Бастард Александра 3

Глава 1 // Часть 1 Великий раздел

Сатрапия Сирия, город Аузара, начало ноября 315 года до н.э.

Огромный прямоугольник военного лагеря вытянулся вдоль западного берега реки Евфрат, примерно в пятистах шагах от каменных стен города Аузара. Еще на подходах к нему хорошо видно, что одну из его сторон прикрывает русло великой реки, а три других отгорожены от потенциального неприятеля искусственным валом и рвом. По углам периметра возвышаются четыре боевые башни, и еще две на южном фасе сторожат главные ворота.

Прямо от этих ворот через весь лагерь тянется длинная широкая улица, а все пространство по обе стороны от нее занято квадратами светло-серых палаток с четким делением на синтагмы, хилиархии, таксисы и гиппархии.

Ровно посередине этот проспект переходит в центральную площадь с царским шатром и учебным ристалищем. Сегодня тут пусто: никто не бросает дротики и не гремит мечами, а вместо привычных лагерных звуков над площадью висит торжественная тишина. Эту грозную торжественность хорошо дополняют две тетрархии катафрактов, что выстроены в полном боевом облачении напротив царского шатра.

Кроме них, по обеим сторонам главной улицы почетным караулом стоят аргираспиды и тяжелые гоплиты. В полном вооружении они, словно великаны в начищенных шлемах, грозно провожают глазами небольшую группу людей, что следует от ворот к площади.

Я тоже слежу за этой группой, ведь это никто иные, как послы моего единокровного брата Александра, а точнее сказать, трех его самопровозглашенных покровителей. По моему предварительному указу их всех заставили покинуть повозки и спешиться еще у ворот, и теперь они идут пешком по пыльной дороге между двух шеренг лучших воинов нынешнего мира. Эдакий ненавязчивый психологический нажим: мол, смотрите получше, «дорогие гости», с кем вам придется иметь дело на поле боя.

«Пусть впечатлятся! — усмехаюсь про себя, глядя, с каким настороженным любопытством крутят головами послы. — Пусть посмотрят, авось спеси на переговорах у них поубавится».

Посланцы брата все ближе, и уже можно достаточно хорошо их рассмотреть, но толку от этого немного, поскольку из всех идущих я с полной уверенностью опознаю лишь уже знакомого мне афинянина Дионисия.

Конечно, у меня есть полный список посольства, но, так как я никого из них не знаю в лицо, то могу только догадываться, кто есть кто.

Словно подслушав мои мысли, Эвмен склонился к моему уху.

— Видишь вон того, самого крупного и плечистого, что идет рядом со знакомым тебе Дионисием? — Дождавшись моего подтверждающего кивка, он пояснил. — Это Селевк. Думаю, он вместе с афинянином представляет интересы Птолемея.

Мысленно соглашаюсь со своим премьером, но все же спрашиваю:

— Почему так думаешь?

— Был слух, что, оставив Вавилон, Селевк не присоединился к Антигону, — тут же пояснил Эвмен, — поопасался, что тот припомнит ему отсутствие в долине Габиены. Вместо Сард, он всплыл в Александрии, при дворе Птолемея.

Чуть усмехнувшись, он тут же добавил:

— У меня были сомнения в правдивости этих слухов, но теперь, видя Селевка рядом с Дионисием, я понимаю, что, как минимум, доля правды в них была.

Слова Эвмена, неожиданно, повели меня совсем в другом направлении.

«Странно, — задерживаю взгляд на фигуре Селевка, — несмотря на то, что История уже однозначно и необратимо сошла с прежнего курса, кое-что в ней по-прежнему остается неизменным».

Это слегка напрягает, потому что я хорошо помню, что в той Истории, которую я знаю, Селевк бежал к Птолемею в Египет, а затем, воспользовавшись поражением Деметрия в битве при Газе, захватил Вавилон и смог его удержать. Сейчас ситуация в корне иная, и Вавилоном владею я, а не Антигон, и проигрывать сражения я не собираюсь, но, как говорится, пути Господни неисповедимы! Тем более что налицо упертое желание Судьбы при каждом удобном случае скатываться обратно в прежнюю колею.

«А раз так, — мысленно делаю для себя пометку, — то за этим гигантом надо хорошенько присматривать, как бы он у меня за спиной вновь не прокрался в Вавилон».

Размышления не мешают мне слушать Эвмена, а тот все-также негромко продолжает перечислять:

— Вон тот седой, что выглядит старше остальных, — это Неарх. Верный пес Антигона! Здесь, без сомнений, представляет его интересы.

Такая жесткая категоричность в оценке настолько не присуща моему премьеру, что я, не удержавшись, бросаю на него удивленный взгляд. Эвмен же, сделав вид, что не заметил его, невозмутимо переходит к следующему послу:

— Видишь того, что помоложе, позади Неарха? Это Препилай, единокровный брат Кассандра. Думаю, чьи интересы он представляет, говорить не надо!

Понимаю, что на вопрос, чем бывший флотоводец Александра насолил главе моего правительства, я ответа не получу, и не упорствую. Если в этой неприязни кроется что-то личное и Эвмен не хочет рассказывать, то это его дело. Придет время, и я все равно узнаю.

В этот момент Эвмен прервался, тщательно разглядывая молодого человека, идущего последним.

— Этого, — все же начал он неуверенно, — я не знаю. Впрочем, была информация, что сатрап Фракии Лисимах вдруг решил включиться в борьбу и поддержать твоего брата. Говорили, что он отправил в Пеллу своего старшего сына Агафокла.

Эвмен бросил еще один оценивающий взгляд на посольство.

— По всему выходит, это он и есть, а та информация была верной.

Новость неприятная, но ожидаемая, поэтому я реагирую на нее спокойной иронией:

— Чем больше интересантов у противника, тем легче найти у них разногласия.

Моя реакция Эвмену понравилась, и он удовлетворенно улыбнулся. Я же продолжаю смотреть на идущее через весь лагерь посольство и вижу, что принудительный пеший променад принес именно тот результат, на который я и рассчитывал. Послы всю дорогу косились на бесконечную аллею из бронированной пехоты, а когда вышли на площадь, то с нескрываемым интересом уставились на замершие фигуры катафрактов.

Я знаю, что закованные в броню всадники на огромных лошадях в белых попонах производят сильное впечатление, и тот нескрываемый интерес, что читается в глазах моих «дорогих гостей», лишь еще раз подтверждает сей факт. И тут не надо обладать особой прозорливостью, чтобы разглядеть за этим озабоченным интересом плохо скрываемый вопрос: сколько же у Геракла такой конницы и пехоты?

Ответа на него они не получат, и, думаю, это добавит им неуверенности, а мне — козырей на предстоящих переговорах.

Посольство уже подошло достаточно близко и остановилось в трех шагах от трона. Все пятеро склонились в глубоком поклоне, а шестеро слуг, что несли дары, упали на колени. После моего разрешающего жеста все поднялись, и чуть вперед выступил Неарх.

— Великий царь Геракл, позволь мне донести до тебя слова, что наш повелитель и твой единокровный брат, царь Александр IV, хотел бы передать через нас своему возлюбленному брату. Позволь мне также вручить те богатые дары, что он шлет тебе.

Разрешающе киваю, и по сигналу Неарха слуги поочередно раскладывают передо мной: меч в позолоченных ножнах, кинжал с рукоятью, украшенной крупным рубином, несколько золотых украшений и три рулона дорогой шерстяной ткани.

Подарки меня мало интересуют, и я прохожусь по ним глазами лишь из вежливости, а затем возвращаю взгляд к Неарху: мол, продолжай, я слушаю.

Тот сразу же начинает с прежней торжественностью:

— Наш царь Александр IV и весь народ Македонии обращаются к тебе, Великий царь Геракл, с отчаянным призывом — хватит междоусобных войн, довольно зазря проливать кровь македонян и греков! Пришла пора братьям услышать друг друга и принести мир уставшему от бесконечных войн народу. Мы все наслышаны о твоей мудрости и великодушии…

Высокопарные слова сыпятся из Неарха, как из рога изобилия, и я не могу удержаться от иронии.

«И почему политики вспоминают о гуманизме и ценности человеческой жизни, только когда их хорошенечко припечет?»

Тем временем посол уже закончил с официальной частью и перешел, наконец, к сути:

— Царь Александр предлагает своему единокровному брату Гераклу честно разделить отцовское наследство! Без войны, без крови и насилия, руководствуясь лишь доброй волей, великодушием и преданностью заветам вашего Великого отца…

Слушая Неарха, представляю своего семилетнего братца, и в голове сразу же рисуется комичная картинка.

«Прям вижу, как семилетний ребенок сует свою пухлую ручонку в мешок и достает оттуда кубик с надписью „Македония“. „Это мне!“ — радостно вопит он и довольно кладет кубик рядом. Затем снова лезет в мешок и вытаскивает другой. „Фу, Персида! — он брезгливо кривит губки. — Это Гераклу!“ Потом еще раз и… „О, Греция — снова мне…!“»

Речь Неарха уже подходит к финалу, и я, наконец, слышу то предложение, о котором Эвмен говорил мне еще в Сузах.

— Наш царь Александр, — обведя взглядом стоящую за моей спиной свиту, зычно объявил Неарх, — вместе со всеми лучшими людьми Македонии предлагает тебе, царь Геракл, разделить земли и города Великого царства, исходя из уже сложившейся ситуации. Твой единокровный брат Александр моими устами сейчас говорит тебе: пусть владения наши разделит естественная граница по реке Евфрат. Все земли к востоку от великой реки, от ее впадения в Синус Персикус (Персидский залив) до самых истоков у Понта Евксинского (Черное море), отойдут под руку царя Геракла, а земли к западу примут власть царя Александра.

Изложенный Неархом план показывает мне, что предыдущий замысел моих «добрых друзей» разделить царство по реке Тигр явно скорректирован в мою пользу. Мне даже понятно почему. Это решение проистекает из тех реалий на земле, которые называются город Аузара. Именно поэтому и я, и Антигон так стремились занять его первым. Обладание этой крепостью определяло, кто будет контролировать среднее течение Евфрата, а значит, и то, по какой реке будет проходить возможная граница.

Всё потому, что оазис Аузара, как и сам город, находится на главной караванной дороге из Передней Азии в Вавилонию и Персиду. Он открывает переправу через Евфрат, и, по сути, тот, кто владеет этим местом, владеет воротами в Азию. Ещё Великий Александр, войдя в этот город, оценил все выгоды его географического положения и приказал укрепить его стены как форпоста на пути снабжения Великой армии.

Мои передовые отряды вышли к Аузару практически одновременно с конницей Деметрия. Дозорные разъезды Клита столкнулись с его передовой полусотней прямо под стенами этого города. Стычка получилась недолгой, но показательной. Десяток разведчиков из бактрийской агемы напоролся на тетрархию фессалийцев Деметрия и сразу же бросился наутек. Фессалийцы начали преследование и буквально за следующим же холмом напоролись на подготовленную засаду. Схватка была беспощадной, и разъезд Деметрия полег практически весь прямо на глазах жителей славного города Аузара. Этот маленький эпизод в большой войне лишил горожан последних сомнений, чью сторону им надо держать.

Город добровольно открыл ворота всадникам Клита, тем самым признав меня своим полноправным царем. После этого Антигону спешить стало уже некуда, и, по моим данным, он разбил лагерь под стенами города Халман, что когда-то в будущем получит название Алеппо.

Сей неприятный для союза диадохов момент, видать, и заставил их скорректировать свои аппетиты на более реалистичные. Мне, в общем-то, всё равно! Я не собираюсь идти с союзом диадохов ни на какие компромиссы, но хочу обставить это так, чтобы никто не мог обвинить меня в жадности и нежелании делиться с единокровным братом. Подобные обвинения плохо скажутся на моём имидже среди македонского воинства, а мне бы этого не хотелось.

Вижу, что Неарх уже закончил свою речь, и теперь всё посольство уставилось на меня, во все глаза ожидая ответа. Да что там посольство, я спинным мозгом чувствую напряжение, исходящее от замершей позади меня свиты. Кажется, в это мгновение весь лагерь замер в ожидании моего вердикта. Затих обычный лагерный гул, перестало греметь железо кузниц, и даже лошади катафрактов, и те перестали всхрапывать в ожидании царского слова. Ведь все понимают, что оно принесет им либо мир, либо новую войну.

Кажется, за десятилетия бесконечных сражений все эти люди, что находятся сейчас в лагере, должны были уже примириться с зыбкостью земного бытия, неизбежностью страданий и смертью, но, видимо, война для человеческой психики — такое противоестественное состояние, что привыкнуть к ней невозможно.

Это мимолетное ощущение всеобщего напряжения только усилило мою уверенность, что открыто отказывать посольству не годится. Такой поступок обязательно вызовет недовольство войска, пусть подспудное, пусть оно не пойдет дальше бурчания у костров, но, тем не менее, многие будут разочарованы.

Даже те, кто кроме войны не знают другого ремесла и не умеют ничего другого, кроме убийства других людей, даже они втайне осудят меня. Особенно македоняне! Гуруш постоянно трется у ночных костров, и я в курсе тех настроений, что царят в моем войске. В отличие от азиатской конницы, которой без разницы с кем сражаться и чьи города грабить, аргираспиды, другие македонские ветераны и даже греческие наемники не в восторге от возможной войны в Элладе. Они столько лет воевали на чужбине, видели столько чужих разоренных городов, что сама мысль принести своими руками войну на родную землю вызывает у них отторжение.

Мотнув головой, отгоняю ненужные сейчас мысли и обращаюсь к Неарху:

— Мне нравится миролюбие моего брата, но я не могу принять такое важное решение в одиночку. Дух моего погибшего отца, отвратившись изменой своих неверных друзей, отправил меня в этот поход. Он сказал мне: «Геракл, взойди на трон и верни величие царству моему!»

Вижу, как тяжелые морщины покрыли лоб легендарного флотоводца, и понимаю, что в каждом моем слове ему слышится отказ. Даю ему побыть в этом состоянии еще пару мгновений, а потом продолжаю:

— Вот только мой отец ничего не говорил мне о брате! Как быть с ним? Я должен спросить дух моего отца о том, как следует мне поступить.

Все пятеро послов, уже почти смирившиеся с отказом, теперь уставились на меня вопросительными взглядами: мол, и что дальше? Они не поверили ни одному моему слову о божественном вмешательстве Александра и восприняли мою предыдущую речь лишь как удобный повод для отказа. Теперь же ситуация вроде бы вновь изменилась, но они еще не совсем понимают, к чему я веду и что собираюсь предпринять.

Поднявшись с походного трона, я говорю настолько громко, чтобы меня услышали и катафракты, и шеренги почётного караула:

— Эту ночь я проведу в древнейшем храме города Аузара у алтаря Зевса Вседержателя, где дух моего отца обязательно явится и откроет мне свою волю. Тогда, завтра утром, я смогу ответить на предложение моего брата, царя Александра.

От тёмных стен веет холодом и пахнет сыростью. Если бы в другой жизни я собрался провести ночь в каменном мешке, то наверняка взял бы с собой спальный мешок, походный коврик и ещё много чего нужного и полезного в походных условиях.

К несчастью, в нынешней ситуации ничего подобного взять с собой я не мог. Согласитесь, человек, обвешанный матрацем и одеялами, мало похож на того, кто собирается бодрствовать всю ночь и общаться с богами. Поэтому с заходом солнца я уверенной поступью вошёл в храм древнего аккадского бога Ану, лишь в накинутом на плечи гиматии и с проникновенно-сосредоточенным выражением на лице.

Уже через час я понял, что погорячился. В тени толстых каменных стен храма даже днём не жарко, а ночью — так и реально холодно.

В который уже раз обвожу взглядом небольшое внутреннее помещение храма: десять шагов в одну сторону и столько же в другую. У дальней стены — алтарь, посвящённый когда-то аккадскому богу Ану, а ныне — олимпийскому владыке Зевсу. Говорят, Александр хотел поставить здесь мраморную статую своему настоящему, как он считал, родителю, но, видать, не успел или забыл. Впрочем, теперь это уже не имеет никакого значения.

В сотый раз меряю шагами пространство от стены до стены, с тоской поглядывая вокруг. В этом храме нет ничего, кроме возвышения жертвенного алтаря и монументальных каменных колонн из щербатого серо-бурого гранита. Даже сесть некуда, не говоря уж о том, чтобы лечь. Несмотря на усталость, у меня всё же хватает ума не ложиться на холодный камень пола. От такого отдыха запросто можно застудить почки или ещё что похуже, а болеть тут нельзя. Лечить-то некому!

Шагая из угла в угол, пытаюсь занять себя размышлениями.

«Ну, вот выйду я с рассветом к народу, — начинаю представлять завтрашнее утро, — и объявлю: „Этой ночью мой Великий отец сказал мне: как не может жить разрубленный пополам человек, так и единожды созданное царство не будет процветать, разделенное на части!“»

Тут я неожиданно задумываюсь, и впервые у меня появляются сомнения.

«И что я этим добьюсь? Допустим, я разобью армию Антигона, тем более что союзнички поддержали его больше на словах, а в Халмане, как докладывает разведка, пока собрано не больше сорока тысяч».

Развернувшись у стены и задумавшись, шагаю в обратную сторону.

«У меня всё равно останется два фронта: один на Балканах, другой в Египте, и начинать военную кампанию против любого из них без полного господства на море — глупость, ведущая к поражению. Значит, сначала надо будет построить флот. Сколько времени это займет?»

Остановившись, начинаю подсчитывать. В голове сразу же начинают всплывать исторические факты.

«Афиняне построили двести триер за год, римляне — чуть ли не тысячу за пару лет…»

Эти данные вызывают у меня большие сомнения. Трудно поверить, что без нормального инструмента, с литыми бронзовыми пилами, можно сотворить такое.

«Вон, одна петровская „Предестинация“ строилась два года, — тут же нахожу в памяти другие цифры, — а „Полтава“ так целых три. А ведь это уже начало восемнадцатого века, инструмент совсем другой, не бог весть что, конечно, но хотя бы железный и кованый!»

Я прекрасно помню, что размеры античной пентеры вполне сопоставимы с размерами этих двух кораблей, и это еще больше запутывает меня.

«Надо было раньше поинтересоваться местным кораблестроением, — с сожалением пеняю самому себе, — тоже мне капитан!»

Тут я согласен с самим собой, надо было проверить, насколько правдивы те данные, что хранятся в моей памяти, да и вообще посмотреть своими глазами на эти триеры и пентеры.

«Блин, вот же я оплошал-то! — неожиданно проникаюсь искренним сожалением. — Ведь никогда же не верил во все эти бредни с тремя и пятью рядами весел, а как представилась возможность посмотреть своими глазами, так даже не вспомнил!»

Сейчас, прожив уже больше восьми лет в этом времени, я понимаю, что никаких огромных кораблей, подобных тем, что рисуют в учебниках истории, построить тут невозможно, а значит, и приведённые древними историками цифры — полный вымысел.

Оставив эти ненужные сейчас размышления, я вдруг осознаю, что не продумал всё до конца.

«Отказ от соглашения, — неожиданно для себя проникаюсь пониманием, — не принесет мне успеха! Разгромив Антигона, я вынужден буду заняться флотом, тем самым дам противникам время на подготовку и поиск новых союзников. — Тут я вспоминаю про восточные провинции, и с досады не сдерживаю ругательства. — Чёрт! Пока я буду копаться в Малой Азии и готовиться к войне на море, у меня за спиной Чандрагупта оттяпает Гандару и прочие верхние сатрапии. Я же ничего не смогу ему противопоставить, поскольку буду связан по рукам и ногам грядущей войной на Балканах и в Египте».

Конечно, можно будет проделать тот же финт, что и Селевк в той Истории, что я знал, — продать Чандрагупте земли, которые не в состоянии удержать, и полностью сосредоточиться на конфликте с диадохами.

«Можно, — тяжело вздохнув, вновь делаю шаг, — но тогда на мечте о Великом царстве от Индии до Адриатики тоже можно будет поставить крест!»