Бастард Александра 3

Глава 17

Сатрапия Кария, город Моболла, 18 мая 313 года до н. э

Вскинув взгляд к небу, фиксирую положение солнца.

«Примерно на полпути к зениту, — делаю нехитрый расчет, — значит, ориентировочно, часов десять-одиннадцать. Пора начинать!»

Действительно, оба войска выстроены и готовы к бою. На другой стороне долины, примерно в пяти-шести сотнях шагов, вытянулась линия противника. Мне хорошо видно, что особыми изысками Асандр страдать не стал и выстроил свои порядки, можно сказать, классическим образом. В центре, так же как и у меня, — полноценная, в восемь таксисов, фаланга. На левом фланге — гипасписты Деметрия, на вскидку около четырех тысяч. В тылу у них еще тысяча тяжелых гоплитов, скорее всего, тоже антигоновского сынка.

Справа — сам Асандр со всей своей разномастной конницей, включая его личную агему в три сотни панцирных гетайров, — где-то около трех-четырех тысяч. За ними — еще две тысячи киликийской пехоты, а впереди фаланги — рваная цепь родосских лучников, на глаз от пятисот до семисот стрелков.

Всего по предварительной прикидке у Асандра с союзниками около двадцати восьми тысяч. Войско вполне сопоставимое с моим и даже выстроено как отражение в зеркале. Другое дело, что мое все же немного побольше, да и в коннице почти двукратное превосходство. Ну и, само собой, качество самого войска у меня значительно выше.

Насколько я знаю, у Асандра очень много новобранцев, нанятых буквально в последние месяцы, а как говаривал генералиссимус Суворов: «За одного битого двух небитых дают!» По такому счету мне можно вообще ни о чем не беспокоиться, но я не обольщаюсь, поскольку македонская фаланга тем и хороша, что в нее хоть обезьяну поставь, и та справится.

Это я к тому, что, какой бы рыхлой по составу ни была фаланга, пока каждый лохос (ряд) спереди и сзади сцементирован опытными лохагами, это все равно неприступная крепость, о которую можно и лоб расшибить. Поэтому брать эту твердыню штурмом я не собираюсь, а намереваюсь в полной мере использовать свое превосходство в коннице.

Для этого я сконцентрировал три конные гиппархии на левом фланге; еще одна растянута по центру вместе с лучниками Пириама, а справа оставлена только персидская гиппархия Андромена. Катафракты и слоны сегодня в тылу и ждут своего часа позади всех войсковых шеренг.

Чувствую, как взгляды всех тридцати двух тысяч моих воинов уперлись мне в спину. Все ждут моего сигнала к началу битвы, и я не затягиваю их ожиданий. Взмахом руки отправляю лучников Пириама вперед.

Растянувшись цепью по всему фронту, лучники и арбалетчики двинулись навстречу противнику. Уже на трехстах шагах их встречает дождь стрел врага, но, закрывшись деревянными щитами, они идут на сближение, почти не отвечая. Задача проста — зачистить поле от вражеских стрелков, и они действуют четко в рамках заданной цели. Под непрерывным потоком стрел они сокращают дистанцию до ста пятидесяти шагов, и только после этого накрывают противника общим прицельным залпом. Арбалетные болты бьют избирательно и точно, а град стрел дополняет эту избирательность эффектом массовости.

Моих стрелков почти в два раза больше, и количество вкупе с высочайшим темпом стрельбы дают мгновенный эффект. Цепь родосцев начинает редеть с такой быстротой, что напуганные потерями они беспорядочно отходят, просачиваясь в тыл сквозь неплотные шеренги фалангитов.

«Первая фаза выиграна за явным преимуществом!» — позволяю себе немного иронии и, повернувшись к Энею, даю команду:

— Начинай атаку конницы!

Тут же на сигнальную мачту взлетели два черных треугольника, означающие атаку первой линии кавалерии по всему фронту. В ответ мгновенно завыли трубы, и под их надрывный вой пошла вперед конница.

На нашу режущую уши какофонию незамедлительно ответили трубы врага, и фаланга противника с грозным шорохом уплотнила строй и ощетинилась сарисами. То же самое сделали гипасписты Деметрия на своем левом фланге, а на правом — навстречу бактрийской агеме Клита — пошла тысяча карийских всадников.

У Клита в первую атакующую бактрийскую агему отобраны только ветераны, и потому маневр ложного бегства выполнен на отлично. На двухстах шагах бактрийцы сделали общий залп и, накрыв врага лавиной стрел, уже на сотне шагов развернули коней вспять. Потеряв скорость на развороте, они подпустили противника почти вплотную, но, удержав дистанцию в двадцать-тридцать шагов, повели его за собой.

Набрав ход, бактрийские сотни начали все больше и больше забирать вправо, подставляя идущую за ними погоню под фланговый удар.

Я слежу за перипетиями сражения со своего походного кресла. Откинувшись на спинку и положив ноги на барабан, напоминаю самому себе фигуру Бонапарта под Бородино.

«Не хватает только треуголки!» — иронией пытаюсь сбить нервный накал и старательно демонстрирую полнейшую невозмутимость. Моя расслабленная поза должна говорить всем: «Спокойно и без нервов, делайте все так, как вас учили. Ваш царь абсолютно уверен в победе, и Олимпийские боги на нашей стороне».

Чуть позади, справа, стоят Эней с Патроклом. Слева два воина держат мое личное знамя и значок с золотым двуглавым орлом. Сразу за ними — трубачи и с десяток гонцов, готовых сорваться с места в любой момент. Немного в стороне от них Арета с Гурушем буквально висят на удилах Аттилы. Возбужденный шумом боя жеребец явно не желает брать с меня пример и скрывать эмоции. Он без всякого пиетета к Арете и Гурушу открыто демонстрирует свое желание броситься в бой. Арета еле справляется с ним, и даже пытающийся успокоить его Гуруш не сильно помогает. Аттила все время нервно грызет удила и, норовя взвиться на дыбы, косится злыми глазами на снующих вокруг него людей.

Отдав команду к атаке, я пока ни во что больше не вмешиваюсь. Как говорится, старт дан, и на данном этапе мои командиры способны сами решать, когда и как вводить в бой свои подразделения. Словно в подтверждение правильности моего поведения, под вой труб и шелест затрепетавших на ветру знамен, Клит повел в атаку две свои оставшиеся агемы. Его удар нацелен на увлеченных погоней карийцев, чей подставленный фланг просто напрашивался на это.

Увидев летящую им в бок вражескую конницу, карийские всадники немедленно прекратили преследование и начали разворачиваться против неожиданно появившегося нового противника. Две конные лавы, набирая ход, устремились друг на друга, но в этот раз никто уже не отвернул, и тысячи всадников сшиблись в лобовом ударе.

Кавалерийская атака, несмотря на кажущуюся простоту и грубость, — дело тонкое, требующее точного, почти ювелирного расчета. Экзарм эту истину вбивал нынешним моим гиппархам еще в те времена, когда они только-только в седле учились сидеть. И вот сейчас я вижу, что школа не прошла даром. Маневр трех своих агем Клит провел безукоризненно. Лошади карийцев уже изрядно подустали в погоне и, повернув против нового врага, не могут так же быстро набрать ход, тогда как бактрийцы летят во весь опор. Если к этому еще добавить, что кони бактрийцев выше и мощнее, а сами всадники сидят в седле и упираются в стремена, то шансов устоять против них у противника нет никаких.

Под грохот железа и ржание коней столкнулись и мгновенно смешались две конные лавы. Буквально пара мгновений упорной, яростной сечи — и карийцев уже начали теснить. Эти бедолаги еще не встречались с подобным врагом. Стоящие в стременах бактрийцы возвышаются над ними как титаны, и их мечи рушатся им на головы сверху вниз и с такой силой, что те валятся с коней, даже приняв удар на щит.

Еще несколько минут боя, и остаток карийской тысячи уже начал заворачивать коней, но сегодня, явно, не их счастливый день. В этот момент им во фланг ударили те, кого они еще совсем недавно так азартно преследовали. Бежать стало некуда, и схватка мгновенно переросла в безжалостное избиение.

Видя такое дело, Асандр сам повел всю свою оставшуюся конницу на помощь попавшим в засаду карийцам. Это было ожидаемо, и навстречу ему я тут же посылаю гиппархии Борея и Полисфена.

В это время в центре сомкнувшиеся ряды фалангитов противника так и не дождались лобового удара конницы. Первая агема Тесея, вытянувшись в линию, остановилась буквально в тридцати шагах и начала безнаказанно расстреливать фалангу. Вскоре к ним подтянулись вторая и третья агемы, довершая обстрел с чуть большей дистанции и по навесной траектории. К ним с азартом подключились пешие лучники, и на головы фалангитов, не имеющих ни шлемов, ни брони, посыпался настоящий смертоносный град.

То же самое на правом фланге проделала конница Андромена с гипаспистами Деметрия. Правда, те терпеть безнаказанный обстрел не стали и сходу пошли в контратаку.

Первая персидская агема Андромена, не принимая боя, начала отходить вместе с пешими лучниками и арбалетчиками. Отступая, всадники, не переставая, осыпают пехоту врага стрелами, и та, стремясь уменьшить обстрел, перешла на бег. Конница и лучники тоже припустили назад, при этом забирая все время влево и освобождая линию атаки для аргираспидов.

Слышу, как нервно и зло захрапел Аттила, показывая, что ему не терпится в бой, но я не тороплюсь. Все идет по плану, и мне нет нужды пока лезть в схватку. Перевожу взгляд на правый фланг и вижу, что таксиарх аргираспидов Камилл тоже демонстрирует железобетонные нервы.

Плотные ряды его подчиненных не трогаются с места вплоть до того момента, пока дистанция до бегущего навстречу врага не приближается к ста шагов. В этот миг начинают дробно рокотать барабаны, и аргираспиды делают первый шаг так, словно это один многорукий стальной монстр двинулся на врага. Барабаны наращивают ритм, и ровные шеренги воинов убыстряют шаг, как на учебном плацу. Вот до врага остается буквально пара десятков шагов, и Камилл орет так, что даже я его слышу:

— Серебряные щиты, за мной! — с бешеным ревом он переходит на бег, и две тысячи его воинов под раскатистое «а-ла-ла-ла» срываются за ним как неудержимая лавина.

Гипасписты Деметрия уже пробежали почти пятьсот метров с тяжелыми щитами и оружием. Для них это дело привычное, но все равно дыхание уже сбилось, а плотность рядов расстроилась. Это дает дополнительное преимущество аргираспидам, которые и без всякой форы могут порвать любого.

Первые шеренги столкнулись под грохот щитов, и растянувшиеся от затяжного бега порядки гипаспистов не выдержали сокрушительного удара. Их фронт порвался сразу в нескольких местах, и короткие копья аргираспидов заходили тысячами смертоносных уколов. Щитоносцы Деметрия тоже не дети, но с аргираспидами в таком бою им не равняться. Те только наращивают натиск, а на действия гипаспистов тяжелым камнем навалилось все сразу: и сбитое дыхание, и усталость, и расстроенность порядков. Уступая давлению, они начинают отходить, еле успевая сплачивать свои редеющие ряды.

Деметрий видит все не хуже меня и понимает, что в такой ситуации надо либо отступать, либо вводить свежие резервы, и чем быстрее, тем лучше. По тому, как под звук флейт двинулись вперед шеренги тяжелых гоплитов, понимаю, что Деметрий выбрал второй вариант.

«Ну вот, кажется, и всё! — Мысленно ставлю точку, глядя на идущих в атаку греческих наемников. — Последние резервы противника брошены в бой».

Повернувшись к Патроклу, показываю ему на наступающие порядки Деметрия.

— Что-то наши гоплиты застоялись, не пора ли им тоже заняться делом!

— Все понял, мой царь! — хищно оскалился македонянин. — Сейчас сделаем!

Запрыгнув в седло, он хлестнул коня и умчался к стоящим шеренгам резерва. Буквально через минуту оттуда послышалась ударная барабанная дробь, и под четко выбиваемый ритм две тысячи панцирной пехоты двинулись навстречу противнику.

Битва складывается так, что хоть в классические анналы заноси. Фаланги, как нашего, так и вражеского войска, продолжают стоять на месте, тогда как судьба сражения решается на флангах. Со стороны противника это явный тактический проигрыш, ведь у него фаланга — это большая половина войска, и без нее фланги Асандра почти полуторакратно уступают моим в численности. Почему же их фаланга не атакует, ведь она подвергается жесточайшему обстрелу, и это, казалось бы, единственный выход? Это так, но не совсем! Ведь македонская фаланга — это бастион, неприступная крепость, а в любой крепости самые важные части — это фундамент и неподвижность. Стоит только крепости сдвинуться с места, и ее стены рассыпятся. Примерно так же обстоит дело и с фалангой, особенно с плохо обученной. Сохранить порядок и неприступность она может только держа оборону, а в движении мгновенно начнут образовываться разрывы в строю. Это знаю не только я, но и командиры вражеской фаланги. Они рассчитывали, что я буду атаковать их порядки, а никак не наоборот. То, что происходит сейчас, путает им все карты и не дает принять никакого решения. Стоять под обстрелом и нести потери — плохо, но атака может вообще привести к разгрому. Ведь они понимают: двинувшись вперед, им придется иметь дело не с конными и пешими стрелками, а с такой же равноценной фалангой, стоящей напротив. Держать чужую атаку со своими новобранцами они еще могут, но атаковать самим, да еще более опытного и стойкого противника, — это, чистой воды, самоубийство.

В таких условиях таксиархи вражеской фаланги предпочитают выжидать, и я тоже не даю команды своим фалангитам идти вперед. Противник терпит обстрел и ждет моей атаки, а ее нет и не будет. Моя фаланга стоит на месте и будет стоять, сковывая центр врага только одним своим невозмутимым присутствием.

Чтобы развернуть в свою пользу эту невыгодную для него ситуацию, Асандру необходимо разгромить меня хотя бы на одном из флангов. Тогда он смог бы отогнать обнаглевших лучников, безнаказанно расстреливающих стоящую пехоту, и этим вынудить меня атаковать его центр. Только вот беда — у него уже нет резервов, и бросать в бой ему больше некого. Даже более того, с каждой минутой боя качественное и количественное превосходство моей пехоты и конницы сказывается все больше и больше.

Я вижу, что ход сражения, словно весы богини Фемиды, замер в состоянии равновесия, и сейчас достаточно одной капли, чтобы склонить чашу весов на чью-либо сторону. В отличие от противника, у меня такая капля есть, и даже две. На правом фланге еще не задействованы две агемы из гиппархии Андромена, а в тылу стоят истомившиеся от безделья катафракты.

Поднявшись с кресла, даю команду Энею на атаку Андромена, а сам подаю знак Арете. Та схватывает на лету и орет на заскучавших оруженосцев:

— Броню и оружие царю!

Те, разом очнувшись, стремительно подскакивают ко мне и начинают уже ставшую привычной процедуру. Кольчужный чулок на левую ногу, второй на правую. Оба крепятся ремнями к поясу, затем через голову натягивается длинный, чуть выше колен, хауберк. На него — композитный пластинчатый доспех, на голову — мягкая войлочная шапка, на нее — койф, а сверху уже кованый шлем. Далее идут наплечники, налокотники, наколенники, наручи, поножи и перчатки. В это же время на мне затягивают пояс с мечом, и, выдохнув, я бросаю еще один взгляд на наш левый фланг.

Там сейчас рубятся почти семь тысяч всадников с обеих сторон, и мало что можно разобрать, но кое-что уже становится очевидно. Мне хорошо видны ряды вражеских всадников в блестящих панцирях и шлемах, что вклинились в ряды парфянской гиппархии Полисфена. Опознать этих щеголей нетрудно — это личная агема Асандра, состоящая из панцирных гетайров.

«Ну вот и место приложения силы наметилось!» — с удовлетворением отмечаю про себя, а вслух командую:

— Коня!

— Коня царю! — орут в голос оруженосцы, и Арета с Гурушем вдвоем пытаются совладать с Аттилой.

У них плохо получается, и, скорее, жеребец тянет их за собой; благо, почувствовав роковую минуту, Аттила сам торопится ко мне.

Принимаю поводья, и Аттила тут же получает железной перчаткой по морде.

— Не балуй! — рявкаю на разошедшегося жеребца, и тот, обиженно всхрапнув, все же ненадолго замирает.

Знаю — надолго покорности у Аттилы не хватит, — и делаю все быстро. Правая нога в стремя, и толчком закидываю свое сильно потяжелевшее тело в седло. Поправляю юбку хауберка, затягиваю ремень шлема и на автомате проверяю выход меча из ножен и наличие притороченного к седлу чехла с булавой.

«Все на месте!» — еще один вдох полной грудью, и протягиваю правую руку. Один из оруженосцев вкладывает в нее длинное копье, а второй крепит мне на левое предплечье небольшой треугольный щит.

Не оборачиваясь назад, чувствую, как позади меня выстраиваются оруженосцы, за ними — телохранители, Арета и группа знаменосцев. На ветру развиваются два флага: мой личный штандарт с золотым двуглавым орлом на красном поле и флаг катафрактов с черным единорогом. За этой группой, расширяющимся клином, строятся три сотни катафрактов, и уже как основание этого треугольника встают еще пять сотен оруженосцев.

Выдерживаю пару лишних мгновений и, дождавшись, пока Зенон займет позицию на полкорпуса позади меня, вскидываю вверх руку с копьем:

— За мной! Урааааа!

Разинутый рот застывает в крике, а Аттила берет с места в карьер и сходу выигрывает у Зенона и телохранителей пару корпусов. Я знаю — Аттилу сейчас не удержать и не догнать, — и, отрываясь от телохранителей, мой верный конь в очередной раз подвергает жизнь царя ненужному риску. Но ничего не поделаешь, я сам выбрал себе эту бешеную зверюгу.

Пригнувшись к шее Аттилы, несусь вперед, и в прорези забрала стремительно укрупняется в деталях бушующая впереди битва. Вот тысячи всадников сжимаются до одного гетайра, рванувшего мне навстречу. Тело прикрыто щитом, меч поднят в замахе, и острие моего копья с разгона влетает прямо в центр щита. Копье с треском ломается пополам, но удар так силен, что противник валится на землю, а выскочивший из-под него конь грудь в грудь сшибается с Аттилой. Два жеребца вскидываются на дыбы, и вражеский коняка, проседая на задние ноги, валится прямо на своего всадника.

Моя ладонь уже сжимает рукоять булавы, и ее железный шар обрушивается на щиты вокруг. Что есть силы в щит справа, и тут же с разворота в такой же слева. Не успеваю увидеть результат, а Аттила уже уносит меня вперед. Своей мощной грудью он расталкивает толпящихся перед ним коней, как ледокол неокрепший лед. Хорошо было бы дождаться телохранителей, но останавливаться нельзя. Тут движение — это жизнь в самом прямом смысле слова. Стоит остановиться, и враг насядет отовсюду, а пока Аттила идет вперед, оставшиеся позади уже не дотягиваются до меня.

Я верю, что за мной в прорыв идут телохранители, Зенон и другие катафракты. Они рано или поздно догонят, но в любом случае оттягивают на себя тех, кто может ударить мне в спину.

Шаг Аттилы замедлился, и впереди меня вырастают два всадника в бронзовых шлемах. Злые глаза над верхней кромкой щитов, вскинутые в замахе мечи. Бах! Принимаю один удар на щит, а моя булава впечатывается в подставленный щит другого. Тот от удара съезжает набок и, взмахивая руками, пытается усидеть на конской спине. Достаю его снова, и шипастый шар булавы оставляет вмятину на бронзовом шлеме. Враг летит под копыта, но и мне достается с другой стороны.

Звяк! Звяк! Пропускаю два удара подряд: колющий под ребра и второй — сверху в плечо над щитом. Панцирь держит укол в бок, а наплечник спасает мое плечо. Греческий ксифос слишком легкий, и это мое счастье. Будь у гетайра что-нибудь потяжелее, кость бы точно сломал.

Зенон уже рядом со мной; его щит принимает предназначенный мне удар, а меч обрушивается на голову врага. Слева и справа катафракты теснят тяжелую конницу Асандра, и вместе с ней откатывается назад и весь его правый фланг.

Еще пару минут это хоть как-то напоминает упорядоченное отступление, а затем превращается в повальное бегство. Разом рушится строй, и каждый спасается как может. Повернув коней и нахлестывая их что есть силы, разноплеменная конница Асандра бросается наутек.

На другом краю битвы фланговый обход гиппархии Андромена вынудил тяжелую пехоту Деметрия начать отступление, но страх оказаться в окружении окончательно сломил их волю к сопротивлению. Паника, как пожар, прокатилась по еще сражающимся рядам пехоты, и всего мгновение назад стойко стоящие воины, побросав оружие, бросились спасаться бегством.