди. Здесь, в дороге, смешались меж собой жители всех деревень, к каравану присоединялись новые толпы беженцев, расспрашивали друг друга об отставших родных, близких, о том, как долго им еще идти. Но никто не мог ответить на эти вопросы. От бесконечных сомнений, от неуверенности, от той неизвестности, которая ожидала их, люди приходили в еще большее смятение, становились беспомощными и окончательно терялись в этом вихре событий.

— Слушай, ведь я забыла накрыть камнем наш тонир, — сказала старуха с арбы.

Каждый раз, когда Лар-Маркар смотрел в сторону арбы и видел жену с внуком на руках, он невольно вспоминал своего сына.

— Устраивайся получше на арбе и почаще присматривай за Торосиком, смотри, как бы он не простудился.

А Торосик в объятиях бабушки то засыпал, то вдруг, просыпаясь, удивленно спрашивал его:

— Дед, а дед, а мы все еще едем?.. Как долго мы едем, дедушка!..

Не получая ответа от дедушки, Торосик обиженно надувал губы, насупившись смотрел на кур, привешенных к арбе вниз головами.

Арба скрипела долгие недели. На дороге день и ночь столбом стояла пыль. Все новые и новые места, все новые и новые реки и ручейки. Маркар пил их воду, но все не мог утолить свою жажду.

И как-то, остановившись отдохнуть в пустынной песчаной степи, они потеряли все: проснувшись, не нашли ни арбы, ни пары волов. Остались лишь кое-какие пожитки. От солнечных лучей загорело лицо Торосика, местами кожа шелушилась и сходила с лица.

Волосы старухи покрылись густым слоем дорожной пыли и стали какого-то грязного серого цвета. Маркар заметил, что несчастье провело новые глубокие борозды по лицу его жены.

В дни, когда Лар-Маркар объявлял крестьянам: «Я сегодня не в настроении» и в знойный полдень, растянувшись под абрикосовым деревом, сквозь его ветви вглядывался в небесную синеву; в дни, когда он глазами следил за белоснежным облаком, которое то исчезало совсем, то вдруг появлялось вновь; в дни, когда он наблюдал полет птиц, которые кружили и парили в небесной вышине и казались едва заметными черными точками, — в эти дни Лар-Маркар перебирал в памяти картины скитаний по южным песчаным степям, выстроенные в ряд шатры, а на шатрах разноцветные куски материи, которые изгнанники взяли с собой из далеких, покинутых ими, родных деревень. В степи росли кое-где деревья, которые напоминали Маркару большие метлы, всаженные черенками в песок.

— Даже ни одного камня не видно здесь, куда это нас привели они? — причитала жена Маркара, которая каждый вечер, ощупывая ключи от дома, с досадой вспоминала покинутые дома вещи. — Если бы я знала, взяла бы все с собой, — говорила она.

Однажды Маркар заикнулся было о сыне, но старушка залилась горькими слезами, судорожные рыдания подступили к ее горлу, и, вытирая передником глаза, она крепко прижала к груди Торосика. Маркар больше не заводил о нем разговора.

Прошла зима, но никто не заметил наступления весны. В песчаной степи зазеленели какие-то жесткие, усеянные шипами растения, они зазеленели и затем быстро засохли. Вместе с ними отошла и короткая весна юга. Песчаная почва снова обнажилась, огненнопламенные лучи солнца опаляли пустыню…

Однажды объявили мобилизацию и созвали из шатров трудоспособных людей работать на прокладываемой здесь дороге. День и ночь неустанно работали они, таская издалека камни и землю.

Каждый день тысяча лопат и кирок копали землю, прокладывая дорогу. Среди знакомых и односельчан работал и Маркар. Готовили щебень; когда солнце скрывалось за громадными каменными кучами и деревья отбрасывали длинные тени, люди возвращались в шатры, чтобы утром, на заре, снова выйти на работу.

Однажды вечером старуха захворала, жалуясь на сердце. Маркар вышел из шатра поискать камень, согреть его и положить на грудь старухи. Там, в деревне, всегда лечили таким способом. Поискал, походил, затем с пустыми руками вошел в шалаш.

— Куда мы с тобой попали, Маркар, даже камня нет! — простонала старуха. Больше она ничего не сказала.

Бывало, что в такие дни воспоминаний из сада доносился чей-либо крик: «Эй, Лар-Маркар, вода идет на убыль!» Лар-Маркар быстро вскакивал с места, хватался за лопату и торопился к истоку воды.

И никто в деревне не знал, никто не догадывался, что в то время, когда Лар-Маркар прочищал канаву от грязи, ускоряя тем самым подачу воды, — что в то время мысли его были далеко отсюда. Лар-Маркар мысленно переносился за тысячи верст от деревни, в те далекие южные края, в те безводные песчаные степи.

…Маркар снова превращал большие камни в щебень; снова работал вместе с другими. Но перед глазами все время стоял образ умершей жены, а одна неотступная мысль преследовала его: ночью украсть с дороги камень и поставить его на могилу своей старушки… Ведь песчаная почва обнажится, ветер снесет пласты песка, шакалы разроют могилу, растерзают труп…

На маленький песчаный курган надо положить камень, большой, тяжелый камень.

Как спокойно стало бы на душе!..

В своей жизни Маркар только дважды изведал побои: первый раз, когда он был еще ребенком, за то, что привязал метлу к хвосту собаки, и второй — после того как поставил камень на могилу своей старушки.

Он работал под палящими лучами солнца, разбивая камни, когда каких-то два человека подошли к нему.

— Вот этот старик? — спросил один из них другого, и, когда тот утвердительно кивнул головой, обитый гвоздями каблук солдатского сапога врезался в грудь старика; он упал, грудная клетка затрещала, зазвенела, подобно пустой бочке, из носу хлынула кровь. Тот вторично ударил сапогом в бок, а острый камень вспорол широкую рану на большом пальце руки.

Даже и теперь, когда Лар-Маркар, очищая лопатой канаву, смотрит на глубокий шрам на руке, волна гнева заливает его, пальцы судорожно сжимают ручку лопаты. Но гнев его быстро проходит, когда он вспоминает тяжелый камень на могильном кургане своей покойной жены.

На месте ли еще тот камень? Не источил ли его ветер, не украли ли его? Он бы многое дал тому, кто сумел бы ответить ему на эти вопросы.

…Когда сняли шатры и народ снова двинулся в далекий путь, в чужие, незнакомые края, Маркар также собрал свои пожитки и, взяв Торосика за руку, пустился в дорогу.

Маркар бережно нес на спине завернутые в платок жены абрикосовые косточки.

Там, далеко, в его родной деревне, цвело одно абрикосовое дерево с большими сладкими и душистыми плодами. Покидая родные края, старушка тщательно собрала и бережно сохранила косточки абрикоса, надеясь будущей весной, там, на далекой чужбине, рассадить перед домом абрикосовые деревья.

И когда отправились в долгий путь к далеким краям, у Маркара были лишь две желанные мысли: сберечь внука и посадить эти абрикосовые косточки в мягкую, плодородную землю.

Прошли годы. Маркар не нашел себе тихого убежища, где мог бы склонить голову, передохнуть от долгих скитаний и тяжелых невзгод. Подобно муравью, попавшему в бурный поток и хватавшемуся за соломинку, его кидало из стороны в сторону, но грозные волны сносили соломинку, а с нею и жалкого муравья.

День и ночь трудился, работал Маркар, лишая себя всего, отнимая от себя последний кусок хлеба, храня его для Торосика, который спокойно рос под его крылом.

Однажды Торосик с дедушкой поднялись на палубу парохода. С ними вместе было еще много других людей — много соседей, которые жили в шатрах в окрестностях Кавалая, работали в усадьбах, в портах, в городе и по ночам вспоминали о прошлых, давно ушедших днях и событиях.

Маркар был радостен и весел, совсем помолодел. А когда Торосик спросил: «Дедушка, куда нас повезет пароход?» — Маркар взглянул в бойкие, живые глазенки внука, узнал в них пропавшего сына и, сдерживаясь, чтобы не расплакаться, не зарыдать, ответил ему:

— На родину, милое дитя, на родину…

И этой стране Маркар не мог подарить ничего иного, кроме Торосика и абрикосовых косточек.

Качаясь по волнам безбрежного моря, пароход рассекал их, они убегали назад, снова смыкались и затем, с силой ударяясь о пароход, дробились на мелкие пенистые брызги.

С палубы Маркар глядел на береговую горную цепь, на остроконечные вершины, на которые мягко опускались белые тучи, — глядел долгим взглядом, тихо достал из кармана ключи от покинутого дома, на минуту крепко сжал в руке, потом размахнулся и бросил их в морскую пучину. И там, куда упали ключи, пошли маленькие круги, которые, постепенно расплываясь, исчезали. Набежала большая волна и скрыла то место, — ключи исчезли в бездне.

Лар-Маркар никому не сказал, почему, когда он впервые из окна вагона увидел снежную вершину Арарата, почему на его глаза навернулись слезы.

Здесь, в этой стране, должны были дать свои первые ростки косточки абрикоса.

…И если кто вне очереди поливал свои сады и поля, если кто воровал воду, Лар-Маркар, загораясь гневом, корил его:

— Не приучайся к воровству, дитя, не приучайся, родимый, — засохнет твое деревцо, не принесет тебе хороших плодов…

Если же кто сомневался в правдивости его слов, то Лар-Маркар всегда добавлял:

— Недаром я дожил до этих лет, — теперь уж не время мне лгать, не по годам это мне…

Конечно, в деревне немногие знали, как тяжела была жизнь Лар-Маркара, какие мучения он перенес.

А если он был расположен к кому-либо и хотел сделать ему приятное, то, улыбаясь, говорил:

— Подожди, подрастут мои абрикосовые деревья, я тебе подарю одно. Ты убедишься, как сладки, вкусны плоды на них. В этих краях ни у кого нет таких абрикосов, как у меня.

И в маленьких слезящихся глазах Лар-Маркара светилась большая радость, особенно когда весной во время распределения воды он проходил мимо школы и через щель забора видел играющих во дворе детей, а среди них и своего Торосика. Дети, резвясь, с веселыми криками бегали по двору, а Лар-Маркар с безграничной радостью в душе смотрел на них.

А немного дальше школы, там, перед домом, тянутся под палящими лучами солнца абрикосовые ростки…